Почти не сумасшедший человек

Саул Нортшетдт сидел в кресле самолета, дожидаясь завершения взлета, чтобы можно было заказать кофе и подключиться наконец к сети. У него было не самое хорошее настроение, он был зол, что поездка прошла не настолько успешно, как он рассчитывал, и был раздражен, что ему предстояло немало не самых удачных дней. Официальное мнение что СМИ, что большинства политиков утверждало, что сложности последних месяцев небезуспешно преодолены, можно говорить о значительных сдвигах в переговорах с большинством протестантов, и Саул изображал удовлетворение, когда в его присутствии обсуждали это. Большинство сходилось во мнении, что заявления эти оптимистичны, но не критично, и все наверняка сложится самым лучшим образом. В его собственных интересах было делать хорошую мину — от этого зависело отношение к «НХ» в том числе. Правда, иметь в собственной семье политика было опасно для собственного оптимизма: мнение Кристиана значительно отличалось от официального, и ему Саул доверял больше — куда более мрачному и прагматичному, оценивающему перспективы как печальные, когда Кристиан был трезв, и выражавшемуся куда более нелитературно, когда он бывал пьян; последнее, к счастью и предвыборной кампании, и к удовлетворению Саула, случалось куда реже, чем они все были привычны. По его мнению, составленному на основании многих аналитических записок, отчетов спецслужб и экспертных заключений (хотя последним доверять стоило только условно, с учетом мест, в которых они работают, фондов, выделяющим им гранты и людей, к которым они бегают на обеды, презентации и благотворительные мероприятия), Кристиан был уверен: единственное, о чем можно было говорить, — в большинстве округов относительная стабилизация обстановки. Иными словами, обещаниями, усердным обхаживанием избирателей, стенаниями о сложных временах проблемы удалось замести под коврик. Ничего существенного предпринять невозможно, потому что, с одной стороны, внезапные радикальные изменения чреваты потерей симпатий электората, чем за несколько месяцев до выборов никто рисковать не хотел. С другой стороны, даже радикальные изменения требовали длительной, многолетней — иногда занимавший несколько десятилетий подготовки, а ей предшествовала не менее тщательная, упорная и монотонная согласовательная работа. Нужно было не только определиться с вектором изменений, но и с тем, как ответственность будет распределяться по этажам власти и полномочий, как они вписываются в уже существующее законодательство и в то, которое вступит в силу во время подготовительного периода. Что там — даже за то, кто будет возглавлять рефераты комиссии по разработке законодательной реформы, велись бои насмерть: от этого точно так же зависели лавры для отдельного человека, партии и правительства в том составе, который подготовит проект реформы для сената. Кристиану, человеку, на собственной шкуре познавшему все прелести изменений, никогда не хотелось ввязываться в нечто серьезное: он точно так же из своего опыта знал, что никогда и никакие изменения не проходят так, как планируется. Принцип восьмидесяти процентов: любой, даже самый щедрый план потребует как минимум на восемьдесят процентов больше времени и ресурсов. Он говорил об этом иронично, с усмешкой, намекавшей на то, что он — пессимист и циник по жизни, поэтому позволяет себе такие мрачные предсказания; только и Саул, и Эрменгильда могли кровью расписаться в истинности его слов. С третьей стороны — а она тоже существовала и портила нервы всем, хоть немного занимавшимся этими проблемами, — любая попытка изменения сейчас неизбежно наталкивалась на значительный пласт полу— и нелегальных проблем. Кристиан предпочитал не говорить об этом открыто, в конце концов, это значило разглашение сведений повышенной секретности, но кое на что он намекал; у Саула помимо него были другие осведомители в самых разных государственных службах, и они были куда откровенней, так что он был в состоянии составить максимально полную картину. Это, впрочем, не особо радовало его: на полтора средних успеха, вроде получения подрядов на поставку вооружения нескольким армиям, вытеснения конкурентов из Саара, получения государственной лицензии на массовую застройку в двух городах Индонезии, приходились дюжины неудач. Это даже не имело причиной собственную неподготовленность — а снова и снова действия неведомых сил, к которым не так просто удавалось подобраться. Киприан старательно искал людей со связями в иных мирах — полулегальных, имеющих густую сеть связей и обязательств как в самых глубоких местах той же темной сети, так и наверху общества, но и его действия были ограничены: на разовые контакты с сомнительными личностями и организациями можно смотреть сквозь пальцы, на постоянные — никогда. И это может быть тем более опасным, что за ним могут следить долго, не выдавая интереса, чтобы потом прибрать к рукам, и тогда его выбор совсем невелик: либо сдавать все и всех, либо молчать, надеясь на благородство Саула Нортштедта — чьи возможности точно так же были бы очень ограничены. И даже это не значило, что прагматичный и целеустремленный интерес Саула к невидимым, несуществующим для широкой общественности слоям ограничивался действиями Киприана — и помимо него, находилось немало людей, готовых поставить информацию за определенные услуги, да просто за деньги. Последнее было немного сложней, антикартельные службы старательно отрабатывали свой хлеб и внимательно наблюдали за любыми крупными компаниями, и даже неожиданно удачное решение могло привлечь их внимание и вызвать к жизни никому не нужное расследование, способное на значительное время испортить жизнь. И тем не менее, недостаток информации никогда не был особо постоянной проблемой, всегда находились люди, готовые рискнуть, всегда были и те, кто обеспечивал безопасность каналов связи. Именно потому, что ему в руки попадали сведения самой разной степени надежности и достоверности, Саул смог составить относительно разностороннюю картину происходящего и своих перспектив при нынешнем развитии ситуации. Угрюмость, нервность и какая-то отчаянная агрессивность Кристиана были ему понятны, оснований для оптимизма не было, и для политика, относящегося к консервативному крылу тем более, пусть Кристиан старательно пытался создать себе репутацию тяготеющего к центру политика — и Саул подозревал, что до него доходили и полученные спорными способами сведения. Они оба, Саул и Кристиан, предпочитали обсуждать ситуацию, не используя прямых намеков. И за три -четыре месяца они поднаторели в этом до такой степени, что недосказанными фразами могли сообщить друг другу — и понять — куда больше, чем если бы говорили открытым текстом. Эрменгильда ожидаемо бодрствовала. Она высокомерно повела плечом вместо ответа, когда Саул полюбопытствовал, как прошло то, чем она была занята вчера, скептически подняла бровь, всем видом говоря: не помнишь и не притворяешься в обратном — похвально. Она, судя по всему, только поднялась, до укладки волос, макияжа и маникюра дело еще не дошло, на Эрменгильде был накинут легкий халатик, и больше ничего. — Ничего сверхъестественного, — бросила она. — Позволю предположить, что у тебя все отвратительно плохо, раз ты изволил интересоваться, как дела у кого-то другого, а не настаивать на том, чтобы поведать о своих успехах. И это было привычно и успокаивало: Эрменгильда знала, что из себя представляет Саул, не удивлялась этому и принимала. В первую очередь, потому что сама была такой. Она была уверена, что мир вращается вокруг нее, и солнце светит для нее, но людей вокруг было слишком много, не все могли соглашаться с ней, и Эрменгильда согласна была делать вид, что интересуется другими. В том числе, и трудностями, с которыми сталкивался Саул. — Что ты, Гильда, — усмехнувшись, возразил Саул. — Отвратительно плохо не у меня, а у Кристиана и сборища бесхребетных тупиц, толпящихся вокруг него. Мое положение можно оценить как умеренно отвратительное. Особенно в отношении событий последних дней. Не уверен, что могу рассчитывать на среднесрочное постоянство властей Саара. — Не уверена, что они могут рассчитывать хотя бы на три относительно спокойных месяца у власти. Я слышала, что уже объявлена дата повторных выборов. Умилительно, что до нее жалкие четыре недели. — Еще одного аутсайдера тамошняя политическая система не перенесет, — саркастично отозвался Саул. — Этот обошелся им в три с небольшим миллиона, которые им не возместит ни одна партия, ни одно федеральное правление. Эрменгильда усмехнулась и отпила воды. — В таком случае они тем более должны радоваться твоему вниманию. Я не экономист, но аналитические записки все как одна приходили к выводу, что налоговые поступления будут и далее иссякать, если не перестроить структуру промышлености. Ты предлагаешь именно это. — Не только я, — мрачно заметил Саул. Эрменгильда пожала плечами. Халат соскользнул, обнажая предплечье и грудь, она торжествующе улыбнулась, следя за Саулом — тот алчно следил за ней. Он не собирался рассказывать, во что обошлось ему подтверждение от временных властей о разрешении на разработки определенных месторождений — получит он его сейчас, и те, кто придут к власти через четыре недели, не смогут ничего сделать, вопрос в другом: есть ли эти четыре недели у юристов и экономистов, сражающихся с чиновниками. Саул подозревал, что как раз обратное более реально: любые переговоры можно легко затянуть, несмотря на принципиальное, казалось бы, согласие глав правительства — старого и нового, временного. Чиновники могут бесконечно отделываться рассказами о необходимости получения еще одной визы, согласования еще одного пункта, о чрезмерной занятости штатного эксперта, и прочая. Им подчас бывает куда важней удержаться на своем месте, чем оказать услугу. Саул уезжал, а в Сааре оставались его агенты, которые должны были обеспечить успех переговоров наравне с экономистами и юристами всех мастей. И он очень рассчитывал, что за четыре недели не случится ничего экстренного, вроде государственного переворота. Объяснять это Эременгильде не было необходимостью: она знала и без его пояснений, что именно происходило, как и почему, и каковы последствия у нынешних действий Саула. Позволить себе минуту слабости, признаться, что омут, на краю которого стоит Саул — и это самое мягкое описание тех ощущений, с которыми он борется каждый день, — это было бы здорово. Но не ранним утром, не тогда, когда их разделяют сотни километров, а через пару часов так и тысячи. И не тогда, когда Эрменгильда явно настраивается к собственным битвам. — Там активен не только ты? — Там активны все подряд, Гильда. Ты будешь смеяться — ты можешь смеяться, пара минут здорового смеха никак не повредит твоему макияжу, но там активны как минимум пять компаний из Азии. Представляешь? Индийцы хотят инвестировать в саарские земли. На лице Эрменгильды отразился скепсис; она поморщилась. — Эти-то что хотят в той дыре? Неужели обнаружили месторождения золота? — Нет. Всего лишь возможность прокрасться на европейский рынок через окно клозета. — Представляю, какие физиономии корчат местные, — лениво улыбнулась Эрменгильда и нагнулась, чтобы взять ягоду — после секундного размышления она остановилась на винограде. Саул молчал, следил за ней, Эрменгильда не спешила, отлично зная, что он следит за ней. Она неторопливо отщипнула ягоду, откинулась назад и поправила халат на груди — больше для того, чтобы задержать внимание Саула на ней, чем по необходимости, грудь осталась полуобнаженной. — Или расизм — это предрассудок, искорененный еще в двадцатом веке? Как там говорят все эти умные мужи и жены в своих умных книгах. Она поморщилась, перевела взгляд на камеру, раскусила ягоду и, прожевав, облизала губы. — С твоих уст, дорогая, это звучит как признание несколько, хм, альтернативной интеллектуальности, — после долгой, удовлетворенной паузы отметил Саул. — С умным видом говорить умные вещи еще не значит быть умным, — отмахнулась Эрменгильда. — И не разочаровывай меня, не пытайся убедить, что у индийцев, пусть даже с сапфировыми и изумрудными миллиардами, есть шанс одержать верх над унылыми протестантами из какого-нибудь Вюртемберга. Пусть они не умеют и не желают давать взятки, но готовы жертвовать на благотворительность, что может быть приятней сердцу сурового саарца. Саул покивал головой. — Их присутствие сопровождается немалым количеством подозрительных взглядов, — отстраненно признал он. — Пока их энергичность сдерживается и кое-какими международными нормами. Если понадобится, можно будет привлечь кое-кого из министерства экономики, они смогут убедительно объяснить, какие именно пакты не следует игнорировать. — Или сенат? Кристиана? Саул покачал головой. — Если всплывет, это обойдется ему в добрых пятнадцать процентов голосов. — Если, — мягко напомнила Эрменгильда. — Гильда, милая. — Саул помолчал, скривился и продолжил: — С этими паяцами из того движения не слишком трусливо говорить о «когда». Эти enfants terribles влезают в любые системы просто потому, что могут. Вываливают все грязное белье подряд, не руководствуясь никакими мотивами кроме гордости за свои умения. Идиоты, тупые, самонадеянные идиоты. — Я читала отчеты службы безопасности. Очень истерично написанные, надо признать. — Несколько минут паралича одного из серверов — вполне увесистое основание для истерики. — Не спорю. — Она помолчала, потянулась за следующей ягодой. — И как, они расположены к диалогу? Саул усмехнулся и выпил кофе. — Пока они предпочитают монолог. Но уже в их рядах раздаются иные голоса, милая. Эрменгильда удовлетворенно улыбнулась. — Какие-то жалкие полгода и миллионы талеров на всю эту дрянь вроде многократного упрочнения информационной безопасности, кратного увеличения штата, постоянных совещаний и прочей паранойи. Саул, я рассчитываю на пару-тройку ритуальных сожжений. — В моем списке дел на осень это находится в первых трех пунктах, дорогая. Ты можешь даже поднести факел к кострищу. Эрменгильда потянулась к экрану и обвела контур его лица. Саул не мог видеть, только предполагал, что именно она делала, и прикрыл глаза, словно ощущал, как ее пальцы касаются его кожи. — Между прочим, — неторопливо произнесла она, с подчеркнуто увлеченным видом рассматривая ногти, — со мной… опосредованно, правда, через адмирала Валента, не напрямую — увы, я была слишком занята, чтобы уделить ему даже две минуты лично — связался никто иной, как месье Эйландер. Интересовался, как твое здоровье, как твои дела, насколько ты занят. — Что ты говоришь, — самодовольно ухмыльнувшись, отозвался Саул. — Дорогая, я благоразумно не буду интересоваться, почему он решил, что Валента сможет донести до твоих прелестных ушек его мольбы. Ты всегда была благоразумной девочкой. Эрменгильда скромно сложила руки на коленях и сдержанно улыбнулась. — Он истинный рыцарь, — нарочито серьезно ответила она. — Особенно если подпитать его рыцарскую натуру намеками на пополнение вирджинских счетов из сомнительных офшорных фондов. — Гильда, ты читаешь слишком много дряни на ночь, — упрекнул ее Саул. — До этих отчетов ты тоже добралась? — У меня была бессонница, — усмехнулась она. — Но вообще «вирджинский» — замечательное слово, почти мистическое. Мгновенно наделяет благоразумием даже самых самонадеянных вояк, а уж если скомбинировать его с «финансовой компанией» и «банковскими счетами», так еще и паралич голосовых связок может вызвать. Так вот, Эйландер. Несколько растерян, насколько я поняла. Немного раскаивается. Желает заверить тебя в лучших чувствах и самой верной дружбе. По возможности лично. — Похвально с его стороны. К сожалению, несколько запоздало. — Он был уверен, что ты сможешь уделить ему немного времени еще в Саарбрюкене. Я удивилась такой самоуверенности. — Разнюхал, стервец, — поморщился Саул. — Маленький городишко ведь, все у всех на виду. Так говоришь, ты не оставил Миллерам никакого шанса? Ну разумеется. И ему тоже? — Разумеется. Они поговорили еще немного. Эрменгильда требовала, чтобы Саул присутствовал на очередной благотворительной акции, он заявлял, что слишком занят и вправе рассчитывать на отдых в презренном одиночестве на уединенном острове в Тихом океане, а не гвалт тысячной толпы, Эрменгильда обещала пригласить туда нужных министров и кое-кого из Верховного суда, Саул соглашался. Она рассуждала вслух, как бы заполучить и Кристиана, и Саул утверждал, что как раз его присутствие нежелательно: к чему лишний раз напоминать всем и вся, как близки политик-Нортштедт и капиталист-Нортштедт. «Я нашла ему психотерапевта. Ничего серьезного, немного отвлечься, сбросить напряжение», — сказала Эрменгильда. Саул тут же отреагировал: «Пара шлюх куда эффективней и экономней». Она оскорбилась, Саул униженно просил о прощении, к ее удовольствию, затем яростно негодовал, когда Эрменгильда заявила, что равенство полов — это не пустая декларация, а давно действующая социальная норма, а посему пара шлюх в качестве антистресса вполне может пригодится и ей. Он тихо произнес в конце: «Спасибо, Гильда». Она понимающе улыбнулась и отключилась. Саул долго сидел, подбрасывая на руке комм. Ему очень не хотелось включать новости на том же экране, на котором минуту назад была Эрменгильда. Стюардесса принесла завтрак, Киприан проскользнул в салон и сел так, чтобы не попадать в поле зрения встроенных в экраны камер и дополнительных, используемых для создания условно трехмерного изображения. Это могло стать поводом шуток для Саула, будь у него хорошее настроение: хорош, мол, Киприан, негласный суперагент службы безопасности, что боится несанкционированного подключения к камерам или того, что их записями воспользуются, а еще более того, что его опознают на этих камерах и обвинят в тщеславии или чем-нибудь таком. Но не этим утром: Саул скосил на него взгляд, указал большим пальцем в сторону буфета и вернулся к новостям. Киприан почтительно кивнул, пусть и был уверен, что Саул едва ли обратит на это внимание, и подошел к буфету. На экране шла запись панельной дискуссии на одном из центральных каналов, в которой принимали участие главы ведущих партий. — Эх, не хватает парней из «Рабочей партии», — негромко заметил Киприан. — Хочешь, дам контактик главного редактора этого балагана? Подскажешь им пару координат. Им как раз удалось заполучить согласие всех этих недоумков на внеочередную дискуссию, и за такой сюрприз тебе не глядя пару десятков тысяч отстегнут. — Пара десятков облагаемых налогом тысяч за сомнительное удовольствие получить повестку от прокуратуры и потенциально лет пять. Спасибо, шеф, очень изящный способ избавиться от меня, — невозмутимо ответил он. Саул хмыкнул и показал ему средний палец. Киприан довольно улыбнулся. — Знойная баба, ты что. Убежденный человек. За рейтинги сражается и отдается горячо и увлеченно. Многое теряешь. — Что-то подозреваю, что если будет стоять выбор между разовым пиком рейтинга и закрытием программы, она выберет совсем не первое. — Не только она, — отстраненно отозвался Саул. — Эти жополизы тоже. Он уже читал скрипт дискуссии — выдержки, подготовленные аналитической службой — и находил ее невероятно унылой, если пытаться найти в словесной шелухе смысл. По замечанию одного из новомодных политических обозревателей — парень завел себе влог, брал интервью в интерактивных очках, рассуждал о политике, лежа на обитой пурпурным бархатом оттоманке — либералы покушались на консервативные, читай федералистские догматы, федералисты, в свою очередь, правдами и неправдами пытались удержать за собой хотя бы лево-центристское поле, то, что осталось от неосоциалистов, неожиданно начало декларировать центристско-левые ценности, и никто из них не находит в себе достаточно духа, чтобы говорить об экономике что-то внятное. Выборы превратились в фарс, даже не начавшись. Так что необходимости в том, чтобы оживить слова, не было никакой; Саул выбрал именно это, чтобы немного развлечься, посмотреть еще раз, как Куравчик натянуто улыбается вместо ответа на выпады Плакке, как юрисконсульт неосоцев с диаграммами и блок-схемами доказывал, что внимание к ним необоснованно привлекается, чтобы облегчить многочисленные оплошности, раз за разом совершаемые действующим правительством, что интерес всевозможных следственных инстанций к партии неосоциалистов не имеет никаких причин, и так далее, и все это с энтузиазмом базарного зазывалы, который на центральном инфоканале смотрелся не совсем уместно, но хотя бы галстук подобран безупречно. — Откуда только всплыл, знойная штучка, — буркнул Саул. — Могу поспрашивать, — с готовностью предложил Киприан. — И что ты узнаешь такого особенного? Кто ему платит за то, чтобы он везде бегал и защищал этих блаженных? Киприан пожал плечами. Его не интересовала политика — совершенно. Разница между ведущими партиями была неочевидна, визуализировалась только благодаря не отдельным лицам, не более. Идеологически, финансово, социополитически — они были для него нечто единым: бандой бездельников, желающих сакрализировать и без них сакральное искусство отнимания и перераспределения денег. И даже отдельные личности его интересовали ровно в той степени, в которой возможно было установить их лицемерие. Или насколько щедр бывал Саул, получивший что-то пикантное. Саул отмахнулся. — Уберешь его, найдется другой и, может, поудачливей. Они в любом случае безобидны, и на их карьерах эта дрянь скажется самым благоприятным образом. Подумать только, эфирное время на центральном канале — и не нужно прилагать никаких усилий. Пусть развлекаются. На экране Куравчик с натянутой улыбкой пытался вставить слово в эмоциональную тираду Плакке о недостатках в военной промышленности. В виде печатных слов это выглядело невыразительно, и даже ярость, с которой Плакке настаивала на снижении расходов на военную промышленность, перераспределение потоков, усиление контроля, не оживляло эту дискуссию; на экране выходило вполне верибельно, почти убедительно. Куравчик возражал, студия негодующе гудела, ведущие пытались повернуть дискуссию в более приемлемое русло; Плакке напоминала раз за разом, что именно предприятия, на которых выпускается продукция для армии и флота, становились очагом гражданских протестов — Саул морщился и скрежетал зубами; Куравчик пытался увести ее в другую сторону — Саул стучал кулаком по голове и раздраженно хмыкал. Юрист с юношеским энтузиазмом вбрасывал реплики, вроде как призванные поддержать Плакке, но куда менее безобидные на второй взгляд — Саул обреченно хмыкал. — Ловкая тетка, — одобрительно заметил Киприан. — Тут она с этим хмырем Куравчиком, старикашкой Ольшевским и Кристианом винишко пьет, и они так друг другу в вечной дружбе объясняются, а тут они вот так, как дворовые собаки. У нее лучше получается притворяться, ей почти веришь. — Скажи-ка, они убедили Ольшевского возглавить партию? — А должны были? — нахмурившись, спросил Киприан. Саул подозревал, что это устроило бы всех, и жалкую кучку энтузиастов, оставшуюся от неосоцев после чисток службы госбезопасности, в первую очередь. За исключением, разумеется, Ольшевского. Он очень хотел остаться на плаву, сохранить возможность доживать дни в славе и почете, занимаясь тем, что приятно, а не необходимо; самым же главным достоинством такого развития ситуации была предсказуемость, опытность Ольшевского: неосоциалисты обзаводятся внятной, вменяемой и уместной политической программой, восстанавливают связи с руководством других партий, получают возможность сохранить хотя бы несколько мест в сенате — недостаточно для собственной фракции, достаточно, чтобы примкнуть к более крупным. При желании, Ольшевский смог бы продавить и одно-два министерских кресла для своих протеже. Немного усилий — и неосоцы заслуженно гордятся репутацией восставших из пепла, с удвоенной энергией тягаются с передачи на интервью, а оттуда на запись очередного круглого стола, а самое главное — тихо и незаметно благодарят за спонсорскую помощь и громогласно отстаивают законопроекты, выгодные в итоге Саулу — отчего бы нет. Очевидно, если Кристиан и Куравчик и пытались что-то предпринять, то Ольшевский предотвратил все их попытки, и они мирно обсуждали что угодно, кроме того, что станет с его партией. При этом Саула не оставляло ощущение какого-то подозрительного единомыслия; он словно упускал что-то, и не то чтобы его беспокоило это — он был уверен, что с той стороны ждать неприятностей не следует, — но и заметно было, что Кристиан не все доверяет ему, и Эрменгильде при этом также. Странным образом, Саул подозревал, что и Куравчик оказывается не самым осведомленным человеком. Вообще Кристиан показывал невероятную, впечатляющую, иезуитскую проворность, к удовлетворению Саула, густо замешанному на кровных отношениях, и к его раздражению, основанному не в последнюю очередь на них же: пока он был обиженным, инертным, ленивым, пусть и неглупым, и ловким при этом, младшим братом, можно было не опасаться того, что он уйдет куда-то, оставит семью, их — Саула. Куда сложней было рассчитывать на это же сейчас, когда Кристиан вроде бы подчинялся Саулу, вроде бы присматривал за интересами «НХ» что в сенате, что в правительстве, но при этом играл и в свои игры, и в них Сул понимал куда меньше, чем хотел бы. И пусть взаимная симпатия Ольшевского — старого, тщеславного болтуна, старательно и успешно уверяющего себя в собственной значимости — и куда более юного, но не менее тщеславного Кристиана (и он не начал бы без этого заниматься политикой) была объяснима, но поверить в ее платонический характер Саулу было сложно. На экране, во врезке в правом верхнем углу, Ольшевский в назидательной манере, которую он взял за моду в этом сезоне, почтенный патриарх, много повидавший, многого добившийся, со многим смирившийся, далеко не благообразный, но полный достоинства при этом, выступал в роли то ли третейского судьи, то ли экзекутора. Собственно, даже ведущие говорили с ним иным тоном — с почтением, формулируя вопросы таким образом, что они не звучали категоричными и содержали минимум их мнения, и Ольшевский отыгрывал свой гонорара в полную силу: он был немногословен, позволял себе мягкую иронию по отношению ко всем присутствовавшим в студии, фонтанировал эрудицией, причем примеры, которые он с виртуозной ловкостью извлекал из своей памяти, благоразумно относились либо к недалекому прошлому — что-то около пятнадцати-двадцати лет, — либо к дряхлой старине — и впечатляли благодарного слушателя своей эталонностью. — То ли я его недооцениваю, то ли он действительно не хочет ввязываться, — усмехнувшись, пробормотал Саул. — В это гнилое дело? С чего бы ему хотеть, — под нос себе произнес Киприан. Саул щелкнул ногтем по пустой чашке. Киприан взял кофейник и подошел к дивану, на котором он расположился, наполнил чашку, замер. Саул кивнул ему — то ли поблагодарил, то ли велел исчезнуть из поля зрения. — Навскидку несколько причин. Скучно. Без этой суеты жизнь не мила. Хочется былой власти. И не кривись, — Саул возвысил голос. — Его связи тянутся от Северного к Южному полюсам, ему до сих пор достаточно отправить пяти друзьям сообщения, чтобы во славу его имени устроили новый законопроект или похожую дрянь. Он заявляет, что не занимается политикой, а всего лишь интеллектуальной деятельностью. Фиг тебе. Именно политикой он и занимается. И то, что ты его с этим бараном Куравчиком и этой ослицей Плакке видишь, как раз и подтверждает это. — Могу… — задумчиво начал Киприан и многозначительно замолчал. — Давно надо было, — Саул раздраженно кивнул головой. — Или это в любом случае бесполезно. У него до сих пор сенатские привилегии во многих вещах. Едва ли ты сможешь подобраться к его мессенджерам. — И пытаться не буду, — честно признался Киприан. — Сталкивался, благодарю покорно, не люблю неудачи. Так и зачем мне мессенджеры? Может, по старинке, с людьми пообщаться? Они в любом случае много больше знают. Саул отмахнулся. — Только если будет свободное время и тебе совершенно нечем заняться, помимо этого. -Он хлопнул в ладони. — Ассистент, выключить эту дрянь, проверить безопасность каналов связи, начать конференцию. — Он посмотрел на Киприана — тот не собирался уходить. Саул повернулся к экрану. Едва ли кому-то из людей на экранах — президентов, директоров, вице-директоров предприятий холдинга, экспертов и прочая — пришло в голову, что в одном с Саулом помещении находится посторонний человек. Сам Саул находил это забавным: Киприан подчеркивал, что ничего не понимает в птичьем языке, на котором говорили Саул и его подчиненные — иногда равные, иногда кто-то, просто облеченный могуществом, — и при этом находил информативными именно такие совещания. Это позволяет ему получить лучшее представление о динамике отношений, характере и намерениях говорящего, заявлял он. В это верилось, но с трудом: едва ли не с младых ногтей все они приучались контролировать эмоции, в особенности их внешнее проявление. Киприан очень хорошо понимал это — возможно, именно это знание позволяло ему делать вполне остроумные заключения. В любом случае, он вел себя безупречно тихо, его присутствие злило Саула — то ли мешало концентрироваться, то ли отвлекало, и это раздражало; и оно же стимулировало. Здоровая злость была отличным стимулятором в любой ситуации. Адреналин был особенно необходим в последнее время, когда, казалось, все летело в тартарары. Это могло звучать пафосно, но Саул достаточно пожил на свете, чтобы следить за парой мировых кризисов со стороны, чтобы оказаться затронутым ими, будучи зеленым еще работником среднего звена, еще пару пережил, забравшись на самый верх холдинга. Цикличность экономики давно не была секретом, в большинстве случаев кризисы удавалось предсказать с точностью если не до дня, так до недели точно, и отличной помощью было иметь брата в правительстве — он умел держать язык за зубами, это входило в его должностные обязанности, но намекать он не гнушался, тем более речь шла и о его доходах. Но никогда еще ситуация не казалась настолько шаткой. Только подлатали дыры на севере Германии, раздался взрыв на юге Франции; поставили заглушку там — лопнули цепи на юге Польши; подлатали там — заполыхало в Азии, Южной Америке, снова южной Европе. Это значило потери, потери, снова потери; это значило также, что кто-нибудь из топ-менеджеров неожиданно подавал в отставку и перебегал к конкурентам, которым пока удавалось сделать вид, что их кризис не касается. Многое получалось совсем не так, как планировал Саул — и он, поначалу метавший громы и молнии из-за незначительных отклонений от плана, нынче принимал, сцепив зубы, даже незначительные успехи. Потому что кое-что не удавалось вообще. И ладно бы все зависело от бюрократических заморочек, с ними справиться дело некоторого времени и не очень крупных расходов, — увы, остерегаться приходилось банальной невозможности исполнить взятые на себя обязательства из-за низших исполнителей, тех, о ком до этого не приходилось думать вообще. Во время посадки Саул сидел, закрыв глаза, барабаня пальцами по подлокотнику. Он снова и снова прогонял в памяти отдельные фразы брифинга, шаг за шагом перебирал детали, которые раньше высокомерно проигнорировал бы. Насчет двух, в лучшем случае трех человек он был уверен: они надежны, на них можно рассчитывать при любом раскладе. Некоторые были подозрительно суетливы. Насчет отдельных лиц Саул точно так же не сомневался: наверняка к ним давно подкатывали хедхантеры из других корпораций, возможно, сейчас личные юристы его директоров ведут переговоры с какой-нибудь щедрой и малоизвестной в Европе компанией, чтобы обеспечить себе максимально выгодный контракт. Как это делается во многих случаях: месяцы уговоров, за ними — месяцы переговоров, затем приходит черед переговоров с советом директоров и с ним лично, и это при желании можно затянуть на те же месяцы, чтобы довести дело до патовой ситуации, когда сделка невыгодна ни одной из сторон, но и отказаться от нее нет возможности. Саул надиктовал пару писем: начальнику кадровой службы, директору юридического отдела, финансовому директору с требованием проверить кое-какие данные. Виртуальный ассистент в режиме оффлайн преобразует аудиозапись в текстовую, слегка отредактирует ее, придаст форму стандартного письма, и все это с учетом стиля Саула и особенностей отношений с определенными людьми. Как только комм окажется онлайн, письма отправятся к адресатам. Саул же ждал, когда самолет остановится, чтобы выбраться наконец из салона, вдохнуть воздуха — не прогнанного через многие фильтры, а относительно свежего, а затем перейти к наступательным действиям. В конце концов, пока неясно было, что за война и кто в ней главный противник, можно потренироваться в менее значительных боях. Киприан молчал все время, пока Саул диктовал письма. И даже когда тот бросил комм на столик перед собой, он молчал. Он маялся от любопытства — вполне объяснимо, а помимо этого от желания действовать. Очевидно, подозревал, что как раз вокруг имен, которые Саул упоминал как бы между прочим, но по-особому, хищно, мстительно щурясь, затевается очень любопытное представление, возможно, для него многие средства окажутся хороши. Он уже прикидывал, как получше подобраться к привычкам тех людей, покопаться в их прошлом — все такое, что может не привести ни к каким приятным для его нутра результатам, или наоборот. Саул, словно догадываясь о вихре эмоций, поглядывал на Киприана, но никак не комментировал: то ли ждал, что тот сам заговорит, то ли считал, что его методы, даже скорее результаты, которые тот сочтет удовлетворительными, не сыграют особой роли. Это точно так же было понятно: в любом обществе стихийно возникают и устанавливаются вполне определенные правила, нарушать которые рискуют самые отчаянные или глупые люди. Не всегда эти два качества противоречат друг другу, не всегда бунт против неписаных правил приводит к приемлемым результатам. В большинстве случаев соответствовать канонам проще и эффективней. В случае с менеджерами высшего звена Саул предпочитал не бунтовать: он не возражал, когда кто-то из них решал уйти к конкурентам, затягивал переговоры, требовал компенсаций и подобное, ориентируясь на здравый смысл и экономическую конъюнктуру. Иными словами, он не делал невозможным увольнение тех, кто этого желал. Иногда, правда, он был недоволен, несколько раз — крайне недоволен. И тогда, изрядно времени спустя, случались некие события, ведшие к неожиданным последствиям. Киприан не мог достоверно определить, замешан ли был в них Саул или нет, спрашивать напрямую не рисковал, старался не слишком усердно о них думать, но нутро подсказывало: его рука. В одном случае Саул ждал два с небольшим года, а затем после двух анонсов в официальных блогах политического отдела одной из ведущих медийных платформ грянул цикл статей — впечатляющее по размаху и дотошности расследование налоговых манипуляций, благодаря которым обогатился не только уволившийся менеджер, но и компания, в которую он ушел, воспользовалась многими трюками, модифицировала и усовершенствовала их, потому что консультанты у нее были куда более ловкими, чем у частного лица. Расследование закончилось для компании штрафом в сотни миллионов, лишением лицензии на некоторые виды деятельности и вынужденным уходом из нескольких рыночных сегментов. Менеджер продолжал работать, но расследование против него все велось. Еще в одном случае одна из дочерних фирм «НХ», тоже выждав солидную паузу, обвинила конкурента, к которому переметнулся менеджер, в нарушении патентных прав, лицензирования и так далее, в использовании внутренней информации, в результате — менеджеру было запрещено заниматься определенной деятельностью, если сфера интереса совпадала с его обязанностями в «НХ». После еще одного судебного процесса юристы холдинга установили и области, которыми менеджеру было запрещено заниматься. Киприан в благоговении понял: почти всем — и это делало этого человека практически бесполезным. Самым любопытным при этом было, что Саул продолжал приятельствовать с владельцами и генеральными директорами этих компаний, у него в ближайшее время была запланирована пара встреч с ними. Киприан не нужен был ему для таких вещей, и тем не менее ему было любопытно. Перед трапом Саул сухо спросил: — Ты найдешь, чем заняться? Киприан кивнул. Саул зашагал к кару, не обращая на него больше внимания, зная, что Киприан растворится где-то на половине пути, незаметно для него, отправится заниматься своим любимым делом. Им же овладевал знакомый азарт: предстояли куда более увлекательные времена, а что они порадуют его не только поражениями, но и успехами, Саул не сомневался. В машине он мстительно ухмыльнулся, глядя на экран, на котором генерал Эйландер в интервью убеждал страну, командование и себя лично, что у него все под контролем.