Почти не сумасшедший человек

Две недели прошло, бесконечно долгие, безумно насыщенные самыми разными событиями, каждое из которых поодиночке воспринималось как нечто обыденное, но вместе — их было слишком много, и каждое откалывало еще кусок от видимого благополучия, добавляло еще одну трещину на его панцире. Саул начал суеверно бояться сна: ему казалось, что каждый раз, когда он засыпает, что то случается. Где-то что-то взрывается, на еще одном предприятии объявляют забастовку — и это оказывается там, где служба безопасности буквально вчера рапортовала, что все предусмотрено, подозрительных очагов не определяется. Или правительство принимает закон или декрет, который обходится ему в энную сумму. Или власти других стран неожиданно начинали смотреть косо в сторону Европы, и это тут же отражалось на отношении к «НХ» как близкой к правительству корпорации. Сложнее стало списывать средства на «административные расходы», читай на взятки и подарки; уже несколько управленцев в филиалах в Азии и Южной Америке писали ему нервные письма, в которых излагали, насколько усложнились процессы списания, и еще хуже — что с ними жаждали общения люди из следственных комиссий. Его немного утешало, что подобный интерес касался не только его, но и многих других, Саул говорил с Солейками — те закатывали глаза и неодобрительно качали головами. Саул обращался к Фишерам — те мрачно молчали в ответ. Он расспрашивал знакомых в федеральных и центральном правительстве, с чем связан такой неожиданный интерес, и те отвечали туманно, тщательно подбирая слова: дело было в том, что все меньше остается людей, которым можно доверять, но вообще причина банальная, как и ожидалось — деньги. Из-за событий предшествующих месяцев эксперты правительства были безутешны: доходы государственной казны сокращались в геометрической прогрессии, расходы увеличивались кратно, источники доходов сокращались, расходов, напротив, росли. Ссылаться на экстренные меры и дальше было невозможно — население, читай избиратели, от которых в первую очередь зависело, кто придет к власти или останется в ней, отчетливо не соглашалось, до многотысячных маршей протеста дело еще не доходило, но все шло к тому. Это — в довесок к бесконечным стычкам с полицией, забастовкам и прочим беспокойствам, на которые уже и внимания особо не обращали. Дело осложнялось еще и невозможностью контролировать СМИ: на два удавшихся тайных совещания приходилось три, которые скрыть не удалось, пресса изобиловала утечками, посты с анализами законодательных инициатив — тема, еще два года не интересовавшая никого в принципе — собирали десятки тысяч комментариев. Да что там: Энеш Адами, категорично утверждавшая, что не желает иметь ничего общего с политиками, потому что все они ладно бы только извращенцы, это как раз может оказаться приятным, — но они же импотенты, способные возбудиться только на кресле в зале заседаний и только от выступления оппонента, и она, демонстративно аполитичная Энеш Адами все чаще разрождалась страстными и очень политизированными сюжетами. Против этого Саул как раз не возражал: крутись как хочешь, что угодно об Энеш думай, но дурой она не была, обладала своей точкой зрения, и взгляды у нее были вполне определенные, которые она, к тому же, способна была внятно и привлекательно проартикулировать. С другой стороны, именно ее жажда приобщения к политике была симптоматичной: для Энеш подобное значило потерю части аудитории, а с ней и части рекламодателей, понизившийся рейтинг и непрестанные конфликты с продюсерами — те жаждали привычного, будничного, аполитичного, чтобы развлекать зрителя и ни в коем случае не злить ключевых спонсоров. Насчет последнего Саул только хмыкал скептично: очевидно же было, что Энеш ловко смешивает сплетенки о политиках всех рангов, преподносимые как нечто пикантное, самую малость запретное и никакого отношения к повседневной жизни не имеющее, и остросоциальные проблемы, которые как ни заметай под коврик, полностью убрать из ежедневного дискурса не получалось. И очевидно было, что ее ловкость заслуженно привлекала людей, и взамен нескольким сотням тысяч людей, желавшим вместе с ней подглядывать за известными людьми, на влог Энеш тут же подписывались другие сотни тысяч. Он сам мог повлиять на продюсеров: для этого доставало служебной записки с личным — и это даже можно было подчеркнуть — субъективным мнением, что поддержка обновившегося формата влога наверняка найдет понимание у публике, и, чтобы избавиться от сомнений, можно было бы посмотреть на статистику, и она, эта мерзкая дама, не подвела бы его, показав, что на каждого потерянного подписчика, признававшегося в своих умеренно-консервативных взглядах и недовольного либеральностью Энеш, приходилось как бы не три новых. И именно этого Саул не делал: Энеш это удерживало в узде, продюсеры не начинали смотреть на нее как на священную корову, и это тоже стимулировало, и Саул мог развлекаться, следя как за поединком звезды с продюсерами, так и за изворотливостью Энеш на экране: она должна была худо-бедно удерживаться в установленных для нее продюсерами рамках, но и желание говорить без оглядки на всяких старых пердунов просто разрывало ее на части. Именно такая Энеш была особенно хороша в качестве лакмусовой бумажки, с ней можно было сверяться, как с эталоном, когда нужно проверить, где в обществе потрескивает, словно перед грозовым разрядом, где, наоборот, гниет, что может оказаться опасным, и на что следует обратить особое внимание, а от чего держаться подальше. Она сама едва уловимо изменилась: казалась куда более увлеченной, чем приходилось по нраву Саулу. Она раньше жила своим влогом, каждое событие в жизни оценивала с точки зрения его привлекательности для него, теперь же казалось, что он сам по себе увлекал ее куда меньше. Едва ли можно было сказать, что она до такой степени заболела политикой, что готова сдвинуть профиль влога из сугубо развлекательного в социально-политический — этого добра без нее хватало; помимо этого, Энеш в любом случае не чуралась подобных сюжетов и периодически попадали проблемы, к своему искреннему удовлетворению. Она всего лишь развлекала подписчиков дайджестом произошедшего за предыдущие сутки и своими к этому комментариями, а в них злословила на тему властей, правительства, полиции, армии — всего, до чего могла дотянуться. И — что было Саулу куда более неприятно, задевало его и раздражало — она становилась менее зависима от него. Он по-прежнему мог влиять на нее, по-прежнему достаточно было поманить ее пальцем, чтобы Энеш прибежала, и это все еще было даже тогда, когда ее вниманием наслаждался хотя бы и Кристиан. Но в ее взгляде, манере говорить, поведении было нечто, куда Саулу было не попасть. Энеш словно давала понять: здесь — все, как раньше, сюда — не смей соваться. Ее сшибить с пьедестала — дело нескольких суток, Саул всерьез подумывал об этом иногда: больше в качестве своеобразной терапии, зная, что не пойдет на это, что даже такая строптивая Энеш ему выгодней, чем никакой. Но еще больше ему хотелось просто разрушить те крепостные стены, которые она воздвигала вокруг странных анклавов, потому что само наличие этих стен его злило неимоверно. Впрочем, даже это занимало Саула в свободные от основных беспокойств минуты. Добраться до Энеш в ближайшие дни не светило: она вроде наслаждалась благами цивилизации в элитной клинике на севере Африки, гордо заявляя, что хочет опробовать новые сиськи, губы и, если убедят и если спонсоры расщедрятся, новые виниры, ее сюжеты изобиловали видами то Средиземного моря, то бассейна при клинике, который, казалось, размерами был ненамного меньше, она ругалась то с горничными, то с докторами, рыскала по территории в поиске знакомых хотя бы виртуально жертв и чувствовала себя просто замечательно, особенно когда ей на глаза попадалась жена какого-нибудь политика, а еще лучше любовница. Невозможно было ничего поделать, а только злорадно ухмыляться, когда Энеш, обменявшись смачными, сочащимися ядом вежливостями, шипела жертве вслед: «Спутница, мать ее, наперсница, просирательница бюджетных денег, и не боится же, что гарантийный ремонт этой дряни ей придется делать за личные мужнины денежки, а то и за свои собственные. Кстати, кисочки мои, не могу не заметить, что она слишком увлеклась реювенализацией, как бы на следующей встрече с избирателями не предстала рядом со своим Мафусалом в юбочке в клеточку и гольфиках с кружевными оборочками. Лобик и мозги у ней уже мягче младенческих, осталось позаботиться о пяточках и лобке». Это было замечательным развлечением, и Саул хорошо понимал, почему подобные заметки собирали максимальное количество лайков. В любом случае, события в политике ли, в общественной жизни не лишали его определенных обязанностей. Основная из них: поддерживать приятельские отношения с как можно большим числом людей. В таких, вроде как спонтанно завязывавшихся разговорах где-то за кулисами принимались принципиальные решения, и сложно было переоценить их важность, особенно если Саул лично охотно пользовался именно такими, незаметными большинству случаями. Эрменгильда была незаменима, она знала это, принимала многословные хвалы от Саула благосклонно и без лишней скромности (хотя последняя в любом случае была ей совершенно не свойственна), и она понимала, как работают такие встречи. Никогда не заявлять о своих намерениях напрямую, никогда не приглашать только тех, знакомство с кем явно выгодно ей или Саулу, никогда не лезть в свет рампы, приглашать только проверенных светских журналистов, ценящих ее благосклонность куда выше денег, которые они разово могут получить от кого-то постороннего. Для этого есть другие идиоты. И Саул возвращался на одно из таких мероприятий. Эрменгильда несколько раз высылала ему список приглашенных для согласования, и от Саула почти не требовалось правок. Она была невероятно эффективна, и он с неожиданной горечью признал, что ему следует искренне радоваться, что Эрменгильда на его стороне. Неожиданно для Саула, вернувшегося в родной дом к обеду, помимо Эрменгильды, за столом сидел Кристиан. Саул остановился в дверях, пристально глядя на него. — Ты выглядишь замечательно хреново. А на вчерашнем круглом столе блистал и ослеплял, — усмехнувшись, заметил он, подошел к Эрменгильде, чтобы поцеловать ее в щеку и поздороваться, затем прошел мимо Кристиана и взъерошил ему волосы. — Какое счастье, что у нас всех хватило благоразумия не толкать тебя на самый верх. Кристиан, выглядевший отвратительно, одетый в майку и пижамные штаны, небритый и с красными глазами, попытался неловко и не очень энергично увернуться от руки Саула. Эрменгильда недовольно глядела на него поверх чашки с кофе, но молчала. Саул подозревал, что она и до его появления милостиво избавляла Кристиана от требования привести себя в приличный вид. — Я радуюсь каждое утро и вечер, дорогой брат, иногда даже по несколько раз в час, — прошипел Кристиан. — На кой вообще нужно было толкать меня в эту клоаку, позволь спросить? Я с ужасом думаю, что мне придется делать, если этот слизняк вспомнит о том, что давно не уделял необходимого внимания любимому котику и намерен исправить это, покинув кампанию и вернувшись к домашним делам, требующим его постоянного присутствия, бла-бла. — Ответственность перед любимым котиком это на самом деле величайшая из ответственностей, — скорбно заметил Саул, наблюдая за Маркусом, бесшумно расставлявшим тарелки. — Котики не наделены разумом, как дети, им не объяснишь, что хозяина влечет высший гражданский долг и ответственность перед историей, и они упрямо отказываются не забывать хозяина, если он отсутствует слишком долго. Это может на какое-то время поддержать его похеренную репутацию. — Аминь, — сквозь плотно сжатые зубы произнесла Эрменгильда. — Я тоже безумно скучал по тебе, дорогая. Он посмотрел на нее и подмигнул. Эрменгильда держала чашку у рта; когда Саул посмотрел на нее, она на несколько секунд отогнула средний палец. Саул беззвучно засмеялся, она, удовлетворенная, перевела взгляд на Кристиана. — Вот и я говорю. Такое ощущение, что он присматривает пути отступления, — мрачно заметил Кристиан. — Мало того, что говнюк взял себе за моду пихать меня в каждую дыру, так еще и большинство решений вынужден принимать я, а не он. Подписываться — тоже я. Сейчас. В том борделе, который мы имеем удовольствие наблюдать. — В отличие от либералов, ваша партия ведет себя на удивление разумно, — невозмутимо заметила Эрменгильда. — Спасибо, сестричка. Я что-то такое смутно помню, что ты еще не отказывалась от членства. Но — так многозначительно: «Ваша партия». — Дорогой, мы отлично помним, зачем мне нужно это членство. Взносы, все такое. Я даже поддерживаю многие программные пункты, с которыми ваша партия пытается удержаться на плаву. Но бывают моменты, когда мне куда более симпатична та Плакке. На редкость здравомыслящий для политика человек. — Я сам иногда так думаю. К сожалению, если я вдруг решу переметнуться под начало Плакке, для меня это будет значить чуть более оптимальный исход, чем кремирование заживо. — Кристиан потянул было руку к стакану с водой, но раздраженно оглянулся и обратился к Маркусу, требуя вина. — Ты сможешь напиться до зеленых чертей, но после того, как отсюда уберутся все гости, — ледяным тоном произнесла Эрменгильда. Маркус почтительно склонил голову. Эрменгильда махнула рукой, разрешая ему уйти. Он благоразумно закрыл за собой двери. Кристиан мрачно посмотрел на нее, но промолчал. Затем повернулся к Саулу. — Так что вы, о властители мира сего, будете делать, когда он скажет: «прощайте, я ухожу», м? — Едва ли мы сможем удержать его от этого поступка. Даже сказать, что он такой уж неблагоразумный, не сможем, скорей наоборот, — с напускной печалью признался Саул. — Вот вернет нам, хм, инвестиции, и пусть убирается хоть на остров Пасхи. — Инвестиции? — неожиданно оживился Кристиан. — Ну разумеется. Бедняжка регулярно плакался то кое-кому из моих менеджеров, то кому-то из окружения Этилии, то еще кому-то… не упомнишь всех. Гильда, дорогая, ты ведь о чем-то таком осведомлена? — Саул посмотрел на нее, не стирая с лица все того же печального выражения. Эрменгильда согласно кивнула; он продолжил: — И помимо этого, с ним были щедры. Сначала — потому что это давняя традиция. О ее аксиологической ценности спорить не будем, сейчас не место и не время для этого. Потом, когда все покатилось к чертям, чтобы поддержать бодрость духа и энергичность этого тупицы. Как-то так. Он пожал плечами и переключил внимание на обед. — Я позволю себе еще один вопрос, — негромко произнес Кристиан, недобро ухмыляясь. — Это ведь можно реконструировать? Саул закатил глаза и обреченно вздохнул. Он переглянулся с Эрменгильдой, та с обреченным видом изучала потолок. Она сказала: — Крис, дорогой. Я даже больше скажу. Простому человеку, даже со связями в полиции, проследить происхождение счетов, с которых, хм, поддерживали его бодрость духа, это будет несколько проблематично. Нужны разрешения суда. Далеко не локального. А вот когда за дело возьмутся настолько полномочные господа, что для них никакой уровень юрисдикции не проблема, бедняжка Матиас не спрячется даже в Антарктиде. Не уверена, что он сейчас это понимает, но — кто его знает. Приятного аппетита, малыш. Саул потянулся и погладил ее руку — Эрменгильда расслабила ее, позволила ему растянуть ласку на несколько лишних секунд. — Зверь, а не женщина, — заметил он Кристиану. — Угу. Гидра, — буркнул Кристиан. Эрменгильда натянуто улыбнулась. — Кстати, позволю себе немного развить мысль Кристиана и предположу, что как раз это ускользает от внимания душки Матиаса, — задумчиво заметил Саул, не отрываясь от стейка. Эрменгильда задумчиво созерцала вилку, балансируя ее на пальце. После длительного молчания она сказала: — Возможно. Кристиан облегченно выдохнул и принялся за еду. За десертом Саул поинтересовался у Кристиана, как долго тот собирается прятаться от общественности. — Ни от кого я не прячусь, — огрызнулся тот. — Если бы в нашу идиллическую деревню был доступ всякой швали, напротив ворот давно бы пикет разбили. С горячей кухней. — Вот именно. Поэтому здесь прятаться удобнее всего, — невозмутимо ответил Саул. Кристиан в раздражении откинулся на спинку стула. — Я от чистого сердца и клятвенно заверяю тебя, дражайший старший брат, патриарх нашего никчемного семейства, что немного передохну и оздоровлю себя воздухом малой родины, чтобы мне хватило еще хотя бы на пару недель, и уберусь восвояси, если мое присутствие здесь так тебя раздражает. — Ни с какой стороны, — значительно менее дружелюбно, недобро глядя на него, отозвался Саул. — Мне бесконечно приятно, что именно сия идиллия до сих пор рассматривается тобой как самая безопасная гавань. Мне просто любопытно. — Кристиан будет сегодня неофициальным почетным гостем, дорогой, — вмешалась Эрменгильда. Она звучала почти дружелюбно, но Кристиан поежился, а Саул подозрительно и не без опаски посмотрел на нее. — С ним будет приятно поговорить многим из наших гостей, и ему будет небесполезно это же. Или ты видишь это иначе? — Ни в коем разе, Гильда, милая! — протестующе воскликнул Саул, виновато глядя на нее. — Тем более, — Эрменгильда одарила Кристиана тяжелым взглядом, — с ним действительно жаждут общения многие. Надеюсь, это не заденет твое хрупкое самолюбие. — Такое же хрупкое, как Кохинур? — вкрадчиво поинтересовался Кристиан. — Даже в нем есть дефекты, — хмыкнув, ответила Эрменгильда. Саул поморщился, недобро посмотрел на Кристиана и резко встал. — С вашего позволения, удаляюсь лелеять мое разбитое вдребезги самолюбие и готовиться к еженедельному собранию почетного серпентария, — бросил он. Он почти подошел к двери, но замер и оглянулся: Эрменгильда немигающе смотрела на него. Он пригнул голову и подошел к ней, поцеловал в щеку и ушел. Дверь за ним закрылась, и Кристиан напевно произнес: — Когда-нибудь, и я полагаю, что скорее раньше, чем позже, он все-таки свернет тебе шею. Я очень надеюсь, что его братская любовь заставит его не забыть и обо мне. Я тоже хочу это видеть. — Разве это не снится тебе каждую ночь? Кристиан широко улыбался, глядя на нее. — Милая сестрица, я забыл, когда в последний раз видел сны. Для этого у меня совсем не осталось времени. Она скупо улыбнулась. — Я, признаться, была уверена, что это будет тебе не по зубам, — негромко произнесла она. — Да что там, я не сомневалась, что не пройдет и пары недель, и ты в истерике и в соплях прибежишь к нам, требуя, чтобы мы избавили тебя от этой каторги. Я была приятно разочарована, когда даже в конце третьей недели ты был вполне бодр и жаждал действий. И я почти горда тобой сейчас. Кристиан слушал ее с благообразной улыбкой. — Милая Гильда, я счастлив, невероятно горд и готов прыгать до небес от радости. Я дождался от тебя одобрения. Понадобилось каких-то жалких тридцать с небольшим лет и ничтожная гражданская война на тридцати процентах территории Европы. Сущие пустяки. — Он бодро закончил свою тираду и широко улыбнулся. Эрменгильда долго смотрела на него. Затем — любезно произнесла: «Ублюдок», — встала и ушла. Кристиан долго сидел, глядя перед собой, затем сгреб со стола посуду, схватил вазу с бутоньеркой и запустил ее о стену. Через пять секунд за его спиной стоял Маркус — он словно прикидывал, связывать неожиданно впавшего в аффект Кристиана или обойтись стаканом воды и неодобрительным «хм». Кристиан встал, сжал в кулаки подрагивавшие руки и повернулся к Маркусу. — Я совершенно спокоен, — прошипел он. — Совершенно, абсолютно, сверхъестественно, невозможно спокоен! К концу фразы он орал. Маркус почтительно внимал ему. — Вы позволите приготовить вам успокоительный чай? — кротко, как няня неразумному дитяти, спросил он. — Легкий яд в состав не входит? — В требуемых для успокоения пропорциях, — не меняя интонации, продолжил Маркус. Кристиан, сумевший взять себя в руки, тряхнул головой. — Поди прочь, шпион хренов, — буркнул он, оттолкнул его и пошел к двери. Маркус поморщился. Немного погодив, он вызвал прислугу, чтобы та убрала в комнате. Вечером Эрменгильда и Саул приветствовали гостей. Кристиан сидел у бара, но, по строгому приказу Эрменгильды, ему вручали только безалкогольные коктейли. Требования, проклятья и попытки подкупить — не очень настойчивые, впрочем — встречались непреклонным «нет». Кристиан не спешил допивать коктейль, продолжая попытки заполучить что-нибудь покрепче к нему, и держался как можно дальше от входа, где Эрменгильда обменивалась вежливыми фразами с очередным гостем. Что Нортштедты, что гости, прибывавшие с завидной обязательностью, делали вид, что все в порядке. Ничего не случалось, никто не терпел ущерб, ни к кому не присматривались то ли прокуратура, то ли иные, нелегальные силы. Саул с азартом обсуждал последние матчи футбольной лиги, затем оперы, затем фильмы; Эрменгильда с вежливой улыбкой слушала знакомых, возбужденно обсуждавших новые разработки пластической хирургии. И все казалось таким же, как обычно, и все делали вид, что все оставалось по-прежнему. При этом в воздухе неуловимо витало нечто тревожное. Споры о футболе спотыкались о необходимость упомянуть и отмененный по причине возможной диверсии матч; при обсуждении оперы приходилось упоминать и выскочивших на сцену трех молодчиков, набросивших на себя флаги трех разных стран Европы и скандировавших: «Долой капитализм!». Говоря о фильмах, невозможно было совсем избежать упоминания документального фильма о бунтах в Марселе — он держался на первых строчках хит-парада более шести недель, его уже скачали колоссальное даже для многоопытных продюсеров количество раз. Саул еще пытался играть в «ничего не происходит, все в порядке», а Эрменгильда, давно махнув рукой на собственное желание сохранять лицо, обсуждала со знакомыми перспективы при нынешнем состоянии вещей. Кристиан — тот предпочитал легкие развлечения: он выбрал танцпол, благо несмотря на общие невеселые настроения, тот был полон; самое главное, решил он в самом начале, это как можно дольше избегать разговоров о политике. При нынешнем раскладе это ни к чему хорошему не приведет, наверняка найдется немало недовольных — а это чревато: многие из присутствовавших жертвовали впечатляющие суммы партии, и за них нужно было отчитываться; не менее невозможно, что кто-то решит, что является обладателем высшего знания о том, как именно уладить нынешнюю ситуацию, и любые попытки объяснить будут восприняты как легкомыслие и неблагодарность. Ближе к полуночи Саул и несколько его давних партнеров собрались в кабинете. Эрменгильда осталась приглядывать за другими, тем более все присутствовавшие горели желанием говорить о том же, что интересовало Саула и других. Этилия Чоллос не скрывала своей крайней неприязни к тому, что творится вокруг. Она и говорила резко, краткими рублеными фразами, поджимая губы, а затем натянуто улыбаясь, словно спохватывалась и принуждала себя к формальному выражению вежливости. Двое Солейков — Фердинанд и его племянник, молодой, но из перспективных («если не сблядуется», — непременно замечала при этом любвеобильная Этилия) — предпочитали помалкивать. Одна из дочерних компаний уже была вынуждена объявить о банкротстве: после серии забастовок, необходимости выплачивать неустойки и отказа страховых компаний выплачивать страховку Солейки дружно решили, что реанимировать ее смысла нет. С ними соглашались, за их спиной говорили: поделом им, с нами такого наверняка не случится, — но в любом случае это был один из первых примеров самого неблагоприятного для любого из них развития ситуации. И точно также было очевидно, хотя и об этом не говорил никто: от подобного не застрахован никто. С материальным и физическим ущербом, с жертвами на предприятиях, более того — в ряде случаев даже с необходимостью эвакуации столкнулся каждый, многие — по несколько раз. Саул не вмешивался в разговоры, ходил по кабинету, стоял у окна, возвращался к гостям, стоял, слушал, держа в карманах сжатые в кулаки руки. Говорить о том, что и так очевидно, было, на его взгляд, бессмысленно, повторять сказанное в тысячу первый раз — пустое сотрясание воздуха. Подстегивать присутствовавших, требовать, чтобы они переходили к делу, было чревато: они не питали к Саулу благоговейного почтения, могли затаить злобу, что выльется в нечто очень неприятное при первом удобном случае. Пусть они были нужны друг другу, экстренное положение, в котором они все оказались, едва ли будет длиться вечно. И потом, даже такое бесцельное занятие, как подсчет шагов, попытка проверить, как точны его внутренние часы и сколько слов в минуту произносит Этилия. Ей, очевидно, надоело непрекращающееся движение Саула, она повернулась к нему и полюбопытствовала с кроткой улыбкой, не собирается ли он протоптать борозду в этих шикарных коврах вплоть до самой магмы. Саул косо посмотрел на нее, хмыкнул, и уселся в кресло. — Так лучше, — невозмутимо отметила Этилия и чинно сложила руки на коленях. — Итак, дамы и господа, мы в который раз за этот год можем оказаться свидетелями грандиозных исторических событий. — Честь, от которой я охотно отказался бы, — пробормотал Фредерик Солейк. — Дражайший месье Солейк, вы можете избавиться от всех проблем разом, распродав все то, что держит вас в старушке-Европе и убравшись от нее подальше. — В премилый городок в Антарктике, например, — предложил Сириус Фишер. — Если мне не изменяет моя девичья память, все премилые городки, а также деревеньки и просто поселения в Антарктике на сорок процентов финансируются из европейских научных фондов. Поэтому если они опустеют, жить в Антарктике будет несколько сложно, и плевать на глобальное потепление и прочие прелести современной экологии, — заметила его кузина. — Куда-нибудь в Австралию убираться тем более чревато, они к чужакам относятся с параноидальным подозрением, — задумчиво заметила Этилия Чоллос. — Ах, помнится мне, мой второй муж… или нет? В любом случае, кто-то близкий моему сердцу и во время моего второго мужа рассказывал мне об ужасах концлагерей для нелегальных перебежчиков. Не ровен час, окажешься в них. — Это совершенно точно не был ваш второй муж, Этилия, — не смог не ухмыльнуться Саул. — Я помню этого несчастного — он рассчитывал на безмятежную жизнь с вами, на приличную пенсию после развода и остался с голой задницей. — Нужно было учиться читать до заключения брачного контракта, — невозмутимо отозвалась она, повела плечом и игриво улыбнулась Саулу. — В нем все было прописано до мелочей. — Дорогая Этилия, помнится мне, бедняжка не озаботился этим умением и после развода — подумать только, его невероятные мемуары о жизни с вами запретили публиковать! А ведь всего и нужно было заглянуть в контракт и прочитать, что сие есть нарушение ваших желаний, — ухмыльнувшись, заметила Этти Фишер. — Да-да, я вспомнила его. Мальчик был невыносимо глуп, но до чего красив верхом на лошади! — она посмотрела на Этти, надменно подняв бровь. — А ваш супруг, дитя, обладает хотя бы одним достоинством, помимо отсутствия лысины? Саул засмеялся. В любых обстоятельствах можно было рассчитывать на жизнерадостную желчность Этилии, способную эффективно разрядить любую обстановку. — Она не замужем, Этилия, — посмеиваясь, заметил Саул. — Завидное благоразумие, так не свойственное вашему прелестному семейству, — невозмутимо отозвалась та, бросив на Этти еще один надменный взгляд. – Кстати о браке, Саул. С вашей стороны редкая беспечность до сих пор бегать в холостяках. — Беспечность? Не благоразумие? — удивился он. — Фишеров и так наплодилось без меры. О вас этого не скажешь. Я навскидку вспомню только какие-то слухи, связанные с дядюшкой вашего папеньки, умудрившимся побывать женатым на умеренно плодовитой особе. — Он не имеет к нам никакого отношения, — любезно улыбнулся Саул. — И мы делаем все возможное, чтобы так оставалось и впредь. — Возможно, среди многочисленных опоросов той линии Нортштедтов нашлась бы парочка неглупых деток, если уж на Эрменгильду рассчитывать не приходится, а вы с каждым годом оттачиваете ваше мастерство убежденного холостяка, — предположила Этилия, хищно глядя на него. — Ни в коем разе. Они такие же тупицы, как и глава их вшивого семейства. Эрменгильда пока не собирается помирать, я объяснимо подозрителен в отношении всех особей женского пола, что разумно, учитывая наши семейные предания. К созданию которых вы тоже старательно прилагали усилия. — Саул веселился все больше. Этилия нахмурилась. — Жаль. Я охотно повеселилась бы на вашей свадьбе, дитя, — вздохнула она. — На эрменгильдиной это в любом случае не получится. Наверняка будет нечто ужасно замороженное и смертельно безупречное. Саул посмеивался: обе эти вероятности малоосуществимы, о свадьбе Кристиана не заикалась даже Этилия — наверняка эта ведьма знала, что он из себя представляет, и едва ли однополая свадьба соответствовала ее представлениям о стоящем светском событии. Этилия хлопнула в ладоши: — Впрочем, не будем и дальше совать нос в чужие корзины с грязным бельем. У нас куда более интересные темы на повестке дня. Саул, вы хотели знать, что мы думаем о дальнейшей поддержке федералистов. Так вот. Позволю себе выразиться максимально пристойно, с уважением к этим стенам и их славной истории. Таких мудаков поискать — не найдешь. Присутствующие не сдержали смешков, которые в большинстве своем завершились болезненной гримасой. Саул тяжело вздохнул. — Хотел бы я возразить вам нечто убедительное. Вроде мнений инсайдеров, которые клятвенно заверяют в том, что все не так и не туда, все идет, как нужно и как требуется, и так далее. Увы, это невозможно. А теперь убедите вы меня, что мы должны отозвать нашу поддержку этим инвалидам духа и дальше смотреть, как красиво тонет наш корабль. — Он неторопливо сложил на колене руки, с неожиданным юмором подумав, что чувствует себя именно что капитаном корабля, который гарантированно пойдет ко дну в ближайшие двенадцать часов. В таких ситуациях вполне можно решить, что самое главное — это чтобы оркестр играл до последнего. — Вы отлично знаете, что никто из нас не может позволить этого себе, — невозмутимо отозвался Фредерик Солейк. — Я могу назвать цифры. Какая часть моих вложений находится на… пораженных территориях, — Саул впервые за вечер обнаружил, что улыбаться получается с большим трудом, — каковы размеры ущерба, уже понесенного нами, как оценивается потенциальный, и прочее. — Все это мы можем прочитать в экономическом вестнике, Саул. Или в решениях Высшего суда — гражданского и все такое, — отмахнулась Этилия. — И ты о наших ущербах тоже. Что ты предлагаешь? Хотя ты всегда что-нибудь да предложишь. Саул согласно кивнул. У них не было выбора, и он видел, что другие понимали это тоже. Те партии, которые сначала выдавливали мелких конкурентов, а затем пускали корни во всех ветвях власти, которые могли похвастаться десятилетиями на самом верху пирамиды, те партии, которые со снисходительным видом игнорировали другие политические движения, оказались феноменально не готовы к протестам. Даже спустя месяцы они снова и снова демонстрировали растерянность: оказывается, управлять государством, находящимся на грани войны, — это не то же самое, что в мирное время, старые привычки скорей вредят, а заводить новые просто нет времени. И при этом невозможно было определить лидера в гонке, которую они наблюдали, хотя аутсайдеров было полным-полно. Точно так же они были уверены, что лишать поддержки что федералистов, что либералов, пытаться найти подход к движениям, набирающим силу — не самая успешная стратегия. Тем более со старыми знакомыми проще было договориться, что Саул повторял снова и снова. — Я уверена, что за Плакке будут голосовать куда больше людей, чем за Матиаса, — заметила Этти Фишер. — Соцопросы соцопросами, но у меня сложилось впечатление, что Матиас делает все возможное, чтобы настроить против себя электорат. — Матиас демонстрирует некоторое легкомыслие, — задумчиво подтвердил Солейк. — Удивительную беспечность, вы хотели сказать, — поправила его Этилия Чоллос. — Как побираться по всем нам что на себя, что на свою бабу, как требовать разных лекций и выступлений, так он в первых рядах. А сжать яйца в кулаке, подобрать портки и ринуться в бой — его нет. У него ипохондрия взыграла. — А теперь представьте. Ко всем прочим радостям, которыми снабжает нас уважаемая партия, президиум объявляет, что за несколько недель до выборов им просто позарез необходимо сменить лидера. Закон, — Сириус Фишер вскинул палец, — закон, господа и дамы, это допускает. Достаточно пары формальностей, вроде смерти оного кандидата или состояния здоровья, избавьте меня от формулировки, и вуаля. Ваш брат, кстати, может оказаться очень к месту, я позволю себе выразить мое глубочайшее восхищение его действиями в этой сложнейшей ситуации, — обратился он к Саулу. — Собственно, не декларируется прямо, но подразумевается, что данная позиция как раз в таком нисходящем порядке очередности и пойдет. Вопрос в другом. Кто после такого карамболя пойдет голосовать за федералистов, пусть даже их на выборы ведет замечательно харизматичный Кристиан Нортштедт? — Я, — гордо ответила Этилия Чоллос. — Я вложила в это дырявое корыто добрых полтора миллиона, не считая поборов Эрменгильды. С чего это я буду голосовать за другое дырявое корыто? Могу еще и мужа заставить. — Которого? — вежливо спросила Этти Фишер. — Вот в этом и заключается великая созидательная сила развода, милочка. Видите, с какими стараниями я обеспечиваю нашим имбецилам квоту? И дальше — обсуждения, обмен ядовитыми остротами, попытка пойти на компромисс, ни в коем случае не ущемив себя, соглашение о еще вливаниях, обещание проследить и проконтролировать. Бесконечные слова, которые не превратятся в документ, но следовать которым присутствующие будут как бы не усердней, чем оформленным с участием ведущих юристов договорам. Никто не был рад необходимости участвовать в этих переговорах, никто не решил, что их можно и следует избегать. Саул расстался с ними ранним утром. Этилия Чоллос еще раз повторила свое желание потанцевать на его свадьбе, попросила передать горячую благодарность Эрменгильде, и укатила. Маркус маячил поодаль. Саул, оставшись один в холле, сунул руки в карманы и вздохнул. — Кристиан успел набраться? — спросил он. Маркус вышел из тени и замер в нескольких метрах от него. Он покачал головой и сказал, что Эрменгильде удалось оградить от внимания Кристиана все бары и что он мирно спит. — В дерьмовые времена мы живем, приятель, — задумчиво произнес Саул. — Позволю себе заметить, что когда к дерьмовым местам добавляются еще и дерьмовые местности, это куда хуже, — дерзко заметил Маркус и вздернул подбородок. Саул закатил глаза и велел ему убираться. — Хотя нет, — остановившись у лестницы, сказал он. — Принеси чего-нибудь пожевать и тогда убирайся. Эрменгильда ждала его — сидела перед экраном и смотрела оперетту. Саул положил ей руки на плечи. — Какое вульгарное развлечение, дорогая, — прошептал он, целуя ее шею. — Зато какие талии. И голоса, — добавила она, поворачиваясь к Саулу для поцелуя. — Я голоден, Маркус должен принести что-нибудь, — предупредил он. Эрменгильда поморщилась и отвернулась. Немного помолчав, дождавшись, когда прекратят петь, она произнесла: — Старая крыса Чоллос выглядела утомленной и обреченной. — Ей бы думать о том, где себе нового жокея подобрать, а не о всей этой дряни, – буркнул Саул, садясь на диван рядом с ней. Пришел Маркус с подносом снеков. — Ах да, — неожиданно воскликнула Эрменгильда. — Эйландер. Получил повестку с уведомлением явиться в прокуратуру. Что-то там с финансами. Маркус медленно составлял на столик кофейник и поглядывал на нее. — Дорогая, позволю себе поинтересоваться: откуда ты это знаешь? -спросил Саул. — Сначала сорок восьмой канал. Затем — еще три. Теперь об этом говорят как минимум сорок. Маркус тихо хмыкнул и удивленно покачал головой. Саул торжествующе улыбнулся и потянулся за сандвичем.