Почти не сумасшедший человек

Саул Нортштедт не спешил заканчивать завтрак, внимательно следил за новостями, изредка поглядывая на Кима, подшучивая над ним — его сравнительной юностью, способностью совмещать радение о социальной справедливости и отличный аппетит, и прочее в том же духе. Ким злился, веселился, парировал — обижался, когда Саул терял к нему интерес и снова смотрел новости, хмурясь. Когда диктор в очередной раз начала повторять, что внимание следователей особенно интересуют контакты задержанных с различными нелегальными объединениями: — Действительно Урслер, что ли? И этот демагог? — И что именно вызывает удивление? Что один демагог смог заинтересовать другого? — флегматично поинтересовался Саул, отставляя чашку и складывая руки на груди. — Мне всегда казалось, что Урслера привлекают более глобальные цели, — покосившись на него, осторожно произнес Ким. Он не был уверен, что не говорит глупость — с точки зрения Нортштедта, разумеется, и сомневался, что точно оценивает желания Урслера и его возможности: у него не было никаких оснований, чтобы думать так или иначе, этот человек оставался виртуальной личностью, и в его реальном существовании сомневалось все больше людей. Аргументы они приводили вполне убедительные, Ким признавал, что неискушенному уму они могут показаться надежными, тем более что сама презумпция существования Урслера оспаривалась некоторыми особенно рьяно. — И? — И я мог бы понять, если бы Урслер выбрал в качестве рупора человека более интересного с медийной точки зрения. Не Зайделя. Не — не такого отчаянно провинциального типа, неспособного ни на что внятное и идейное, что ли. — Вам не кажется, что в качестве рупора Урслер последовательно выбирает вполне определенного человека — себя? — Ким нахмурился, Саул хмыкнул и пояснил: — Этот типчик, что бы он из себя ни представлял вне экранов, очень любит, когда именно его воспринимают как мыслителя, идейного вдохновителя, философа и прочее. Иначе это обилие выступлений, как экранных, так и печатных, эти интервью, которые дает он, вполне обоснованно находящийся в списке разыскиваемых преступников, просто не объяснить. — С этим не поспоришь, — пробормотал Ким и облокотился о стол. Он обдумывал эти слова, нахмурившись, и убеждался, что Саул прав. — Ну да, ему действительно нравится выступать. — Ему нравится производить впечатление мыслителя, — раздраженно хмыкнув, резко ответил Саул. — Сама эта, с позволения сказать, идеология, — и он растянул это слово, произнес его манерно, усердно артикулируя брезгливо искривленными губами, — яйца выеденного не стоит. Это ужаснейший пример лоскутной философии. Даже такой неакадемичный, прямо скажем, человек, как я, смог распознать это без особых усилий. Ким хмуро смотрел на него. — Тем не менее, этих людей, — он кивнул в сторону экрана, — обвиняют в связях именно с ним. — У вас есть на руках заявление федеральной прокуратуры? — Официальные пресс-релизы, стандартные тексты. — Ну конечно, — усмехнулся Саул. — Простите? — Прощаю. — Ким вскинулся, Саул широко улыбнулся. — Мне отчего-то нравится дразнить вас, — жизнерадостно признался он. — Это иногда бывает по-младенчески просто, а иногда требует невероятных усилий. Непредсказуемо… очень интригующе, Ким. Ким растерянно смотрел на него, приоткрыв рот, затем, спохватившись, облизал губы и закрыл его, отвернулся, кляня себя за загоревшиеся уши. Затем — покосился на Саула. Тот самодовольно улыбался. — Так отчего именно вы так скептически отозвались об официальных пресс-релизах прокуратуры? — мрачно спросил Ким. — Наверное, потому, что даже до этих тугодумов дошло, что они в определенной степени тоже являются медийными персонажами. Вот они и стараются соответствовать. Ким с огромным удовлетворением хмыкнул и скептически поднял брови. Он пожал плечами и повернулся к экрану. — Все, что предназначено для массовой передачи медийщикам, обрабатывается таким образом, чтобы они могли передать это дальше конечному потребителю — поглотителю скорей — с минимальными потерями, — любезно пояснил Саул. Ким закатил глаза. — Слухи о нашей способности деформировать информацию сильно преувеличены, — огрызнулся он и сунул в рот печенье. — Я не спорю. Но не тогда, когда речь идет о безликом контакте с безликими, в общем-то, редакторами, чьей задачей является заполнить контент в рубрике, которую большинство народа пролистывает за пятнадцать секунд с учетом потери времени на совершение двух глотков кофе. Или нет? Ким пожал плечами и откинулся на спинку стула. Принять такую же непринужденную позу, как Саул, он не мог — боялся дать волю своей беспокойной натуре, бурным настроениям, терзавшим его. Ему казалось даже, что стоит дать слабину в том, например, чтобы повернуться к Саулу, положить щиколотку левой на колено правой ноги, сцепить руки за спинкой стула, и пиши пропало, Саул совьет из него веревки, а Ким будет позволять ему. Поэтому — контроль. Заметил ли Саул душевные терзания Кима — или он не был из людей, охотно занимающихся рефлексией, эмпатическими штудиями ли чем-то подобным, Ким не мог оценить; одно было очевидно: Саул развлекался — разговором, возможностью уколоть Кима и тут же погладить и сделать комплимент, подтолкнуть к выгодным ему выводам и довести до приятных ему эмоций. — Ну хорошо. Ваша правда, такое ощущение, что вы знаете эту кухню куда лучше, чем готовы признать публично. — Банальный здравый смысл. Зачем тратить усилия на то, чему все равно позволительно быть третьего сорта, — Саул пожал плечами и мельком глянул на экран. — Собственно, именно здравый смысл и подсказывает, что, с одной стороны, пресс-релизы были составлены таким образом, чтобы самые широкие массы зрителей поняли, что эти — ну пусть будет, чего там — политики — вляпались в самое что ни на есть дерьмо. Проще всего это делается вовлечением известных уже имен с установившейся коннотацией. — Он развел руками, всем видом говоря: и мы имеем многократные упоминания того самого имени, чтобы до самого тупого обывателя дошло, что речь идет об Урслере и том движении, которое его выдвинули воплощать. — То есть даже те пресс-релизы, которые мы вот сейчас получили, неполноценны, что ли? — Они снабдили вас стартовой информацией, а остальное каналы будут решать дальше, когда ознакомятся с делом ближе. Тем более все равно ведь уважающие себя журналисты будут искать подходы к следователям, к обвиняемым, свидетелям, сочувствующим и кому там еще. И к политикам. Включая, как я подозреваю, и этих — псевдофилософов, псевдоидеологов, псевдо-кого-там-еще. — У меня складывается такое ощущение, что неприязнь к тому же Урслеру у вас носит личный характер. Саул неторопливо сложил пальцы домиком и в задумчивости посозерцал их. — Мне кажется, это вполне объяснимо, — помолчав, признал он. — Не уверен, что со стороны этого брехла дело было в каких-то сугубо личных счетах, но он выбрал именно меня в качестве объекта своей классовой ненависти. Что он под этим понимает, остается только догадываться. Отличная возможность для яйцеголовых из всяких там институтов социологии отработать дотации из общественных денег — написать пару-тройку статеечек на тему «Бриггер Урслер и его толкование классовости». Дело в том, что выбрав в качестве объекта этой самой ненависти меня, он вполне последовательно призывал к деятельному и изобретательному ее воплощению. Речь при этом шла не только обо мне лично, но и о приближенных ко мне людях, а помимо их — о тех, кто случайно оказался на пути у этого брехуна. Ничего удивительного, что я отказываюсь испытывать симпатию к нему. — Это действительно объясняет многое, — помолчав, произнес Ким. — Вы абсолютно уверены, что о личных счетах речи не идет? Саул захохотал. Ким вздрогнул от неожиданности, а затем, немного освоившись в комнате, наполненной этими звуками, позволил хохоту осыпаться с его кожи мелкими камешками. Они щекотали ее, вибрировали, отскакивали и падали на пол — казалось ему. Киму хотелось закрыть глаза, откинуть голову назад, подставиться под вибрации этого искреннего, предельно плотского, откровенного смеха и провести так как можно больше времени. Это было отчаянной глупостью, недостойной даже того, чтобы ему самому думать о ней — и самым приятным за последние несколько суток ощущением. Смех Саула мог оскорбить его, а вместо этого привлек настолько близко, насколько позволяла эта дурацкая идеология: полунищий журналист против супербогача, интеллектуал-бессеребренник против прагматика. — Я абсолютно уверен, что с моей стороны, с моей точки зрения и на мою память, о личных счетах речи идти не может, — отсмеявшись, сказал Саул. — Я не знаю этого тупицу, не имел удовольствия знать людей, которые могли знать его… ну ладно, я не уверен в этом. Но я не могу говорить за этого психа. Что он себе в голову вбил, предположить может только его лечащий врач. Или добрые и изящные гориллоподобные санитары со смирительными ремнями. — После таких слов сложно не видеть личных счетов в вашем отношении к Урслеру, — кротко улыбнувшись, поддел его Ким. — Теперь — разумеется. Я даже больше скажу. Я охотно, деятельно, сознательно и самозабвенно буду помогать правосудию. И я с такими же намерениями буду помогать любой твари, буде та захочет уничтожить его. — Как именно? — полюбопытствовал Ким. — Как именно что? — сухо уточнил Саул. — Как именно вы будете помогать любой твари, решившей уничтожить его? Наймете снайпера, отравителя, налогового инспектора? — О последнем речи явно идти не может. Едва ли этот тупица заплатил в своей жизни налогов хотя бы на треть дневного пособия по безработице, — пожав плечами, заметил Саул. — Снайперы, отравители и милые добрые палачи, способные пытать неделями, не доводя до летального исхода, тоже не вариант. Мы живем в демократическом обществе, ставящем ценность отдельной личности во главу угла. Не то чтобы я всегда признавал это необходимым, заслуженным и оправданным, но и оспаривать это я себе не позволю. И, кроме того, не вижу особого смысла в этом. Смерть — это избавление, не наказание. Вот потеря репутации — для человека, ею кичащегося, это непоправимая утрата. Или что-нибудь такое. — И насколько решительно вы настроены? — Признаться, совершенно не настроен, — добродушно улыбнулся Саул. — Как я уже сказал, заниматься этим целенаправленно я не желаю. У меня сейчас куда более важные дела. Я охотно помогу правосудию — это, в конце концов, долг каждого гражданина. Впрочем, если судить… — он указал на экран, — мне и делать ничего не нужно. Просто сложить руки и увлеченно следить. — Если вы позволите еще один вопрос, — осторожно произнес Ким, внимательно следя за его реакцией. — Разумеется. Одним больше, одним меньше. — Вы ведь знаете, как именно выйти на него. Саул посуровел. Изучив Кима, словно прикидывая степень серьезности его намерений, он уточнил: — Следует ли понимать это как вопрос? Или как просьбу? — Если как вопрос? — быстро спросил Ким. Саул хмыкнул, шумно выдохнул и посмотрел на экран. Затем — на Кима. — Я знаю людей, способных выйти на него. Напомню, Ким, если вы решили проигнорировать это в увлечении новой невероятной темой в вашей деятельности. Урслер находится на территории нашей федерации вне закона. Организации, чьим идеологом он считается, тем более. При всем моем авантюризме я не могу позволить себе непосредственной связи с такими людьми. Собственно, даже то, что я признался вам в потенциальном знакомстве с действующими не совсем законным образом людьми, может иметь для меня печальные последствия. — Я отлично это понимаю, Саул, — улыбнулся Ким. — Напомню, что мы, полунищие интеллектуалы-журналисты, в соответствии с законом имеем некоторые полномочия в отношении способов получения информации, находящихся в некоторых, скажем так, спорных отношениях к законодательству. Саул кивнул. Он не спешил реагировать на его слова, ждал, что Ким скажет дальше. — Вам совершенно необязательно лично оказывать мне некоторую информационную поддержку. Но если кто-то при встрече со мной намекнет, что за меня замолвил словечко наш общий знакомый С.Н. или просто С., я буду знать, кому быть благодарным. Саул усмехнулся, опустил голову, задумчиво посмотрел на ладони. — Если только вам по зубам это, Ким, — промурлыкал он и вкрадчиво улыбнулся. — Вы ведь знаете куда больше обо всех их, — покачав головой, заметил Ким. — Намекаете на какие-то детали из биографии Зайделя, и я могу даже не задумываясь заявить, что, порывшись во вполне определенных архивах, выбранных с учетом ваших намеков, найду эту информацию. Здорово экономит время. Огромное спасибо, господин Нортштедт. Я, кажется, должен вам пару звездных часов. Более того, спасибо, что решили, что именно я достоин такого доверия. Теперь вы заманиваете меня намеками на Урслера, и не просто ведь так, не может быть, чтобы просто потому, что вам захотелось поговорить об этом. — Он вцепился в волосы и закачал головой. — Не понимаю, откуда такой интерес именно ко мне. Это необъяснимо бескорыстное желание помочь именно мне! — Бог мой, — скривился Саул. — Если вы вдруг решили побыть щепетильным, так и быть, я сделаю вид, что никогда ничего не говорил, не потребую никаких встречных услуг, вообще забуду, что когда-либо имел дело с вами. Устроит? — Нет, — решительно ответил Ким. — Но я имею право рассчитывать на то, чтобы меня не использовали втемную. Ответом ему был недовольный и самую малость оскорбленный взгляд Саула. Любопытно было бы поверить ему, решить, что он действительно честен и бескорыстен — не получалось только. — Господин Нортштедт, — сцепив руки, сквозь зубы произнес Ким. — Я бесконечно благодарен вам за доверие, за плодотворные беседы и возможность в царских условиях отдыхать в очень непростое время. И я был бы еще более благодарен, если бы вы объяснили, почему из десятков, сотен, тысяч журналистов вы решили облагодетельствовать убойной силы сведениями именно меня. Саул смотрел на него с интересом — подозрением — насмешкой. — Вы не понимаете? — наконец сказал он. — Нисколько. Увы. Иногда я бываю непроходимо глуп. — Во-первых, вы понимаете, как это работает. Школа Энеш Адами. Что бы о ней ни говорили. Именно ваше знакомство с нашим обществом. Для вас мы — обычные люди, а не символы, не олицетворения чего-то там, во что очень любят скатываться журналисты с иной карьерой. Опять же, что бы там ни говорили об Адами, она предпочитает окружать себя высококлассными кадрами. В чем я убедился и на вашем примере в том числе. И, кроме этого, ваш энтузиазм — он импонирует мне. Есть значительный шанс, что и истории получатся что надо. Глубокие, тщательно проработанные, многоплановые. И, кроме того, вы привлекаете меня. Саул широко улыбнулся и развел руками. — Достаточно? Ким сглотнул. — Наверное, — растерянно признал он. — Это… очень обязывает. — Бросьте. Хотя — конечно же обязывает. Если вы запорете ваши репортажи, я смертельно оскорблюсь. — Саул оперся локтем о стол и нагнулся вперед. — Но вы ведь намерены сделать репортаж года, не так ли? Ким кивнул. — Хорошо. — Саул встал, помедлив, нагнулся к Киму и тихо произнес, почти касаясь губами его лица: — В таком случае, сначала разберитесь с этим тухлым городишкой. А затем и все остальное. Договорились? Посмел бы Ким сказать «нет» — уже когда Саул начинал говорить, Ким понимал, что об отказе речи просто не шло. Были люди, подобравшиеся к анонимным исполнителям диверсий вроде блокировки информационных каналов, захвата внутренних сетей различных служб и так далее — казалось иногда, что эти исполнители жаждали славы, хотя у них хватало разума не разглашать о себе никакой личной информации. Были люди, на чьи вопросы Урслер отвечал — иногда даже в прямом эфире, чаще в записи. Самому Киму пару раз повезло, но даже в этом случае успех был сомнительным. Во всех случаях, когда вопросы не были согласованы заранее, когда от него требовалась малая толика импровизации, Урслер оказывался крайне негибким, неспособным на импровизацию, что определенно лишало живое общение с ним всякой привлекательности. И, разумеется, были попытки через электронные координаты выйти хотя бы на него: спецслужбы с радостью бросались по физическому адресу, по которому предположительно размещалась студия, откуда Урслер общался с журналистами. Ни разу не удавалось обнаружить ничего и никого, хотя бы условно связанного с ним. Просто умельцы подключались к узлу, а откуда — установить не представлялось возможным. После истерик первых двух месяцев, когда не менее сорока судей подписали приказы об аресте Урслера и пока не установленных соучастников, о чем громогласно объявили все СМИ, наступило затишье. Ким подозревал, что приказы по-прежнему издавались, но никто не подтверждал или опровергал их существование. Очевидно, работать нужно было, рассчитывая при этом на успех. Но еще одна публичная пощечина — без этого суды, прокуратура и полиция охотно обходились, предпочитая отделываться от особо назойливых общими фразами «расследование ведется по разным направлениям; ведущих направлений несколько; исследуются все факты, мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть…» и так далее, и на сайтах обновлялась информация о расследованиях — она предусмотрительно пряталась подальше от горячих новостей, так, чтобы не бросалась в глаза, но найти ее было не так чтобы сложно. При этом до сих пор что следственные службы, что сенатские комиссии, что независимые эксперты признавали: представление о движении, возникшем вроде стихийно, но оказавшемся настолько успешным, что способно парализовать общественную жизнь в отдельных регионах, у них не самое четкое. Ни об иерархии, ни о ключевых людях, ни о чем. Получись у Кима рассказать об этом, он мог бы ближайшие пару десятков лет стричь купоны, выдавливать соки из этой истории, наставлять иных молодых да ранних со снисхождением истинного и при этом удачливого гения. Саул скрылся в своей комнате; Ким, помедлив немного немного, попытавшись занять себя проверкой почты, выпив еще кофе, решил все-таки отправиться в огромный мир. Возможно, Саул Нортштедт был прав и Ким, везунчик, прямо у порога наткнется на какой-нибудь факт, который разовьется в невероятно новый, оригинальный и увлекательный поворот. Или, если не повезет, можно будет просто набрать материала на несколько проходных заметок, чтобы оправдать перед начальством свое пребывание здесь. Это было исключительно скучное занятие, что было очень даже неплохо: вроде занят, вроде что-то делаешь, даже результаты наблюдаются, и при этом мозг занят совсем иным, прикидывает, а можно ли это частное событие вписать в общую картину, занимающую тебя уже который год. Собственно, уже к трем пополудни Ким сидел за столиком в уличном кафе, мрачно смотрел на дома напротив, игнорируя тарелку с пастой, стывшей перед ним. Где-то пару часов назад у него сложилось впечатление, что весь мир сговорился выступить против него. Местные чиновники, не на шутку перепуганные столичным десантом, внезапно отказались выделить ему хотя бы пару минут драгоценного времени, не отвечали на сообщения, на звонки реагировали с опаской, и даже их голоса звучали сдавленно, как будто кто-то невидимый прекратил пытки на это время, но категорически приказал вести себя хорошо. Попытки подобраться к прокуратуре были тем более обречены на провал — эта братия была голодна, жаждала крови новой жертвы, на мелкие помехи вроде третьестепенного журналиста не обращала ни малейшего внимания. Знакомые Кима не горели желанием помогать ему: не сейчас, потому что следы горячи, времени катастрофически мало, они в принципе не против ответить на вопросы, но и Ким должен понять, что у них каждая секунда на счету, вот выдастся пара свободных мгновений, тогда, может быть. Весь город, казалось впал в редкое уныние, ни тебе прохожих, ни машин. Даже ветра не было, деревья стояли, обреченно подняв ветви к небу. Официанты — уж они-то всегда готовы были поболтать в мертвое время — как только узнавали, что Ким из приезжих и подозрительно охоч до любых сведений о городе, резко вспоминали о срочных делах. Ким время от времени проверял сообщения, не особо рассчитывая на благосклонность судьбы: о Грегоре Зайделе, точней, о сомнительных его предприятиях он уже отправил статью в редакцию. До решения о публикации нового выпуска оставалось меньше полутора часов, а никто не говорил ему, как именно принята статья, собираются ли ее публиковать, и вообще нужна ли она: как бы редакция не озаботилась моральными проблемами вроде «бить лежачего». Грегор Зайдель, и не только он, был повержен, возможно, центру было глубоко плевать на его проблемы. Возможно также, что каналу куда важнее начали казаться события в сенате — в нем тоже происходило немало интересного. Все возможно, и Ким со всей страстью желал, чтобы ему сказали наконец, что именно решили в его отношении. Не удивительно, хотя и подозрительно: Саул Нортштедт действительно подкинул прелюбопытную информацию об аутсайдере на провинциальных выборах. Грегор Зайдель родился неподалеку от Саарбрюкена, затем отчего-то отказался от гражданства, предпочтя статус апатрида, затем, буквально за три недели до дедлайна, восстановил гражданство, чтобы без особых проблем зарегистрироваться кандидатом. Финансовая служба на эти сведения только развела руками: проверяют, будут проверять, бесспорно, подали запрос по местам предыдущих его регистраций, и это проверяют, но пока не могут сказать ничего о налоговом статусе господина бывшего апатрида; да, находят это подозрительным, нет, это не нелегально. Попытка достоверно установить семейный статус этого кандидата тоже столкнулась со многими сложностями: на территории федерации не зарегистрировано официальных браков, но официальные союзы, за пределами федерации — в тех странах, с которыми существуют пакты о юридическом сотрудничестве и обмене информацией, можно с определенной уверенностью сказать, что зафиксированы только официальные сожительства, но существуют страны, сотрудничество с которыми именно в этой сфере несколько осложнено. И так далее, по всем пунктам, которые походя упомянул Саул. С Кимом наконец связался его куратор: статья хороша, ее пришлось несколько изменить, сдвинуть акценты, чтобы не звучать в унисон с остальными, но и не настроить против себя не тех людей. Ким поморщился: а ведь когда-то он искренне верил, что существуют совершенно независимые медиа. Как оказывалось, даже Энеш Адами, превосходно обонявшая конъюнктуру, позволяла себе куда больше вольностей, чем принципиальный, никому не опасный сорок восьмой канал. Ким немного поспорил с куратором и редактором — больше для приличия, для того, чтобы набить себе цену; отстоял пару формулировок, которые в принципе ничего не решали, но согласился. Он перенес несколько цитат из статьи в свой блог и отложил планшет. Паста остыла, кофе был выпит, настроение испортилось еще больше. Даже уведомление о публикации не обрадовало. Ким поковырялся в пасте и отодвинул тарелку, заказал еще кофе и проверил новости. Прокуратура подтверждала, что обыски продолжаются, штабы крупных партий и рядовые их члены хором выражали возмущение и негодование. Некоторые интересовались у Кима, не желает ли он взять у них интервью. Это было бы занятно — но едва ли интересно. Наверняка и у добровольных помощников Зайделя отбоя нет от желающих задать пару вопросов, к чему настраивать их еще больше против себя и коллег. Чтобы занять себя, сымитировать плодотворную деятельность, просто отвлечься от вихря мыслей, Ким направился в городской архив. Не самое плохое времяпровождение, ничем не хуже других, решил он. Погода была ясной и солнечной, улицы — пустыми, планов особых на этот вечер не находилось. Статья вроде заинтересовала читателей, но и работы для цензоров оказалось немало: в блоге Кима раз за разом появлялись комментарии, которые без проблем можно было расценить как разжигание вражды. Особого беспокойства они не вызывали — ничего нового, опасного в них не было; роботы-цензоры, роботы-автоответчики работали неплохо, можно было не обращать на это внимания. Ким еще раз попробовал сунуться к следователям, ожидаемо получил в ответ: пока никаких комментариев, пресс-релиз через сорок с небольшим минут, развернутый — через три часа, завтра пресс-конференция, будем рады вас видеть. Оставалось только хмыкнуть и ждать. Правда, от одного сообщения Ким замер прямо посреди улицы: с ним желала общаться Энеш. Ким тихо засмеялся и оглянулся в поисках скамейки, находящейся на приемлемом удалении от всего мира — и этого добра было в избытке. — Мой малыш совсем вырос! — патетически воскликнула Энеш. — Вытянулся и заматерел. Отличная диета, малыш, по самым скромным подсчетам, ты сбросил не меньше семи килограммов, причем только два из них были лишними, невероятная преданность идеалам красоты. Ах, какие скулы! Но веки не мешало бы подправить, и эти ужасные круги под глазами. Когда ты проверял печень последний раз? — Подумать только! — искренне радуясь, воскликнул Ким. — Ты, и добровольно пытаешься влезть под кожу презренному смертному с доходом не в сто миллионов в год! Энеш, мамочка, ты ли это? — Идеология, друг мой, не может оставаться неизменной больше двух недель кряду. Это не мода, которой позволительна некоторая стабильность. Я прошу отметить, я не собираюсь превращать мой влог в какую-то там политическую трынделку, но не могу не интересоваться судьбой моего выкормыша. — Она изящным движением поправила очки и, сурово нахмурив брови, пояснила: — Особенно когда его пописульки становятся все более успешными. Так ты говоришь, этот самозванец, этот кандидатус вульгарис вполне мог быть двоеженцем? — Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этой информации. Жду, понимаешь ли, ответа от министерств внутренних дел сорока стран, это займет некоторое время, — старательно улыбаясь, ответил Ким, недоумевая все больше — с какой радости Энеш вдруг решила заинтересоваться им — или политикой — или медвежьим углом, название чьей столицы она вполне могла демонстративно не помнить. — Какая прелесть. Я-то думала, что только в наших пенатах эти политикусы так усердно плюют в физиономию общественной морали, а оно везде так. Ох, сюрприз, каков сюрприз. Но ты не возвращаешься в центр цивилизации, значит ли это, что ты еще что-то пытаешься разнюхать — там? — она кокетливо взмахнула рукой с кумачово-красными ногтями, каждый по доброму дюйму длиной. — Значит ли это, что ты пытаешься взять у меня интервью, дорогая? Я бесконечно польщен, но и недоумеваю, с чего бы такая честь. — Фи! — надулась Энеш. — Никогда не замечала в тебе этой подозрительности. — Приходится. — Ким хмыкнул и уточнил: — Приходится соответствовать. Политика, мамочка, дело такое, все боятся всех, подозревают во всем и не доверяют никому. — Да-да, и при этом усердно делают все, за что простому смертному было бы патологически стыдно. Какой ужас! Так, а подробности, милый? Теперь, когда этот славный город лишился законно избранного главы, что грядет? Перевыборы? Новая бойня между старыми кандидатами? Или они просто позанимаются арифметикой? — Это отличный вопрос, ответа на который мы пока не получили. Судя по тому, что прокуратура выставила посты не только вокруг ратуши и штаб-квартир, но и вокруг здания избирательной комиссии, если повторные выборы и будут объявлены, так только после того, как будет подтверждено, что нынешние члены избиркома соблюли все предписания по регистрации кандидатов. — Ким улыбнулся куда свободней. — Я, правда, не уверен, что именно это имело место, но предпочел бы дождаться того, что скажет прокуратура. — Как интересно, — уныло протянула Энеш. — Так ты говоришь, прокуратура? Федеральная? Не местная? Ах, тот проказник набедокурил где-то за пределами той земли? — Очевидно. Я не уточнял, но не удивлюсь, что в состав комиссии входит не один представитель МИД. — Ну еще бы. Для этой гребаной элиты нет удовольствия больше, чем угробить целых полтора месяца своей драгоценной карьеры на ковыряние в болоте в та-а-акой дыре, — скучно заметила Энеш, разглядывавшая, нахмурившись, ногти. Ким хмыкнул. — Ты никак уже пообщалась с представителями МИД? — полюбопытствовал он. — И как они тебе? — Невероятные, утомительные, отвратительные зануды. Скучней их только министр финансов в отставке. Этот придурок не способен не то что говорить о чем-то кроме денег, но не способен дать ни одного толкового совета в этом отношении, потому что все время скатывается в оды своему величию и своей непризнанности. А уж как он любит вещать о происках врагов, мешавших ему на каждом шагу его карьеры! При этом он считает себя самым важным человеком в правительстве. Теперь замени деньги на международные отношения и вставь в уравнение переменную с семейными ценностями, и ты получишь мало того что высокомерного тупицу, так еще и редкого сноба. Кстати, — доверительно продолжила Энеш, надвигаясь на экран и сдвигая очки на нос. Ким посмотрел на титры внизу экрана: она вела запись, не прямой эфир, — он женится. Старый пердун в семьдесят девять лет. Его невесте, чтобы ты знал, двадцать три. — Она из совсем нищей семьи? С таким возрастом она бы и побогаче что найти могла. Ким хлопнул себя по лицу: эта реакция была забытым рефлексом, недостойным его нынешнего, но вполне в духе влога Энеш. Та удовлетворенно засмеялась. — Оба раза да, милый. Ах, я так опечалена, что ты по-прежнему не веришь в чистую и бескорыстную любовь. Но федералисты вообще такие затейники! Кстати, а правда, что теперешний тамошний глава местного отделения партии не отличается особой семейной чистоплотностью? Я слышала ужасное, что он старательно оплачивает побрякушки нынешней фаворитки из партийного бюджета. Это правда? Ким недоумевал: Энеш действительно заинтересовалась событиями в земле, отстоящей от ее офиса на полторы тысячи километров, в которой она никогда не была и наверняка не собиралась посетить? Более того, ладно если бы местными резидентами были бы звезды хотя бы третьего уровня — их она знала в любом случае досконально, но политики? Энеш всегда, даже когда говорила о сенаторах, охотно и увлеченно перевирала их имена и биографии, а на поправки невинно хлопала ресницами и обиженно надувала губы, а сейчас не только интересуется, но еще и такими подробностями, которые не каждый светский канал решится обнародовать? Кто-то договорился соответствующим образом с ее руководством, что ли? И как на это должен реагировать Ким? — Я не уверен, что могу сказать что-то определенное на этот счет. В настоящее время финслужбы как раз проверяют финансовую документацию предвыборных кампаний, я уверен, что если вскроются какие-то недочеты, мы узнаем о них, — осторожно ответил он. Энеш печально вздохнула. — Ах, малыш, ты был таким жизнерадостным ребенком, когда становился на ноги вблизи от меня. И стал таким невероятным занудой, таким ужасно, удручающе политкорректным занудой. Мне так жаль! — трагически воскликнула она и отключила запись. — Скажи-ка, тебе нравится то, чем ты занимаешься? — прагматично поинтересовалась она. — Не бойся, дальше в эфир идет привычное бла-бла, сейчас мы просто треплемся. Старушка Энеш и молодой и борзый Ким. Так ты еще не разочарован? — Разочаровываюсь регулярно и постоянно, — легко признался Ким. — Удивляйся, но у меня куда больше времени для рефлексии и самосожалений, чем когда я работал с тобой. Или деятельность располагает, уж не знаю. Энеш заломила руки и воскликнула: «Мальчик совсем вырос!». Ким многозначительно откашлялся, она громко высморкалась. — Мне всегда хотелось сказать это, ты ведь не собираешься вменить мое хиленькое тщеславие мне в вину? — невозмутимо проинесла она. — Смею ли я, — буркнул Ким. — Очень разумно с твоей стороны. Так о чем я. С адвокатами у тебя как дела обстоят? Ким недоуменно смотрел на нее. — Сорок восьмой вообще редкой упертости шарашка. Адвокаты там такие старперы, что бывший финминистр по сравнению с ними юнец зеленый. Дитя, статеечка, которую ты сегодня опубликовал, она, конечно, занимательная и все такое. Я даже уверена, что ты очень тщательно ее готовил, неоднократно консультировался и все такое. Но я, дилетант и убежденная блондинка, могла бы впарить тебе иск на несколько миллионов и даже выиграть его хотя бы на полтора процента. Если бы я была тем типом и особенно если бы вокруг меня вот так полыхало. У тебя — лично — хорошая страховка? Ты уточни, милый. Потому что на мои мозги ты стоишь в опасной близости от того местечка, где основательно полыхает. — Откуда такая забота о моей безопасности, Энеш? Мне отчего-то казалось, что ты даже говорить со мной отказываешься. — Неправда! — с истерическим отчаянием воскликнула она, Ким вздрогнул от неожиданности. Получилось надрывно, очень искусственно, иными словами — в духе Энеш, работавшей на публику. В данном случае, очевидно, развлекавшей себя за счет Кима. — Да, я была — несколько — задета твоим предательством, но долго ли мне страдать из-за этого. От этого тонус кожи портится, знаешь ли. И ногти слоятся. Это ты не желал даже поздравить меня со свершениями в моей жизни, между прочим, — обиженно добавила она. — Угу, потому что ты настойчиво удаляла все мои поздравления по всяким худо-бедно значимым поводам. Так все-таки, откуда эта заботливость? — Милый, тут одна маленькая непоседливая птичка донесла мне, что, повертевшись вокруг одного Нортштедта, ты решил попытать твоего счастья с другим. — Энеш мрачно смотрела на него. — Это, разумеется, пока всего лишь щебет одной совсем маленькой птички в очень интимной обстановке, и эта птичка отлично знает, что следует держать язычок в клювике, иначе ей клювик и оторвать могут вместе с головой. Но в ее словах сомневаться не стоит. Птичка любит говорить правду. И в связи с этим я хочу спросить тебя: ты потерял остатки мозгов, увлекшись игрой в солидного журналиста? Ким скрипнул зубами и отвернулся от экрана. Подавив раздражение, он спросил у нее: — Как это связано с твоей заботой о моей правовой защите? — Напрямую, — не скрывая яда, ответила она. — Впрочем, у тебя своя голова на плечах. — Вот именно, — огрызнулся он. — Кстати, а имя этой птички не на «Кри» начинается? — На «Кри» начинается имя другой птички, которая запасется пивом, усядется на диван в доме «Н» и увлеченно будет смотреть в прямом эфире, как тебя будут рвать на части. «Н» — они такие. — Почему мне кажется, что ты знаешь куда лучше, чем следовало бы ожидать, что именно я собираюсь сделать и где? — усмехнувшись, произнес он. — Мне было любопытно. Тебя, кстати, интересно читать. У тебя получается не так занудно, как у подавляющего большинства этих идиотов. — И как давно ты меня читаешь? — развеселился Ким. Энеш вздернула подбородок. — Недавно, — высокомерно произнесла она. — Смогла все-таки перебороть оскорбленное самолюбие вульгарным любопытством. И я выцарапаю глаза любому, кто посмеет обвинить меня в этом. — О ужас! — воскликнул Ким, округлил глаза в деланном испуге и прикрыл рот рукой. — Это может иметь смертельные последствия. Отличный маникюр, дорогая. Во сколько миллионов нервных клеток он обошелся мастеру? — Малыш не забыл истинной стоимости вещей, — самодовольно ответила Энеш и подмигнула ему. — Этот идиот остался жив, пусть радуется. Береги себя. После разговора с ней Ким неторопливо проверил сообщения, ответил на некоторые реплики в блоге, почитал новости. Он подозревал, что глаза и уши находятся в самых тщательно проверяемых помещениях, но не думал, что и о гостеприимстве Саула Нортштедта все-таки может стать известно. А еще его внезапно заинтересовала дурацкая мысль: а есть у Урслера адвокаты на территории федерации? Кроме этого, полиция и прокуратура опубликовали развернутые пресс-релизы, пара следователей неожиданно согласилась немного поболтать о том, что именно они хотят найти, от одного из добровольных помощников Зайделя пришло письмо, в котором Кима вроде уведомляли, что не желают общаться с журналистами, пусть даже с предположительно независимых каналов, и при этом за многословием можно было угадать неуверенное «А вам точно интересно?». И Ким вцепился в него. У него было отличное настроение — не в последнюю очередь благодаря Энеш Адами.