Почти не сумасшедший человек

К четырем часам вечера Ким побывал в местном статистическом бюро, двух церквях, пастор одной из которых предположительно поддерживал приятельские отношения с Грегором Зайделем, в министерстве юстиции и земельной аграрной палате. В перерывах между посещениями он просматривал скрипты интервью Зайделя и пресс-конференций: нигде не сообщалось ничего нового, все стороны заявляли, что обладают единственно объективным видением ситуации и совершенно беспристрастны и спокойны, а поэтому способны на максимально полный и взвешенный анализ. Отчего никто при этом не был способен на удовлетворительные ответы журналистам, оставалось загадкой. Ким раздраженно качал головой и шел на следующую встречу. Вечером он снова встречался с коллегами-журналистами. Как водится, они не могли говорить ни о чем другом и охотно делились друг с другом новыми слухами — рассчитывая при этом, что остальные тоже не будут молчать. Разговор вертелся то вокруг неожиданно наполнившейся предвыборной кассы — и все дружно подтверждали, что даже самое поверхностное расследование подтверждает существенные расходы на внешнюю и медийную рекламу, полиграфическую продукцию и так далее, о чем в самом начале речи вообще не шло. «Нужно ждать заключений финслужбы», — соглашались коллеги Кима. Можно было попробовать и сунуть нос в отчеты до их официальной публикации, размахивая журналистским удостоверением, но это требовало значительных усилий, не гарантировало успеха и могло настроить против особо ретивого товарища чиновников из других ведомств. — Кстати, можно проследить, кто сдаст декларацию первым, это тоже может оказаться симптоматичным, — предположил кто-то. Ким хмуро посмотрел на говорившего и уткнулся в комм. — Вообще можно добиться вето на публикацию отчета? — под нос себе пробормотал он. — В большинстве законодательств такая возможность есть, если знать, куда смотреть. — Наверняка этим усердно пользуются некоторые вполне определенные сенаторы, — невинно заметили с другой стороны стола. — Несомненно, — вежливо улыбнулся Ким, — в частности, потому, что жаждут вложить в руки врагов смертельное оружие. Рядом с ним засмеялись, его хлопнули по плечу, Ким шутливо отмахнулся и продолжил поиск. Он оказался прав, такая норма действительно существовала, но ее при желании можно было ограничить: для этого достаточно было меценату не захотеть разглашения своей анонимности. С другой стороны, это не отменяло проверки легальности финансов — в таком случае, анонимность мецената все равно сохранялась, если средства оказывались в «серой» зоне. Сами вопросы финансирования предвыборных кампаний не особо интересовали журналистов. Как правило, это были скучные, утомительные исследования, требовавшие огромных профильных знаний — читай привлечения многих экспертов, а после них еще и независимых оценщиков; эти исследования занимали много времени, не всегда приводили к желаемым результатам, и скандалы из них получались не менее скудные. Другое дело разнюхать, где политика лечат от алкогольной или наркотической зависимости, какие правонарушения он совершал в свою бытность государственным чиновником, где учится его внебрачная дочь и куда он пристроил свою любовницу. Последнее было особенно привлекательно: с этого могли поживиться и респектабельные политические журналисты в прайм-тайм, и бульварная пресса. Навскидку Ким мог вспомнить несколько региональных скандалов, связанных именно со второй семьей политика: они не стоили карьер — вовлеченные в них люди все равно всплывали если не на ведущих, так на второстепенных ролях точно и даже не всегда разводились с супругами, но если политики участвовали при этом в выборах, то проигрывали с треском. Вполне закономерно, не всегда справедливо, и все под прикрытием сомнительной общественной морали, охотно закрывавшей глаза на проступки кумиров последнего часа и не прощавших малейших прегрешений уже лишенным общественного снисхождения людям. Ким был не против закопаться поглубже в эту тему: он уже сообщил своему куратору, что некоторые факты в предвыборной биографии свежеизбранного Зайделя представляются несколько сомнительными, если не сказать больше, и что эти изыскания вполне могут оказаться плодотворными. Он сослался на неких «финансовых экспертов», охотно обсуждавших резвость имярек с циничным смешком, намекнул на значительность этих самых экспертов и их крайнее нежелание быть запачканными упоминанием в одном ряду с этими конкретными выборами — это было встречено по другую сторону связи не без скепсиса, но у Кима уже сложилась репутация везунчика, способного правдами и неправдами пробраться если не на самую вершину пирамиды, то на ее служебные этажи точно, быстро соображающего и добротно обрабатывающего те сведения, которые попадали ему в руки. Куратор пообещал обсудить это с вышестоящими и уточнить, хорошо ли это вписывается в текущую политику канала, но позволил себе заметить, что из этого вполне может получиться интересный, ироничный и содержащий некое предостережение репортаж. Ким собирался разоблачать и сокрушать, но придержал свои возражения. И, кажется, прав был куратор — тертый калач, а не Ким, жаждавший иной репутации, а не славы знатока никому не интересных провинциальных или кулуарных интриг. — Наверное, нужно потерпеть еще немного и посмотреть, какие жалобы и куда подадут головорезы у федералистов и либералов. Я отчего-то убеждена, что они уже которую ночь не спят, не дышат, а только изучают под микроскопом все деяния господина Зайделя за последние восемнадцать месяцев с целью выискать что-нибудь такое, чтобы омрачить его вступление в должность. — Они в любом случае будут подавать жалобы. Но если только он не прикопал бабушку на заднем дворе своей фермы, то их жалобы будут ничем иным, как коленным рефлексом. Проиграл — подавай жалобу. Проиграл с треском — подавай две. — Да и труп на заднем дворе фермы вполне может оказаться любимой собачкой, помершей от старости. — Или бабулей, помершей от нее же, — не утерпел кто-то. Грянул хохот; Ким пытался удержаться от всеобщего веселья, но не смог принудить себя к никому не нужному морализаторству. — В таком случае, кстати, мы имеем на руках как минимум обвинение в непреднамеренном убийстве и вытекающий из этого запрет на вступление в должность. Я уже представляю, что феды и либы, наверняка подслушивающие нас, впрыгивают в свои экипажи и несутся на ферму, чтобы обнюхать ее с ног до головы. А вдруг им повезет? — Но даже если бабушка действительно умерла от старости, это тоже ведь состав преступления? Несообщение о смерти, все такое. — Только если его срок давности не истек. Ким сцепил руки на комме и задумчиво обвел взглядом присутствовавших. — Господа и дамы, — с серьезной и торжественной миной произнес он, — я позволю себе задать несколько неуместный вопрос. Особенно неуместный в связи с неожиданно образовавшейся особенностью ситуации вообще. И я прошу вас всех тщательно обдумать его, прежде чем отвечать. Готовы ли вы? Он выдержал еще полминуты времени, чтобы дождаться тишины, немного посмаковать ее и обдумать формулировку вопроса — или вопросов, если вдохновение так решит. — Итак. Вопрос может показаться глупым, лежащим на поверхности, но я попрошу вас обдумать его с подобающей звездам европейской и мировой журналистики серьезностью. Готовы? — с каменным лицом переждав смешки, он продолжил: — Что мы знаем о человеке Зайделе? Иными словами, была ли на том безымянном фермерском дворе бабушка Зайдель, чтобы было кого прикопать? Рядом с ним засмеялись; напротив — смешки сменились задумчивыми лицами. Ким внимательно смотрел на коллег и ждал. — Мы знаем, как его зовут. Сколько лет — тоже. Кажется. Биографию — ну да, что он сообщил. Сомнению это не подвергалось, возможно, и не стоит подвергать еще и это сомнению, — продолжал Ким.– А потом начинаются вопросы. Женат ли наш новоизбранный глава? Есть ли у него дети и сколько? Кто из близких сопровождал его в течение всей кампании, поддерживал и облегчал тяжелые испытания, свалившиеся на его плечи? И так далее. Мы можем многое поведать друг другу о тех премилых людях, выступавших против него все это время, но не о нем. Или я неправ? Его тирада была встречена задумчивым молчанием. Общими усилиями удалось восстановить кое-какие сведения о Зайделе, соответствующие цитаты нашли в доступных медиа-базах, но не более. «Это, разумеется, очень интересно и поучительно, но каков в этом прок?» — поморщившись, полюбопытствовал один из присутствовавших. «Занимательно, — согласился второй, — но не так чтобы криминально». Ким понимал, что история почти закончилась для репортеров с центральных, ведущих каналов: до тех пор, пока Саар остается относительно мирным, их не будет интересовать ничего из происходящего здесь. Даже победа независимого кандидата может не оказаться предтечей грядущего катастрофического провала традиционных партий на будущих выборах, а всего лишь показателем упрямства местных жителей. Но обсуждать — и осуждать местных политиков за бокалом вина было неожиданно приятно, с Кимом как инициатором новой занимательной темы охотно делились полу– и совершенно непроверенными сведениями и милостиво позволяли использовать все, что он услышит, в будущем репортаже года. В последнем можно было усомниться: если, к примеру, на выборах в сенат и президентских выиграют либералы или, что более ожидаемо, федералисты, то о выборах здесь и в нескольких других провинциях, где массово выбрали кого угодно, только не традиционно занимающие наибольшее количество мест партии, упомянут где-то под заголовком «Забавно, но…». Если же результаты грядущих выборов окажутся совершенно неожиданными, причем даже с точки зрения самых радикальных официальных оппонентов существующей власти, то и в таком случае репортаж Кима — насколько бы детальным, продуманным и тщательно структурированным он ни был — не привлечет никакого внимания, потому что все будут озабочены, встревожены, перепуганы куда более насущными проблемами. С другой стороны, интерес Саула Нортштедта к этому региону не мог не привлечь внимания. Казалось бы: установили, что его влияние здесь не сравнится с иным, что само его тщательно скрываемое пребывание красноречивее многих слов, что его если интересуют выборы, то с точки зрения последствий для деловых интересов — а они в любом случае будут соблюдены, вопрос только в цене; по здравом размышлении, даже цена его не особо волнует: всяко не чиновник высшего ранга в национальном правительстве, любой помощник топ-менеджера дочерней компании сможет договориться. При этом он осведомлен о многих забавных деталях из биографии местной «темной лошадки», не против того, чтобы к ним присмотрелись люди, зарабатывающие себе на жизнь тем, что оглашают подробности на весь мир, и вообще крайне благожелательно отнесся к любопытству и энтузиазму Кима. Это соотносилось только с желанием Саула его посредством добиться каких-то нужных только ему результатов. И в этом не было ничего особенного — взамен Ким получал возможность добавить еще один, вполне увесистый пункт к своему резюме. Еще через двое суток, таким же поздним вечером Ким сидел в деревеньке в нескольких километрах от ближайшей автострады. В трактирчике, который ему рекомендовал один из секретарей в министерстве соцзащиты со словами: «настоящая, наша, а не всякие эти мульти-культи». Трактир был полон процентов на семьдесят, что для буднего вечера, точней, почти полуночи, было очень неплохо. Судя по обстановке, хозяева трактира категорически отказывались от реноваций лет этак сорок: ни экранов на стенах не было, ни интерактивных меню. К посетителю подходила официантка — и ей было под шестьдесят лет, — охотно рассказывала о том, что за блюда они подают сегодня и как готовили, сообщала, что все продукты выбирает лично повар в ближайших фермерских хозяйствах, а с ними сотрудничают уже лет этак пятьдесят и на них подрабатывал еще двоюродный дед нынешнего владельца, и уходила, чтобы через десять минут принести первый бокал пива — тоже местного. Даниэль Сикора явился с опозданием на сорок минут. Ким уже договорился насчет комнаты и завтрака, выпил целых два бокала и рассказал Кристиану о том, с чем столкнулся «в той глуши», по бессердечному заявлению последнего. Кристиан был крайне невысокого мнения о выборах вообще, о человеке, которого выбрали, местных властях и прокуратуре, «эти тупицы чешут нижние полушария и считают, что смогут высидеть на них до самой пенсии, идиоты», — в частности. Со многим Ким был согласен, на некоторое возражал — больше по привычке и потому, что ему хотелось растянуть разговор с Кристианом. По тысяче разных причин, и в некоторых он не был готов себе признаться. С учетом настроения, в котором пребывал Кристиан, это было возможно, только провоцируя его на то, чтобы тот выплеснул желчь. Что Ким и делал, получая в ответ не только злословия в адрес всех поголовно участников кампании Куравчика, но и неприятные реплики в адрес его самого: Ким-де чешет яйца в глухой провинции, не способен на внятные репортажи, покрывается пылью и плесенью на краю мира, избегает острых тем и так далее. Киму становилось все сложней сдержаться и не ругнуться в ответ; к счастью, с появлением Даниэля у него появилась отличная возможность сказать: все, должен говорить с информатором, до связи, — и отключиться. — Любовная ссора? — паточным голосом спросил Даниэль, ухмыльнулся и поиграл бровями. Лицо Кима исказила злая гримаса. — Испугал, успокойся уже, — отмахнулся Даниэль и подозрительно оглядел стол. — Э, а где меню? — Сейчас принесут, — процедил Ким. Даниэль подозрительно посмотрел на него. — У них один экран на весь кабак, и они его таскают туда-сюда? — удивился он. — У них три с половиной дюжины папок, вполне достаточно, даже если эта харчевня набита под завязку, — огрызнулся Ким. Взгляд Даниэля стал еще более подозрительным, и он оглянулся, словно проверяя, где находится аварийный выход, а еще лучше — уточняя, где прячут тревожную кнопку, вдруг понадобится, когда Ким пойдет крушить все подряд. Официантка принесла меню, Даниэль расплылся в счастливой улыбке, схватил папку как самую большую драгоценность во всем мире в этот вечер, и инстинктивно, скорей чем осознанно, принялся очаровывать женщину. Та обнаружила, что Даниэль похож на племянника, который тоже служит, но на юго-востоке — не уточняя, где именно, потому что это военная тайна. Даниэль энергично закивал головой: конечно же, он отлично понимает, как строги эти предписания; она охотно рассказала и о том, что многие из ее родственников предпочли службу, потому что иначе в их округе не живешь, а выживаешь, а в армии всяко накромлен, одет-обут, да еще и на счет денежки капают. Кое-кто даже дослужился до капитана, уйдя на пенсию, смог купить домик на Адриатике, выращивает оливковые деревья. — Вот, на его ферме отжимали, — похвасталась она. Даниэль с готовностью схватил бутылку, понюхал ее, посмотрел на просвет и всячески расхвалил. Официантка с неменьшей готовностью рассказала, что в этом доме не содержится ничего «такого новомодного», то есть, разумеется, кухня оборудована, как и полагается, ну еще и бюро, потому что счетоводство требует соответствующего обеспечения и по-другому не получается, но вообще — отлично работает, и еще очень долго будет работать. Даниэль был в восторге, он постоянно обращался к Киму: ага, ну тут-то ты точно не проживешь и дня, как тебе обходиться без этих твоих новомодных штучек, — и подобное. Ким послушно закатывал глаза, обреченно вздыхал и огрызался. Даниэль заливался соловьем, хваля все подряд. Официантка сияла. Она принесла пива и подождала, пока Даниэль сделает первый глоток — рассчитывала на те же бурные восторги, получила их и ушла, сияя. — Отличную ты дыру выбрал, столичный перец, — ухмыльнулся Даниэль. — Пиво, между прочим, тоже отличное. Ким вежливо поднял брови. — Ну ладно, верю, ты у нас с президентами дружбу водишь, наверняка пивал суперэлитные продукты, а я человек простой, сморкаюсь в рукав, мне позволительно этим наслаждаться, — радостно продолжил Даниэль и огляделся. Ким спрятал лицо в ладонях. Даниэль потянулся и ткнул его в плечо. — Молодец, говорю. Я последнюю камеру наблюдения только сразу на выезде из города и заметил. А где нет камер, невозможно к ним подключиться. Правильно? И тут тоже не получится. — Кстати, мне его порекомендовал государственный чиновник. — И наверняка не от большой любви к рустикальной атмосфере. Ким развел руками. Даниэль подмигнул ему. — Как тебе, кстати, последние новости? Мы чуть ли не в прямом эфире смотрели, как они здесь голоса считают, — жизнерадостно спросил он. — Как интересно. И что послужило причиной такого рьяного интереса? — Ну как, — Даниэль пожал плечами и сделал большой глоток. Удовлетворенно крякнул и широко улыбнулся. Ким ничего не мог поделать — любовался им: что бы Даниэль ни делал, получалось оптимистично, жизнеутверждающе, он словно был создан, чтобы напоминать людям, что все будет хорошо — или когда-нибудь закончится. При этом заметно было, что он привык подозрительно щуриться, и кожа на руках намекала, что не все было просто в последнее время: ссадин и царапин на ней было примечательно много, ногти не безупречно чистые, и в общем складывалось впечатление, что это один из крайне редких для него свободных вечеров. Что-то было в его поведении напряженное, словно Даниэль с трудом вспоминал, как следует вести себя вне казарменной обстановки и бесконечных особо важных поручений. И все равно: Даниэль Сикора был красавцем, знал это и не стыдился. — Аппетит провоцирует. У тебя разве нет? И эту свою фитюльку спрячь-ка. Часы, надеюсь, не умные? Раздражает. Мы круглосуточно если не под камерами, то под микрофонами. Тошнит. — Он постучал себя кулаком по груди и злобно оскалился. Ким послушно прятал комм и снял часы, затем указал глазами на смарт-браслет Даниэля. — Не могу. Сниму — эта дрянь решит, что раз не слышит пульса, то его нет, и сюда враз прискачет спецвзвод, уверенный, что меня тут замочили потихоньку. Хочешь связаться с военной прокуратурой? Вот то-то. И я не хочу потом перед трибуналом рассказывать, почему одолжение приятелю, да еще журналисту для меня важней долга и прочей дребедени. Не переживай, мы давно уже его приловчились дурить, чтобы этот кусок дерьма нас не подслушивал и не подглядывал, если что. Сам понимаешь: раз есть ограничения, дело чести разнюхать, как их обходить. Он широко улыбнулся, в его взгляде не было ни следа неожиданного, пусть и совсем краткого гнева. И Ким согласился: нет ничего хуже, чем находиться под круглосуточным наблюдением начальства. Официантка принесла заказы, получила еще одну порцию восторгов, благодарностей повару, работникам кухни, владельцам и всему персоналу на ближайшие пятнадцать километров, ушла, помолодевшая лет на пятнадцать, и Даниэль повернулся к Киму, сияя улыбкой. — Мне здесь нравится. Вот выгонят меня с волчьим билетом, приеду сюда, устроюсь на работу директором по граблям и метлам и буду зарабатывать себе на хлеб с водой. — С чего бы тебя должны выгнать? — Да кто их знает, — пожал плечами Даниэль. — Сейчас все нервные, как будто им в трусы чесоточного порошка насыпали. Эх, да что я тебе буду рассказывать, наверняка тебе всякие там президенты и банкиры историй куда интересней рассказывали. — Не говори-ка. Просто посреди ночи звонят и говорят: Ким, я хочу рассказать тебе историю интересней, чем у Даниэля Сикоры. Чтобы, когда вы там в забегаловке в том медвежьем углу будете пить пиво из местной пивоварни, он не вздумал загордиться. — Вот и я говорю, — охотно согласился Даниэль. — Эх, давай-ка заткнемся, и я впервые за четыре с лихом недели поем не казарменной еды. Не поверишь, нам для того, чтобы зуб полечить, нужно выбивать свободное время чуть ли не у самого высшего генералитета. Он с кислой миной указал взглядом на потолок и переключился на еду. Ким посочувствовал ему и взял пиво. Немного позже он полюбопытствовал: — И что, в таком жестком режиме живут все войска? И как это вам объясняется? — А никак. Миротворческие миссии никто не отменял, и если ты, господин журналист, ничего о них не знаешь, это не значит, что их нет. В курсе, сколько наших частей в Африке — не только Северной и Центральной? В Южной Азии? Кое-где в Европе? Вот то-то. Вы об этом не любите вещать, потому что ваших жоп это не касается, а я буквально пять дней назад со своими ребятами в аэропорту почетным караулом стоял, пока ребята из Африки четырнадцать гробов несли. Слышал про это? Кто-то из твоих хотя бы для приличия обращался в пресс-службу министерства? На секунду Даниэль дал волю гневу — и успокоился, словно беспокойный ветер потрепал безмятежную поверхность озера и снова смирился перед летним солнцем. — Я… не занимаюсь этим. Но могу обратить внимание коллег из соответствующих редакций, — осторожно сказал Ким. — Брось. Вы же там тоже наверняка преследуете важные общественные цели, выполняете какой-то там долг, и прочая дрянь. Чем вы там еще отбрехиваетесь. — А как они вообще объясняют нахождение действующих войск в этих регионах? — недоуменно потряс головой Ким. — Вот так и объясняют. Но если ты хочешь спросить, что скрывается за этими словами, отвечу прямо. Хочешь знать? — На его негодующее «Ну конечно!» Даниэль усмехнулся и ответил: — Деньги. Разместить там часть значит создание программы, ее полное обеспечение и последующая логистика. Это — пребывание в горячей точке в особых условиях, читай иная бухгалтерия. Ну и со списанием материальных средств тоже свои расчеты. Ты не удивляйся, наивное гражданское дитя, наши генералы очень хорошо умеют считать. Для них там получить внеочередное звание — дело считанных месяцев. А тут они своего законного ждут годами, а некоторые — и десятилетиями. Ты в курсе? — Но ведь это наверняка значит и особые условия для вас. — Для нас-то с чего? Мы же не генералы, — усмехнулся Даниэль и отпил пива. — Это действительно может оказаться очень, хм, острой темой, — помолчав, признался Ким. — Я не уверен, что это этим заниматься будет так просто. — Я… — начал было Даниэль и замолчал. Ким посмотрел на него: он сидел, задумчиво изучая стол, хмурил брови, словно не обдумывал, что он там хотел рассказать, а решался сделать это. Ким не торопил его, подозревая, что это только усугубит нерешительность. Наконец Даниэль сказал: — Я, честно говоря, не люблю про это говорить. Понимаю, что ты журналист и все такое. Наверняка ведь у тебя свои мысли и представления. Не знаю, в общем. Но иногда я всерьез задумываюсь, а не стоит ли как раз это и сделать. Понимаешь? — Я могу просто выслушать. Могу выслушать и что-то предпринять. Могу обратиться к людям, которые знают, как из этого сделать взрывной репортаж. Как хочешь. Даниэль внимательно посмотрел и сказал: «Не», — поморщившись. — Твое право, — улыбнулся Ким, сильно разочарованный. С другой стороны, если сделать вид, что случайно попал на информацию, случайно завел раговор с кем-то, очень далеким от Даниэля и его начальством? Если найти источника где-то далеко, за пределами континента, вне местной юрисдикции, и тем более военной? — Ты пойми. Меня вычислят. И не качай так головой. Вычислят. — Он вздохнул. — Было бы хорошо думать иначе, но там не дураки работают и за собой подметают очень тщательно. Опыт. И финансовые консультанты, которые на таких вещах зубы съели. Тут они, кстати, важно сидят в кожаных креслах и делают вид, что ведут дела очень правильно. А вот реальные сделки обделываются где-нибудь там. Вдали от местных следаков. Понимаешь? Ким понимал. Он не раз присутствовал при обсуждении таких вот предпочтений, правда, в иных слоях общества: отчего, например, многие и многие политики предпочитали отдыхать вдали от родных пенат, в других частях света. А с ними бизнесмены, звезды эстрады и спорта. Некоторые рассказы были очень поучительными: об участии в самых разных фондах, финансовых и страховых компаниях где-нибудь в Западной Африке, о получении налоговых льгот на территории Европы за их счет, о невероятно выгодных счетах и так далее. Некоторые коллеги открыто признавались, что, сделав пару репортажей о хитрожопых политиках, сами не гнушались использовать их наработки. Даниэль внимательно слушал, хмыкал, согласно кивал. Он признался, правда, что его вся эта фигня не особо интересует: размеры его жалованья не позволяют мечтать о таких вложениях, и по самым разным положениям ему тоже положены послабления, но условий для этого слишком много, и самое главное — все это должно проходить через местные государственные или парагосударственные фонды. Ким спросил все-таки: — Но какого хрена, прости мне мою куртуазность, вы делаете здесь? Это вас перебрасывают за сотни километров, чтобы вы тут делали — что? — Без понятия, — безразлично ответил Даниэль. Ким недоверчиво усмехнулся. — Нет, я серьезно. Не имею ни малейшего представления, почему мы, а не местная военная часть, что именно послужило основанием для нашей переброски, если местная полиция совсем не бастует, а очень даже следит за порядком и благоденствием местного населения. Ну и прочее. — И он глядел прямо в глаза Киму и ухмылялся. — Это… — Ким закатил глаза и засмеялся. — Это отвратительная служебная халатность с твоей стороны. — Не то слово. Я халатно не ознакомился с приказом, предназначенным не мне. И халатно не сделал выводы, которые должен был сделать офицер со звездами покрупней. Да? — Не сомневаюсь в тебе, — покачав головой, ответил Ким. — Но я правда не понимаю. Выборы должны были пройти по заранее определенному сценарию. Или нескольким. Либо феды берут большинство, на втором месте либералы, остальные преодолевают пятипроцентный барьер и с громким чпоком присоединяются к коалиции с любой из партий, остальные смотрят в недоумении. Либо, если бы удалось мобилизовать избирателей, выиграли бы скорей всего либералы, следом за ними — федералы и предположительно неосоцы, потом еще пара партий, и будет. Но, послушай-ка. После того твоего сообщения меня не покидало странное ощущение, что приказ был подготовлен даже не в день выборов, а задолго до них? — В четверг. За девяносто с небольшим часов до наступления знаменательного дня, — подтвердил Даниэль. — То есть твое командование знало это, а здесь никто не чесался?! — Не. — Он наклонился вперед, спрятал руку со смарт-браслетом под стол и осмотрелся. — Они были уверены, что выиграют неосоцы. Об этом речь шла. К Саарбрюкену уже и автобусы шли с энергичными и боевыми ребятками. Мы их с некоторыми усилиями останавливали, господин журналист. Ким чуть не подпрыгнул. — Где?! Даниэль немного пококетничал, забавляясь нетерпением Кима, но рассказал. О том, что это все неуловимо напоминало ту диверсию под Марселем, после которой они имели удовольствие впервые пообщаться друг с другом, что даже на допросах у дознавателей возникало ощущение, что мозги у этих диверсантов промыты похожим образом. И, кажется, методика тоже была похожей: использовать подручные средства, провоцировать толпы и отряды заграждения и так далее. Он пальцем чертил на скатерти карту, указывая, где они перехватывали автобусы, сколько их было, сколько в них людей; он даже намекнул, где искать следователей, занимающихся этими делами. Затем разгладил скатерть, словно стирая с нее следы собственного должностного преступления, и широко улыбнулся. Ким шумно выдохнул и высказал все, что думает о политике и политиках. — Дело грязное, — охотно согласился Даниэль. — Но интересное, господин политический журналист. Ким закатил глаза. — И все-таки. Как ты оказался здесь? Тут, что ли, своих частей нет? — Так их командование отказалось вмешиваться в гражданские дела, — пожал плечами Даниэль. — И они посмели? — А чего тут сметь, гражданская твоя душонка? Есть устав. Есть его однозначное толкование. Есть штабные юристы. Есть генералы, не боящиеся говорить с этими уродами наверху напрямую. И есть другие генералы, отказывающиеся поддерживать их отставку. — Он пожал плечами. Собственно, в большинстве частей даже до открытого конфликта не дошло. Так, немного обменялись приятными уху эпитетами, выпили за здоровье главнокомандующего и разошлись, испытывая гордость за себя и уважение к оппоненту. Кое-где, рассказывали, придумывали какие-то важные и решающие учения, или миссии. Поводов дофига, только успевай подбирать. Ну и есть другие, как ты сам понимаешь. Ким помолчал, обдумывая услышанное. Затем решил заказать еще пива. — Будешь? — спросил он. — Угощаю. Даниэль покачал головой: ему нужно было возвращаться в часть. — Я думал, ты переночуешь здесь и отправишься утром. Он мрачно усмехнулся и пожал плечами. — Нужно вернуться. Чтоб это все синим пламенем горело, — прошипел он. В ожидании пива Ким задавал самые разные вопросы: кто именно разрабатывал операции и с кем согласовывал, чья вообще была идея заниматься переброской военных частей на такие расстояния, кто координирует присутствие военных и их сотрудничество с полицией, если таковое вообще имеет место. Где их размещают, кто занимается их снабжением. На многое Даниэль мог ответить очень приблизительно, честно признаваясь, что это находится под многими грифами, которые ему, простому лейтенанту, преодолеть просто невозможно — это может запросто обойтись ему потерей свободы. Кое-что он слышал, поэтому честно говорил: слухи, эти — исходили от непосредственно задействованных лиц, эти пересказывали денщики, эти — вообще случайные обмолвки, которые могут быть, а могут не быть правдой. В одном он был уверен: командование его части очень тесно сотрудничает с кое-какими карьерными генералами, теми, чей смысл существования заключался в обеспечении себе жизни, максимально приближенной к ключевым политикам и богатым мира сего. Он долго колебался, прежде чем назвать несколько имен. Предупредил, что установить связи с теми же Нортштедтами может быть очень непросто, все они не горят желанием афишировать их, чтобы их не отодвинули от кормушки. Но назвал: тихо, пристально оглядывая почти опустевший зал. Предпоследним — Ральфа Эйландера. Ким кивал головой, признавался, что слышал эти имена, когда речь шла об обсуждении закупок для армии и флота. Даниэль скорчил брезгливую гримасу. — Закупки, говоришь. Полиция, гребаная деревенская полиция оснащена лучше, чем мы. Я, мать их, не шучу. Мы скоро будем учить азбуку Морзе и дымовой алфавит, чтобы хоть как-то обмениваться коммуникацией. Чтобы нас сюда перебросили, я тебе скажу, пришлось фрахтовать гражданский грузовой самолет, ты понимаешь? Потому что в радиусе трехсот километров от нас не было ни одного свободного самолета. Я уже пятый год подаю рапорты с необходимостью обновить оборудование со списком из ста тридцати позиций. Пять лет назад, кстати, их было всего сто две. Закупки, мать их. Он выдохнул и схватил стакан с водой. — В чьем ведении находятся эти сферы? — быстро спросил Ким. — Спрашивай у пресс-службы. Я и так наговорил на добрых пятнадцать месяцев ареста. — Даниэль глянул на часы. — Мне пора. Я должен вернуться в часть. Он не спешил уходить. Поинтересовался, в каком дамском бутике Ким купил такую очаровательную рубашечку и есть ли у него пирсинг в пупке. Когда тот взъерепенился и чуть не набросился на него с кулаками, Даниэль обворожительно улыбнулся и сказал: «Я всего лишь прицениваюсь, хочу себе такую же, только с оборочками и чтобы с принтом. Бабочки там, или бантики. Стресс снимать буду. Шопингом. Когда уйду в отставку, если будут свободные бабки». — Жаль, что ваша парадная форма не включает туфли на каблуках и чулки, — огрызнулся Ким. — Ты уверен? — медоточивым голосом спросил Даниэль. — Ты разве заглядывал к нам под парадные юбки, чтобы так категорично заявлять такие глупости? Ким захохотал. И Даниэль сидел, довольно усмехаясь, впервые за вечер — искренне. Затем он подозвал официантку, чтобы расплатиться, и долго ругался с Кимом, настаивавшим на том, чтобы заплатить за обоих. И это он делал упоенно, с наслаждением, по-детски радуясь еще и этой возможности отвлечься. Официантка смотрела на него с умилением и на прощание возжелала сделать небольшой подарок: завернула с собой бутербродов с местными ветчиной и сыром. Даниэль расцеловал ее в обе щеки и настоял на чаевых; Ким бил себя по рукам, чтобы не начать снимать это. Для Даниэля возвращение в часть значило только одно: дурацкие приказы, против которых восставала вся его натура — по-человечески. К сожалению, это были приказы высшего командования, санкционированные министром обороны, и оспаривать их ему, профессиональному солдату, было невозможно. И, кроме того, на его комме уже висело четыре сообщения от генерала Эйландера собственной персоной с требованием немедленно явиться в его апартаменты. На его личном комме, в его личное время, которое ему командование части уже несколько недель обещало. Поэтому Даниэль игнорировал их — до поры до времени, потому что слишком долго упираться было чревато: не тот человек Эйландер, чтобы потом, много позже не напасть неожиданно, по-гиеньи и не отхватить кусок мяса. Он ответил на последнее, что находится в сорока километрах от расположения роты и прибудет в соответствии с нормативами, если будет благоприятствовать дорожно-транспортная ситуация. И он ехал неторопливо, в трех километрах от лагеря остановился, чтобы пропустить косулю, выскочившую на дорогу, долго — слишком долго ждал, убеждался, что за ней не следует другая, и неспешно тронулся с места. Генерал Эйландер кипел. Он встретил Даниэля оплеухой, в ярости шипел на него, обвиняя в безответственности и легкомыслии, в преступном пренебрежении сложной ситуацией, в которой находится общество и вверенные ему подчиненные. Впрочем, генерал Эйландер понимал некоторую щепетильность ситуации и несколько стесненные жилищные условия — предположительно недостаточно звукоизолированные стены, поэтому был осторожен и не повышал голос слишком сильно. — Где ты был? — рявкнул он наконец. — В соответствии с рекомендациями штатных психотерапевтов в целях ослабления предстрессового состояния находился вне пределов лагеря моей роты с целью заниматься мало– либо не связанным с основным занятием видом деятельности. — Каких еще психотерапевтов! — заорал Эйландер. — Прикрепленных к части в соответствии с приказом от четырнадцатого июля две тысячи двадцать девятого года номер сто девяносто один — ПР о мерах по обеспечению физического и психического здоровья личного состава, подписанным генералом армии Роша, генерал-полковником Рейнаром цу Валькентином, генерал-полковником Брайнер и генерал-лейтенаном Эйландером. Распоряжение полковника медицинской службы Гертэн от семнадцатого февраля две тысячи двадцать восьмого года за номером четыре-двадцать восемь «ДС», — сквозь сжатые губы цедил Даниэль, глядя поверх его головы. — Приказы, тварь, распоряжения, — шипел Эйландер, сопровождая слова оплеухами. Даниэль стоял, плотно закрыв глаза, и молчал. — Не сметь покидать границы лагеря без моего распоряжения! — В соответствии с уставом, я могу не принимать к сведению пожелания, высказанные не в соответствии с уставом и не высказанные в определенной уставом форме, — отвечал Даниэль, не открывая глаз и не разжимая зуб. — Следующее пожелание будь добр принять к сведению, — переведя дыхание, заставляя себя успокоиться, прошипел Эйландер. — Раздевайся. И добро пожаловать на кровать. И медленно! Даниэль медленно выдохнул, тщательно следя за тем, чтобы это было бесшумно и плавно, открыл глаза, посмотрел вверх, снова закрыл их и заставил себя поднять руки к застежке брюк. — Рубашку, — прошипел Эйландер, до судороги сжимая кулаки. Даниэль подчинился. Эйландер жадно следил за ним и наслаждался.