Почти не сумасшедший человек

Чтобы выстоять в критической ситуации разные люди придумывают себе разные уловки. Кто-то может мечтать о прекрасном будущем, кто-то представляет себе разнузданный секс; Даниэль Сикора, вечный лейтенант, страстный любитель деятельных решений, прагматичный и не склонный к бесплодным мечтаниям человек, мечтал о том, как ломает черепные кости генерала Эйландера. Нужно было начинать операцию, а Даниэль ощущал знакомый жутковатый холодок, скользивший вокруг позвоночника, испарину, выступавшую на лбу, — он представлял в своих руках череп Эйландера, покрытый щетиной седых волос, который медленно поддается усилию ладоней, превращается в кровавый блин, ощущал, как по пальцам течет кровь и другая, жирная, желеобразная субстанция, лениво капает на пол, почти вживую чувстовал, как стынут руки, потому что на них остывает эта субстанция, — и Даниэль с торжествующей улыбкой поднимался, чтобы начать операцию, и в его теле не оставалось ни одной клетки, в которой нашлось бы место страху. Нужно было отчитываться перед очередной комиссией, экспертами, членами командования, как бывало всегда, когда что-то шло не по плану, — и Даниэль представлял, как ломает шею Эйландера: как она хрустит — и это было лучшей музыкой, — как под кожей скапливается кровь, как наливаются ею мышцы, как холодеет под руками кожа, — и ему было плевать на любые комиссии: он смотрел в глаза проверяющим честными голубыми глазами, говорил много, в меру быстро и с непоколебимой убежденностью, и самая критически настроенная комиссия проникалась расположением к нему и начинала улыбаться в ответ на его улыбку. И даже когда сам Эйландер касался его, Даниэль представлял, что сделает с ним: сдерет скальп, вскроет брюшину и вопьется в кишки пальцами, сунет раскаленный шомпол в анус — что угодно и как угодно жестоко, и можно было вынести прикосновения. Можно было даже почти не реагировать на то, что в иных, обыденных отношениях могло сходить за ласки. В такие минуты главным было не думать — Даниэль понял это в самый первый раз. Эйландер мог быть на несколько десятилетий старше его, на несколько порядков выше по званию — и при этом он был штабной крысой против него, боевого офицера, участвовавшего во всех учениях, всех соревнованиях, до которых мог дотянуться, вызывавшегося добровольцем во все операции, потому что иначе зачем служить? Эйландер выглядел человеком, тщательно следившим за собой, и в принципе находился в неплохой физической форме, но она могла вызывать уважение у кабинетных деятелей вроде того политика из клана Нортштедтов, но никак у простых солдат. Уделать его было делом полутора минут — и это если не спешить, а смаковать каждое действие, дать волю фантазии. Проблема в том, что непременно наступит «после»: трибунал, во время которого его жизнь будут исследовать под микроскопом, наверняка раскопают все прегрешения, включая мельчайшие, безобидные, представят их как игры больного ума, не оставят от репутации Даниэля ничего, ославят его на всю армию; и слабым будет утешение, что и с Эйландером проделывают то же самое — будет все равно. Поэтому не оставалось ничего, кроме терпения. Это закончится, говорил себе Даниэль. Анонимки, которые он писал, подстегнут отделы внутренних расследований на то, чтобы внимательней изучить деятельность Эйландера — наверняка ведь у него рыльце в пушку, не может штабной генерал, с таким старанием заигрывающий что с политиками, что с денежными мешками, быть безупречно честным. Отчеты, которые он составлял: в некоторых, предназначенных для офицеров, занимающихся особыми поручениями, Даниэль честно указывал причины неудачи операций, чрезмерную их стоимость, и все указывало на одного человека — Эйландера же. И теперь, словно по благодати небесной, ему на голову свалился журналист с бархатными темно-карими глазами, следящими за собеседником заинтересованно, увлеченно, не мигая; внимательно слушающий, жаждущий чего-нибудь этакого — на лбу у него было огромными буквами выведено, как он хочет славы. Ну так почему нет, почему бы не позволить ему не насладиться ею. Время нынче такое, что позволительно открыто говорить обо всем, с каждой стороны раздается еще один голос, жаждущий рассказать всю подноготную о еще одном сильном мира сего, свергнуть еще одного колосса. Еще год назад совершенно невозможно было услышать хотя бы одну критическую фразу в адрес командования, сейчас роптало все больше людей. Еще полгода назад невозможно было представить, что решения вышестоящих будут подвергаться сомнению, сейчас каждый третий приказ, если не больше, оспаривался подчиненными. Еще, наверное, три месяца назад любой несанкционированный разговор с представителями СМИ был чреват как минимум дисциплинарным разбирательством, которое могло закончиться и разжалованием в низший чин. Сейчас на это не обращали внимания, только если это не было напрямую связано с разглашением секретной информации. Мысль о цикле статей, расследующих, например, коррупцию в высших армейских кругах грела, бодрила Даниэля. Представить только: на весь континент, возможно, на весь мир будут рассказывать, кто и как, от кого и сколько брал — и за что. Можно было только представить, как они все забегают. Что Эйландер будет метаться из части в часть, из министерства в генштаб, а оттуда в генпрокуратуру, и его наконец выведут откуда-нибудь в наручниках, а затем отдадут под трибунал — это была замечательная, праздничная, радостная мысль, Даниэль смаковал каждую ее деталь. Что арестовывать его, к примеру, будут не старшие офицеры из спецслужб, а простые рядовые служащие военной полиции. И что в суд его будут возить вместе с остальными, и не в генеральской форме, а в униформе заключенного. Что угодно, только отгородиться от рваного дыхания за спиной и жадных рук, не желавших ни на секунду оторваться от его тела. Одно счастье: Эйландеру было не тридцать пять лет, он без сомнения потреблял что-то бодрящее, способное обеспечить его эрекцией, но даже этого доставало на один не самый долгий заход. По своему обыкновению, он не предложил Даниэлю принять душ, ни перекусить. Это было ожидаемо, откровенно рассчитано на то, чтобы унизить его еще больше, но — мелочно. Эйландер старался придумать что-нибудь новое, чтобы хлестнуть Даниэля еще раз и посильней, иногда у него получалось, иногда — Даниэль делал соответствующий вид. Пусть будет так, думал он. Пусть этот змей думает, что угодно, пусть упивается своим коварством, пока может. Даниэль одевался под немигающим, обжигающим, липнущим к коже взглядом, стараясь не делать резких движений. Уже давно он определил для себя амплитуду движений — на два, четыре или шесть ударов сердца, ни одного резкого движения, ни одного взгляда в сторону Эйландера, чтобы не сбиться. И он ждал: что за пощечину отвесят ему напоследок. — Кстати. Твое прошение о переводе, — вкрадчиво произнес Эйландер. Даниэль замер с рукой на пуговице. — Жаль, очень жаль, что твои аргументы не смогли убедить полковника Балог в том, что ты принесешь куда больше пользы в Гвинее. Она согласилась со мной, что твои способности к проведению операций в урбанизированных регионах трудно переоценить, и они найдут отличное применение. Даниэль ждал этого — и все равно с трудом сдержал дрожь. Он содрогнулся — к удовольствию Эйландера, — скрипнул зубами, достаточно громко, чтобы еще и этим усыпить подозрительность. Он перевел дыхание, застегнул пуговицу и поправил рукав рубашки. — Ты немного задержишься здесь. Гражданские власти рассчитывают на нашу всяческую поддержку. Мы же должны служить обществу, обеспечивающему нас возможностью носить форму, ездить на современной технике и пользоваться современным оружием, — самодовольно говорил Эйландер. Даниэль стоял, выпрямившись, подняв подбородок, глядя поверх его головы. По каждому из этих пунктов он мог возразить: о технике, которую с переменным успехом ремонтировали последние тридцать лет, оружии, которое не было современным, уже когда поступило в армию пятнадцать с небольшим лет назад. О форме, предусматривающей все предписания по безопасности, мыслимые и немыслимые, какие только могли придумать специалисты по безопасности — все как один гражданские, и совершенно непригодной для боевых действий. Более того, если покопаться, наверняка можно было установить некие связи: например, между министрами, объявлявшими тендер о закупках, и компаниями, которые его выигрывали, о членах сенатской комиссии, принимавших решение о модернизации формы, и предприятиях, разрабатывавших и поставлявших ее в дальнейшем. Он молчал. Стоял, сжимая челюсти, с ногтями, впивающимися в ладони, заставлял себя дышать ровно, хотя воздух все равно шумно вырывался из ноздрей. Эйландер замолчал, и его удовлетворение, сытое и все равно беспокойное, неполное, ощущалось в комнате. Он подошел ближе к Даниэлю, продолжил: — Я задержусь здесь на пару дней. Рассчитываю на твое приятное общество и исключительно изящные и утонченные беседы. Но ты, разумеется, можешь развлечь себя составлением рапортов. У тебя хорошо получается. Просто удивительно, что ты так категорично отказываешься от перевода в штаб. Даниэль напряг мышцы на лице, чтобы не скривиться. Он заставлял себя думать о другом: об иных рапортах, которые — как он надеялся — совершенно неизвестны Эйландеру, о том, что Ким с огромным интересом выслушивал рассказы о схемах, используемых, чтобы втридорога продать армии лежалый товар и не вызвать подозрения у ревизоров — и что имя Эйландера упоминалось в них достаточно часто, чтобы именно оно врезалось в память. О том, что помимо полковника Балог, его рапорт читали другие, куда более влиятельные люди, и у Даниэля уже было на руках уведомление о том, что он отдан на рассмотрение специальной комиссии. Он прикрыл глаза и медленно перевел дыхание. — Жаль, что тебя не привлекает эта служба. Я смог бы поддержать тебя, — негромко говорил Эйландер — он подошел к Даниэлю совсем близко, положил руку на щеку, поглаживал ее большим пальцем, изучал его лицо. Даниэль с трудом сдерживался, чтобы не ударить его по руке, чтобы не убрать лицо из-под его ладони — и знал, что, сделай он это, Эйландер что-нибудь придумает. Он стоял неподвижно, ждал долгожданной команды. На его счастье, комм Эйландера завибрировал. — Свободен, — бросил Эйландер. Его голос враз изменился, и эмоции. Эйландер словно забеспокоился из-за присутствия посторонних, его настроение ощутимо испортилось. Даниэль щелкнул каблуками и вышел. Можно было попытаться узнать, что за новость прилетела ему — это могло оказаться интересным, крайне полезным, но провернуть это, не вызвав подозрения, не представлялось возможным. Даниэль шел к своей казарме, прикидывая, можно ли как-то забраться в его почту или архив. Кого можно было бы расспросить, чтобы получить хотя бы намек на связи Эйландера в минобороны, на его дела, возможно даже, выйти на контакты с частными компаниями. Или просто постоять в сторонке, глядя, как за него все сделают люди, обученные проведению подобных расследований. Настроение это не особо улучшило: Даниэль был очень разочарован, когда Ким честно признал, что быстро серьезные расследования не делаются. И дело даже не в самом изучении материала, общении со свидетелями и участниками — это как раз меньшее зло. Самое проблематичное — редактирование материала, придание ему такой формы и использование таких формулировок, чтобы адвокаты героев репортажа не смогли подать иск на сумму больше полутора миллионов, и даже в этом случае — только потому, что рефлекс обязывает, а не в расчете на победу. Настроение портилось еще и оттого, что через четыре часа им предстояло выдвигаться. Это значило минимум времени на душ, чтобы урвать лишнюю минуту на сон. Отказаться от душа Даниэль не мог — он хотел забраться под предельно горячую воду, которая только что не обваривала кожу, и соскрести с себя липкие взгляды Эйландера и его прикосновения, ощущавшиеся на коже, словно ядовитая паутина, от которой простыми средствами не избавиться. Ральф Эйландер злился на настойчивого собеседника, жаждавшего обсудить в крайне неудобный момент очень щекотливые вещи. Это было тем более неприятно, что из-за звонка пришлось выставить Даниэля, лишить себя нескольких дополнительных минут его общества, удовольствия видеть его и злить, чтобы лишний раз ощутить свою власть над ним. Это было тем более приятно, что легкомысленный, непостоянный, на первый взгляд, во всем, что касалось личных отношений Сикора оказывался невероятно упрямым: он отказывался смиряться, хотя, казалось бы, что проще — сделай вид, что передумал, что находишь если не приятным, то хотя бы полезным общество не простого человека, а генерала, советника, консультанта сенатских комиссий и министерства обороны, члена попечительских советов многих промышленных компаний и прочая, прочая, а взамен получай бонусы в виде приятных подарков и продвижения по службе. Даже простой намек на желание сменить звание на более высокое в обмен на некоторую снисходительность был бы принят и понят Эйландером, и это могло бы стать основанием для изменения отношений, их перестройки по куда более понятной и привычной схеме — но нет, Сикора отказывался принимать все знаки расположения, все подарки. И он использовал каждую возможность, чтобы огрызнуться, а если повезет, так и вцепиться зубами в ближайший доступный участок вражеского тела. Когда по-волчьи, когда и по-шакальи. Нужно было следить за ним крайне тщательно, чтобы успевать блокировать его попытки перебраться в другую часть, где влияние Эйландера было бы куда менее значительным, и неизвестно, насколько это успешно и не оказывался ли Даниэль куда более проворным, чем допускал Эйландер. Это все — на фоне куда более значительных игр, в которых он увяз до такой степени, что приходилось задумываться: справится ли он, по зубам ли ему. Полтора года назад все казалось вполне устойчивым, предсказуемым, опасным не более, чем любые штабные игры, сейчас — не было гарантии ни в чем. В том, например, что «НХ» (не только этот холдинг, а и другие, прибегавшие к услугам Эйландера и его приятелей) переживет бесконечные диверсии, забастовки и волнения в округ его предприятий с незначительным ущербом. В том, что из-за нестабильной обстановки в министерстве обороны не сменится власть настолько, что полностью иным станет отношение к высшим офицерам, привычно искавшим дружбы с сенатом и крупным бизнесом. И так далее. Наверное, разумнее было бы оставить в покое Даниэля — могло оказаться, что это та еще змея, пригретая на груди, и Эйландер понимал, что неспособен это сделать. Он был готов терпеть высокомерие этого щенка, его попытки огрызнуться, молчание, с трудом скрываемое презрение, брезгливость, отсутствие какой бы то ни было признательности за подарки, — все для того, чтобы еще раз овладеть им. Вопреки здравому смыслу, инстинкту сохранения, опыту. И с трудом сдерживаясь, чтобы не прикасаться к нему губами, благоговея и робея, как никогда и даже в пятнадцать лет. Увы, приходилось спрятать в самый дальний ящик память о нескольких упоительных минутах и разговаривать с человеком, желавшим знать, можно ли рассчитывать на способность военных поддержать гражданские власти в намерении соблюсти порядок. Затем — говорить с бухгалтерами, адвокатами, финансовыми консультантами, с другими офицерами — именно им предстояло ведь непосредственно осуществлять эти требования. Затем — связываться с капитаном Даниэля и намекать ему на желание быть полезным взамен на определенные услуги, уточнять, что еще за рапорты отослал Даниэль, обращаться к другим офицерам, обещать им небо и землю в обмен на маленькое одолжение — разглашение служебной тайны. И гнать от себя желание приблизить полночь через шестьдесят с небольшим часов, когда он снова придет. Раннее утро началось с экстренного сообщения во всех новостных программах: федеральная прокуратура начала обыски в штаб-квартирах неосоциалистов, независимого кандидата Зайделя и еще нескольких людей, принимавших активное участие в избирательной кампании. Было вручено несколько дюжин повесток чиновникам разных уровней с требованием немедленно явиться на допрос. Оцепление вокруг обыскиваемых зданий выставляли военные, повестки доставляли наряды полиции, подкрепленные военными же, и военные выставили несколько постов вокруг прокуратуры, в которой разместились несколько федеральных прокуроров. Все каналы дружно говорили о невиданных уровнях коррупции и приводили какие-то невнятные доказательства, раз за разом повторялись минутные видео аэропорта, в котором приземлился самолет федеральной прокуратуры, эскорта из нескольких машин с федеральными номерами, стремительно несшегося по автостраде, и блок-постов, которые сооружали военные. Заявление прокуратуры было очень расплывчатым, в нем указывались только скупые обвинения с формулировками из законодательства, даже сайты прокуратуры не сообщали ничего дополнительного. Мол, некоторые представители прокуратуры находятся на территории такой и такой земли в рамках длящегося уже некоторое время расследование. Мол, установлены определенные связи с другими расследованиями, ведущимися точно так же федеральной прокуратурой, а помимо нее — службами федеральной безопасности, финансовыми ведомствами и федеральной криминальной полицией. Действительно, можно уже подтвердить наличие выданного судами Саара разных инстанций приказы об аресте нескольких людей и проведении обысков, пока неясно, в полной ли мере будут использованы эти приказы. О пресс-конференции будет сообщено дополнительно. Пресс-служба готова ответить на вопросы, но ее ресурсы ограничены, поэтому либо следует ждать, либо явиться на пресс-конференцию. На комм Кима поступила почти сотня сообщений. С оповещениями, с сигналами виртуального помощника количество уведомлений перевалило за две сотни. Редакторы и кураторы требовали сведений об облавах, проводящихся в Сааре, ему уже объявили, что через пару часов придет аккредитация на пресс-конференцию, и в интересах Кима быть там и выяснить все, что можно, и еще сверх того, и вообще — что происходит?! Ким не понимал. Он просматривал новости, пролистывал сообщения в поиске какого-нибудь знака от Даниэля — не для этого ли он прибыл сюда, — и прислушивался к тому, что происходило в номере. Он мог ошибаться, но Саул, кажется, все еще был тут, не улетел никуда на другой конец света. То ли он желал лично понаблюдать за происходящим в Сааре, то ли был застигнут точно так же врасплох, как прочие простые смертные. Это не походило на правду — Ким был почти уверен в этом, не тот человек был Саул Нортшедт, чтобы упустить возможность поиграть во властителя судеб, но и Ким мог ошибаться насчет причинно-следственных связей. Что он предполагал, даже считая запредельным полет своей фантазии, было ограничено: ему не хватало опыта, возможности видеть картину более общо, не натыкаясь постоянно на границы возраста, воспитания, малоопытности, ему недоставало и знания тех сфер, в которых Саул чувствовал себя как дома; кратких историй Кристиана, которые тот рассказывал в минуты благодушного настроения, было крайне недостаточно, чтобы лучше разобраться во всех хитросплетениях отношений, взаимосвязей и интриг. Более того, Кристиан, как оказывалось при более пристальном изучении, предпочитал ограничиваться анекдотическими случаями: нечто развлекательное, немного самоуничижительное, значительно более — высокомерное, насмехающееся над соперниками, и ничего такого, что можно было бы использовать в чем-то серьезном. Как бы то ни было, он решил начать с Кристиана. Тот ответил на звонок и был вполне добродушен. — То и происходит, дорогой друг, — миролюбиво ответил он. Судя по изображению на экране, Кристиан еще не вставал с кровати, он был взъерошен, небрит, хотя глаза у него поблескивали очень живо и в целом он был вполне удовлетворен собой и происходящим. — Великое неизвестное, с которым, на свою голову, столкнулись давно и успешно соперничающие между собой партии, оказалось не так чтобы великим и не совсем неизвестным. За экраном прозвучал сдавленный смешок, и, кажется, он был знаком ему. Уточнять Ким не стал, отлично понимая, что некоторые тайны не стоит разоблачать ни при каких обстоятельствах, пусть даже девяносто пять процентов населения знает, в чем там дело. Ким вздохнул и закатил глаза, пробормотав: «Невероятная мудрость великого человека». Кристиан улыбнулся еще шире и милостиво пояснил: — Он, дурак этот, прежде чем так высоко забираться, подумал бы о том, чтобы не настраивать против себя приличную публику. Скандалы — это неплохо. Это очень хорошо. Благодаря этому шуту, и идиоты из федералистов да либералов засуетились, даже оказались в состоянии что-то предпринять и все такое. Но зачем ему было ссориться со всеми и вся? Ах, милый Ким, — зевнув, пробормотал Кристиан, — я удивляюсь неосторожности некоторых людей. — А что за облава с участием федпрокуратуры? — нахмурившись, спросил Ким, проверяя сообщения на экране планшета. — Которая из? Ким, дорогой, я, конечно, удивительно занятой человек, состою в нескольких десятках самых разных комиссий и комитетов, но к федпрокуратуре не имею никакого отношения. — Из-за его комма снова донесся сдавленный смешок и неразборчивая фраза — но Кристиан заухмылялся, потянулся и погладил собеседника, добавил: — К счастью для меня, ни как общественный контролер, ни как клиент, да-да, именно. Но даже я знаю, что эта гребаная облава — совсем не одно целое, просто решили совместить, чтобы не впрягать ресурсы несколько раз. Расследований несколько, они ведутся параллельно, некоторые могут быть объединены в одно, хотя не факт. Но — милый, по дружбе, и с расчетом, что ты благоразумно никак и никоим образом не упомянешь источник информации и даже не намекнешь на него — да, интерес вызвал в первую очередь Грегор Зайдель. Ты в курсе, кстати, что он имел несколько зафиксированных органами бесед с Урслером и представителями некоторых движений, которые уже больше месяца как объявлены вне закона? — То есть речь идет о государственной измене? — Не имею ни малейшего понятия, — лениво пожал плечами Кристиан. — Может. Может, просто помощь объявленному вне закона, или государственному преступнику. Не уверен насчет его статуса на сегодняшнее утро. И мой тебе совет, дитя. Как следует обсуди это с юристами, и пусть твое начальство как следует поговорит с прокуратурой, что публиковать и что нет. Иначе они могут оскорбиться, что из-за длинного языка одного-единственного человека под угрозой оказалась очень значительная операция. — Ну разумеется, — процедил Ким. Затем, сдержав негодование, он осторожно спросил: — А каковы интересы «Нортштедт Холдинг» в этих изменениях? — Интересы «Нортштедт Холдинг»? — глядя на экран честными и ясными глазами, с легким недоумением спросил Кристиан. — Какие интересы? Не имею ни малейшего представления. — Саул Нортштедт провел здесь несколько дней, и это случилось как раз накануне сих общественных мероприятий, — не особо рассчитывая на честный ответ, пояснил Ким. — Сто процентов умерших людей ели огурцы, дорогой. Вывод? Огурцы смертельно опасны. Не увлекайся поиском связей там, где их нет. Насколько я знаю, Саул давно приглядывается к Саару и периодически возвращается к мыслям о том, чтобы разместить в нем пару предприятий. Но — я политик и ратую за развитие всех регионов, но исключения все-таки неизбежны. Это дыра. Возможно, он решил, что на фоне выборов появятся новые перспективы. Возможно, просто решил немного передохнуть и еще раз убедиться, что дыра осталась дырой. А вот что меня действительно интересует, так это твой интерес к Саулу. Не хочешь ли пояснить? Просто в качестве приятельского одолжения. — Почему это должно тебя интересовать? — пробормотал Ким, отводя глаза. — Просто присутствие такой значительной личности в такое забавное время не может не бросаться в глаза. Просто хотелось бы убедиться, что огурцы в данном случае — это всего лишь огурцы, а не смертельное оружие. Он глянул на экран, сопровождая свои слова кривоватой усмешкой. Кристиан охотно засмеялся в ответ. — Именно. Иногда огурцы — это всего лишь огурцы. Ты хочешь знать что-то еще или позволишь мне насладиться еще несколькими минутами неги перед унылой обязательщиной? — мягко, интимно спросил он. — Конечно. Прости, что я отвлек тебя от неги. Не подумал, что там, где ты, федпрокуратура вполне может всего лишь пить кофе и читать утренние газеты, а не производить аресты и все такое, — согласно отозвался Ким и тряхнул головой. — Желаю тебе приятного утра и хорошего дня. — Спасибо, милый, — мурлыкнул Кристиан и отключился. Ким уронил комм и вцепился в волосы. Им овладело непонятное беспокойство. К мыслям, занимавшим его с самого утра, добавились иные, встревожившие его с необъяснимой силой: Ким попытался увильнуть от прямого ответа о том, откуда такой интерес к Саулу — на первый взгляд, успешно, но не знает ли Кристиан с самого начала, где именно Ким разместился на все это время? Не сообщил ли Саул куда больше и нечто совершенно иное, чем сам Ким думает? И задним умом иная, неприятная мысль: кто бы ни был с Кристианом — он ведь не подумал скрывать, что не один, не сделал даже вид, что ощущает некоторую неловкость. Стоило ли обратить на это внимание, как-то откомментировать — или у них в принципе не те отношения, чтобы можно было придираться? И следует ли верить Кристиану, если не уверенному, так пытающемуся убедить других, что в ситуации, о которой задавал вопросы Ким, существует куда меньше связей, чем он полагает? Кристиан, этим утром наслаждавшийся обществом Энеш Адами — сам изъявил желание развлечь ее, отправил за ней шофера, озаботился полуночным ужином и вином, с утра балующий себя и ее шампанским, отбросил комм на край кровати и улегся поудобней, оперся на локоть и уставился на Энеш, подняв бровь. — Какого любопытного мальчика ты взрастила на своей груди, дорогая, — одобрительно улыбаясь, произнес он. Энеш засмеялась, хитро глядя на него. Она лежала, закинув ногу на его ноги, раскинув руки, нагая и томная. — Теперь он куда ближе к твоей груди, милый, — ухмыльнулась она. — Или.? — Или его грудь куда ближе к ядовитым зубам мессира Саула, — зловеще прошептал Кристиан, нависая над ней. — Щенок околачивается в одном с ним номере, смотрит на мессира Саула щенячьими глазами, робко виляет хвостом, но изображает из себя волкодава. — Интересно, кому из нас мессир Саул показывает средний палец? — праздно полюбопытствовала Энеш, поднимая руку и гладя его по щеке. — От тебя он сманил его давным-давно. Думаю, и думать забыл, что когда-то мальчик и к тебе отношение имел. Если, конечно, и тогда об этом думал, — ядовито добавил Кристиан, прикрывая глаза. Энеш легонько ударила его по щеке; он перехватил ее руку и поцеловал ладонь. — Мне иногда хочется спросить его, сманивает ли он щенка от меня или чтобы что-то через него провернуть. Не уверен даже, что первое. Я слишком ничтожное существо в глазах мессира Саула. Энеш сдернула с него простыню и повернулась к Кристиану. — А если это любовь? — трагически прошептала она, округлив глаза. — Если он встретил его где-то там, воспылал страстью и, робкий и трепещущий, как первоклашка, не знает, как привлечь его взгляд и сердце? Кристиан опрокинул ее на спину и навис над ней. — Сокровище мое, — прошептал он, — тебя позвали сценаристом в какую-то дешевую и жутко трагичную мелодраму, и ты теперь придумываешь ходы понеправдоподобней? Мы говорим о Сауле Нортштедте. Который если что-то хочет, то приходит и берет. Тебе это должно быть очень хорошо известно. Как и то, что когда ему что-то наскучивает, он это просто вышвыривает. И это ты знаешь тоже очень хорошо. И не говори мне, что я ошибаюсь, любовь моя. Энеш зашипела и начала брыкаться — чтобы потом наверняка попытаться расцарапать лицо Кристиану или наставить синяков. Он перехватил ее руки и с трудом свел над головой, потянулся было за ее халатом, чтобы поясом от него связать ей руки — и Энеш воспользовалась моментом и плюнула ему в лицо. Кристиан с наслаждением влепил ей оплеуху и тряхнул ее. Энеш закрыла глаза, обмякла и удовлетворенно улыбнулась. — Восхитительно энергичные протесты, леди Энеш, — шептал Кристиан, легко целуя ее шею. — Я настолько прав? Мне льстит твоя реакция. Энеш ухмыльнулась и начала вполдыхания осыпать его бранью, стараясь подбирать как можно более оскорбительные ругательства, ставящие под сомнение его здравый смысл, психическое здоровье и потенцию. Кристиан согласно угукал и продолжал целовать ее. Энеш толкнула его и оседлала. Поерзав, она спросила: — Думаешь, щенку нужна будет помощь? — Щенку уже нужен хороший психотерапевт, чтобы прочистить то, что у него вместо мозгов. И подружка, чтобы объяснить, что не в коня корм, — хмыкнул Кристиан. — Ты до сих пор питаешь к щенку нежные чувства? Или у тебя привычка подбирать все за Саулом? — Разумеется. Иначе тебя бы здесь не было, — милостиво улыбнувшись, ответила Энеш. Кристиан засмеялся — Энеш оскорбилась: она-то ждала, что его заденет. После разговора с Кристианом Ким долго собирался с мыслями. Затем все-таки смог определиться: во-первых, не мешало заняться своими непосредственными обязанностями, благо информационных поводов эта глушь поставляла в избытке. Во-вторых — и он не знал, что во-вторых. Попытаться подмазаться к Кристиану, если его предчувствия не подводят и тот настроен избавиться от него предельно быстро, пусть это свершится в ущерб безболезненности? Или попытаться предпринять нечто иное, оставив Кристиана в далеком прошлом? Ким ненавидел это дурацкое состояние — растерянность, беспомощность, полная неопределенность, невозможность определить, какой из путей выбрать, ни предположить, за что именно ухватиться. И, как он очень хорошо понимал, времени на раздумья было совсем немного. Он схватил жакет и сумку и вышел из комнаты. И — удивился: Саул Нортштедт сидел, положив ноги на стул, держа в руках чашку кофе и хмуро глядя на экран на стене. Он повернулся на звук шагов Кима и поприветствовал его. Звучало безразлично, отстраненно — Ким ответил сдержанным «Доброе утро» и сел за стол. — В этой дыре не полностью утрачена способность удивлять всех и вся, — заметил Саул. — Они доказали это парой дней раньше, — осторожно заметил Ким. — Тем не менее, — пробормотал Саул. — Ваше начальство радо, должно быть, что вы задержались здесь. Подумать только, реши вы убраться восвояси, и столько роскошных репортажей не было бы сделано. — Я пока ни к чему такому не причастен, — возразил Ким, ободренный дружелюбным тоном Саула и его любопытным взглядом. — «Пока» — звучит неплохо. С моей стороны будет несколько неосторожно расспрашивать вас о планах на ближайшее будущее, но я не могу удержаться. Если, разумеется, это не какая-нибудь страшная тайна. — Саул смотрел на него, прищурившись, склонив голову к плечу, держа на весу чашку, но не поднося ее ко рту. — Помилуйте, какие тайны, — нервно засмеялся Ким. — Вы видели в новостях то же, что и я. И, наверное, можете понять, если я скажу, что не знаю, за что хвататься первым. Изо всего может получиться отличная история, я правда не знаю, куда бежать в первую очередь, за что хвататься. Редакция настаивает на предельно тщательном освещении прокурорского здесь пребывания, мне лично кажется, что изо всех причин, которые их сюда привели, наверное, интереснее всего может оказаться, кому именно перешел дорогу Зайдель. Не просто же так ему сначала позволили выиграть, а затем так же внезапно убрать. Кстати, вы не приложили к этому руку? Брови Саула вполне правдоподобно взлетели вверх в изумлении. — К расследованию федеральной прокуратуры?! Помилуйте, Ким, как, откуда? Он засмеялся. Раздраженный собственной порывистостью, Ким пожал плечами и потянулся за кофейником, чтобы скрыть недовольство. — Возможно, я ошибаюсь. Прошу прощения. Саул смотрел на него, посмеиваясь. — Мне просто кажется несколько симптоматичным ваше пребывание именно здесь в такой любопытный момент. Наверное, куда более любопытен тот факт, что как только вы оказались здесь, внимание к этому региону начали уделять самые разнообразные службы, — все сильнее злясь на себя и на него, продолжил Ким. — Просто само собой напрашивается предположение, что самые невероятные изменения сопряжены именно с вашим пребыванием здесь. Саул ухмылялся, слушая его. Он не спешил отвечать, только смотрел на Кима, словно выжидая, что еще за глупость придет ему в голову. — Бросьте, — наконец сказал он. — Очевидно же, что самый удобный момент для изменения распределения сил — это как раз первые дни после выборов. Точнее даже, первые часы, но мы будем чуть более объективными и щедрыми к нашим политикам. Я определенно рассчитывал познакомиться с людьми, которые должны были бы играть в будущем правительстве некую роль. И точно так же я предполагал — как и все, как и ваш канал в том числе, Ким, — что искать подступы мне придется к либералам. У федов шансов тут не было, они за прошлую легислатуру просрали все, что еще оставалось, едва ли избиратели согласились бы терпеть эту кодлу неудачников еще несколько лет. А оказалось, что мы все ошибались. Забавное ощущение, однако. Пришлось перестраиваться на ходу, прорываться сквозь толпы лизоблюдов, которых вокруг того самозванца образовалось очень много. А теперь представьте мое удивление, когда и это оказалось всуе. Все-таки в предсказуемости очень много положительных сторон. — На этих выходных выборы проходили не только здесь, но и в других регионах, — возразил Ким. — Я даже не поленился составить карту, как они соотносятся с вашими интересами. Оказывалось, Саар — одна из что-то вроде пятнадцати местностей. Вы находились именно здесь. — Похвальное внимание к моей скромной особе. Я даже… — Саул ухмыльнулся и продолжил чуть более интимным тоном — едва заметным, но вполне отчетливым, чтобы Ким услышал, распознал его и начал покрываться румянцем. — Я даже чувствую себя польщенным. Потрудиться и узнать, насколько ожидаемы были итоги выборов в других местах, вам тоже пришло в голову? — Ким кивнул, Саул хмыкнул, продолжил: — Нет, я определенно восторжен вашей предвзятостью. Однако не могу не задаться вопросом: отчего именно я становлюсь объектом вашего постоянного интереса. Ким поежился: что-то в словах, во взгляде Саула, на первый взгляд по-прежнему дружелюбном, проскользнуло опасное, неприятное, угрожающее. — Наверное, потому, что вы слишком часто оказываетесь рядом со мной, — честно признался Ким. — Естественно, я именно вас и вспоминаю в первую очередь, хотя, если быть честным, в конкретном случае с этим местом, этими выборами и этими политиками следовало, наверное, в других местах искать второе, третье или сто сорок восьмое дно. Простите, что я все время скатываюсь в эту предвзятость. Просто — просто это, наверное, слишком на поверхности, а я слишком неизощрен, поэтому и хватаюсь за самое очевидное. На сей раз изумление на лице Саула не только выглядело, а еще и было искренним. Тем более Ким смотрел куда угодно, но не на него. — Да я не против, — со смешком признался Саул. — Не думаете же вы, что вы первый и самый навязчивый из вашей борзо пишущей братии? Ким покачал головой. Он смотрел в сторону, на экран, в окно; он потирал бедро, чтобы хоть как-то занять себя. Саул хмыкнул, потянулся и положил руку поверх его руки. — Вот и хорошо. Завтракайте и отправляйтесь на подвиги. Мне самому любопытно, что именно вы раскопаете. У вас забавная репутация везунчика, оказывающегося в нужное время в нужном месте, — негромко произнес он. Ким смотрел на него круглыми глазами. Саул подмигнул ему и перевел взгляд на экран: на нем наряды полиции выводили арестованных к автобусам.