Почти не сумасшедший человек

Ким не ожидал так внезапно узнать, что генералом Эйландером интересуется прокуратура. Как говорится, ничто не предвещало, утро было томным, сон — липким, навязчивым, бесцеремонным; на это накладывалась усталость из-за бессонницы, для которой находилось слишком много причин. Чтобы прийти в себя после неспокойного сна, стряхнуть остатки сна, избавиться от дурного послевкусия во рту, вполне обычное дело включить какой-нибудь инфоканал и под его бормотание сделать кофе, проверить почту, попялиться в окно, в тысячный раз проверить личные сообщения и залезть в кое-какие, недоступные простым смертным блоги и влоги. И — забыть обо всем, уставившись на экран, а там репортеры с суровыми и обличающими минами вещают, провозглашают, словно им был выдан строго лимитированный доступ к тайне мироздания, а если просто сообщают, то предпочтительно с такими не очень тщательно сдерживаемыми ухмылками, чтобы каждый понял: история на самом деле куда сложней и драматичней, оставайтесь с нами. Интерес правоохранительных органов к Эйландеру, причем озвученный так открыто, — это могло быть, а могло и не быть звеном одной и той же цепи, в которой оказался и сам Ким. Само по себе совпадение ничего не значило — до Кима дошло («конфиденциальные источники, близкие к субъектам нашего репортажа, но категорически настоявшие на том, чтобы не упоминался ни их служебный ранг, ни основное место службы»), что речь шла о финансовых махинациях. Дело такое, будничное; глава редакции, в которой Ким работал, неоднократно говорила, что этим на любых уровнях власти промышляют все, вопрос в степени криминальности и покровительстве вышестоящих лиц, а что за Эйландером, жаждавшим приятельства с крупными людьми что в правительстве, что в финансовой элите, пара-тройка грешков водится, можно не сомневаться. Те шепотки, которые доносились до Кима: приятели на других каналах, работники информационно-фактологического отдела — те вообще, казалось, знали всех, всё и обо всех, — как раз и подтверждали это. Как же, поздним вечером пятницы признавался некто еще кому-то за бокалом пива, пребывая при этом в незыблемой уверенности, что это всего лишь дружеские сплетни, которые останутся в этом помещении и не пойдут дальше, о том, что генерал Эйландер мог позволить себе куда больше, чем простой генерал, пусть даже со всеми надбавками, бонусами, доплатами за командировки и прочей дрянью, изобретать которую горазд любой чиновник. Это никем не рассматривалось как нечто из ряда вон, более того, вполне допустима бывала такая ситуация, когда не только по-приятельски предлагались способы заработать лишний талер — или сотню — или сотню тысяч, но еще и рекомендовали, с одной стороны, юристов, способных вывести заработанное из поля внимания финансовых служб, а с другой, агентов, готовых инвестировать, чтобы в небольшие сроки деньги принесли доход значительно выше очень хорошего. Об этом не было принято говорить в официальной обстановке, ибо тень на мундир бросалась вполне отчетливая, но вдали от официальных записывающих устройств, видеокамер и микрофонов, особенно рядом с хорошо укомплектованным баром вполне можно было обсудить ряд трюков, заручиться поддержкой, самому предложить услуги. И то, что неожиданно именно против Эйландера обернулась вполне признанная, не нелегальная, а просто балансирующая на грани законности и не в полной мере соответствующая общепризнанным представлениям о порядочности практика, вызывало кое-какие вопросы. Это вполне стыковалось и с неприязнью в отношении Эйландера, которую Саул не особо скрывал. Она не была выражаема откровенно, Саул не опускался до того, чтобы вербализировать ее, но позволял себе интонацией, паузами, прищуром, многозначительно поднятой бровью сказать значительно больше, чем иной смог бы словами. Это же вполне соотносилось и с многократными намеками Саула, которые тот допускал в свои разговоры с Кимом: не просто так они возвращались снова и снова к этому имени, Эйландер словно стал для Саула олицетворением каких-то своих, инстинктивных, нематериальных антипатий. Можно ли было предположить, что он не против, чтобы Ким проявил больше интереса, чем простое, поверхностное любопытство — и Ким был категорически уверен в этом. Следовало ли рассматривать это желание Саула как руководство к действию — и тут Ким был уверен, что скорей да, чем нет. В конце концов, не он первый, не он последний. Немало его знакомых поддерживали взаимовыгодные отношения с влиятельными людьми. Кто-то обзаводился знакомствами в правительстве, причем не гнушался ни личных министерских помощников, ни простых клерков, имевших до такой степени узкую специализацию, что простому человеку в это не верилось; и любое из таких знакомств оказывалось вполне успешным: лицо значительное делилось стратегической информацией, охотно сплетничало о конкурентах и соратниках; подчас оно, преисполненное величия, размякшее от осознания собственной важности, делилось очень ценными сведениями. Лица совсем незначительные не были столь полезны при получении горячей информации, но знали все обо всех, и в деталях разбирались блестяще; их же подозрения часто помогали распутывать внушительный клубок. На них не обращали внимания вышестоящие, не всегда утруждали себя тем, чтобы держать язык за зубами, так что им доставались иногда первосортные сплетни. Ким, как выяснялось, сорвал джекпот, невесть чем обратив на себя внимание небожителя. Думать о причинах этого интереса не хотелось совершенно — это гарантированно вгоняло в сплин. Рассчитывать на продолжение знакомства можно было, наверное, только приняв к сведению настойчивость, с которой Саул возвращался к Эйландеру, изготовив достойный товар и поставив его на рынок. Кто знает, возможно, за этим последует еще одна встреча — вроде случайная, но с бесконечно приятными последствиями. Возможно, это разовьется в нечто значительное или хотя бы постоянное, регулярно обновляемое, взаимно выгодное. И, кажется, сделать себе имя на Эйландере — это не самый сложный вариант и не самый затратный притом, едва ли начальство Кима будет возражать. Можно ли, следовало ли верить в судьбу, Ким не считал нужным однозначно определять для себя. Для этого даже на их канале существовало несколько передач: за полночь, в уютной студии умудренные опытом люди охотно говорили о карме и прочих неприятностях, даже спорили, приглашали экспертов — философов, этиков, этнографов, литераторов и прочих интеллектуалов, и ничего из предлагаемого в этих передачах не вызывало у Кима желания задуматься. Он заявлял, что предпочитает твердо стоять на ногах, не относится к хронически витающим в эмпиреях романтикам, и пока вполне соответствовал заявленному. Но в любом случае глупо было отрицать, что ему прямо на колени свалилась неимоверная удача, и за эту возможность тем более стоило хвататься, что, как Ким подозревал, рыночная стоимость Эйландера здорово упала, и защищать его будут куда менее активно, чем если бы Ким решил выступить против иных людей. Первым делом было, наверное, уточнить настроения подчиненных, Ким отправил сообщение Даниэлю Сикоре, не особо рассчитывая на немедленный ответ, впрочем. И отправив уже, медленно опустил комм на стол, запустил обе руки в волосы и задумчиво посмотрел на экран. Либо он становился слишком подозрительным, либо Даниэль тоже хотел рассказать ему куда больше, рассчитывая на то, что это отправится на главную страницу. Первая реакция начальства на желание Кима была предсказуемой: недоверие. Что именно он может знать такого, что именно рассчитывает раскопать, чтобы так категорично заявлять, что ему нужно немного времени, чуть больше средств и доверие и поддержка руководства? Как именно он собирается доставать эти сведения, где гарантия того, что они подтвердятся при повторной проверке, выдержат различные экспертизы и самую важную проверку — юридическую. Более того, ему попытались втолковать, что попытка сунуть свой нос так глубоко в дела армейские вполне определенно приведет к некоторым проблемам в министерстве обороны, многочисленных сенатских комиссиях и правительстве, и Киму следовало бы как следует подумать, хочет ли он таких проблем. Ким категорически заявил, что ему совершенно плевать на то, что могут сказать в многочисленных правительственных клоаках — тем более в подобном поведении не будет ничего нового, а история может оказаться слишком хорошей, чтобы сейчас удержать в узде его энтузиазм: потом наверняка все эти гиперосторожные господа и дамы будут завистливо смотреть в спины журналистов с центральных каналов — те-то наверняка не сдерживаемы желанием угадать намерения неких приятелей в правительстве. Затем следовали бесконечные раунды торга, и в их время Киму в качестве альтернативы предложили сотрудничество с более опытными коллегами. Это будет неплохим противовесу юношеской горячности и некоторой политической неуклюжести Кима, очень неплохой возможностью обзавестись опытом не только профессиональным, но и коммуникативным — как именно собирать материалы для своего расследования, продавливать его наверху, и так далее. Такой маневр разозлил его еще больше: подсунуть ему маститого коллегу, который не будет делать ничего, кроме как впоследствии давать интервью и, величественно кивая головой, говорить: «мне, бесспорно, пришлось нелегко, но благодаря юношескому максимализму моего молодого коллеги я находил в себе силы…» и так далее. Впрочем, отказываться категорично было чревато; Ким бросил, что обязательно обдумает, сам же продолжил заниматься своими делами: договариваться о встречах, добиваться разрешения на работу в архивах, допуска к секретным документам, консультаций со штатными юрисконсультами — спешить на встречи, попутно обмениваться сообщениями или игнорировать их. Даниэль по-прежнему не отвечал, и Ким подозревал, что Эйландер — а кто, как не он — решил оказать услугу еще одному муниципальному правительству. Ким делал ставку на что-то на юге Франции, тем более там было очень неспокойно, вплоть до введения в паре населенных пунктов чрезвычайного положения, но мог ошибаться. Помимо этого, СМИ не спешили подтверждать присутствие армии в беспокойных регионах — словно сговорившись, сообщали о прибывших извне зачинщиках беспорядков и противодействии, которое им оказывали местные жители. Это больше подходило на симпатичную и вдохновляющую историю, которой место в журнале для семейного чтения, но если судить по рейтингу таких сюжетов, именно такой угол находил признание. Ким был уверен, что с теми зачинщиками, которые с азартом перемещаются по всей Европе и не только, силами нескольких десятков решительно настроенных жителей не справиться, а значит, противодействие оказывали в первую очередь силовые органы, но у него не было времени, чтобы обсудить свой скепсис с приятелями. Переговоры с начальством не сдвинулись с мертвой точки; же разговоры с приятелями становились все агрессивней, но словно божественное вдохновение посетило Кима — он осекся посередине фразы и широко улыбнулся. А это может быть отличной идеей, подумал он. Очень действенный аргумент, учитывая неожиданное и категорическое нежелание начальства влезать именно в эту сферу политической жизни. Тем более человек, который может оказать Киму поддержку, был непосредственно причастен к работе министерства обороны, вхож в комиссии по подготовке связанных с его деятельностью законопроектов и связан с несколькими «военными» лобби. Кристиан Нортштедт, разумеется, тоже не особенно скрывавший неприязни к Эйландеру, хотя бывший в состоянии общаться с ним вполне дружелюбно. Это было, возможно, не самым мудрым решением — кто его знает, что за слухи доходили до него и настолько ли близки были братья, чтобы обмениваться еще и интимными тайнами; Ким не был уверен, но с Нортшедтами ни в чем нельзя быть уверенным. Так что он отправил Кристиану сообщение, пусть и не надеялся особо на ответ. Удивительно, но Кристиан ответил. Поздним вечером, будучи в изрядном подпитии, кажется, пребывая в раздраженном настроении — и начал с того, что выплеснул на Кима свое недовольство всем и вся. Под некоторыми репликами Ким готов был подписаться кровью — особенно в адрес Куравчика, некоторых менее значительных членов партии, пары сенаторов и Плакке — «жалкой курицы, неспособной призвать к порядку свой штаб». Поначалу он всерьез раздумывал оскорбиться и уступить право возиться с Кристианом, находившимся в отвратительном расположении духа кому-нибудь иному — Энеш, например: та, кажется, преуспела в этом в последнее время, Ким был уверен, что именно ее смех слышал, когда связывался с Кристианом когда-то раньше. Или Эрменгильде — она наверняка обладала немалым опытом. Но как только Ким настроился посылать Кристиана ко всем чертям, тот лукаво улыбнулся и спросил, что за враг рода человеческого вложил в пустую Кимову голову такую идиотскую идею. Ким закатил глаза и спросил: — Почему идиотскую? — Ты действительно собираешься поживиться на этом? Сейчас, когда беднягу Эйландера не пнул только ленивый? — вопросом ответил Кристиан, манерно растягивая слова. Ким не совсем к месту вспомнил упорно ходившие слухи о том, что Кристиан — по сути функционирующий алкоголик. Способен влить в себя немало спиртного и оставаться относительно дееспособным, но неспособен отказаться от него. Не сказать, что слухи были навязчивыми, по большому счету, нового в этом не было ничего, и если начать перебирать политиков любых рангов, так алкоголизм — не самое редкое явление и не самое значительное прегрешение, встречались зависимости и похуже, и куда более сильные, чем в случае с Кристианом. Ким не обращал на эти слухи внимания, отмечал иногда, что Кристиан с завидным упрямством украшает любую свободную минуту бокалом чего-нибудь, но не придавал этому значения. Но слухи, кажется, имели под собой основание. Кристиан полулежал, его рубашка была расстегнута почти полностью, и лицо казалось характерно опухшим для человека, просто уставшего и решившего отдохнуть. Даже неожиданный перепад настроения — от злости и желания калечить соперников или людей, просто вызвавших недовольство своими недостаточно продуманными действиями, особенно изощренными способами, к игривости, к демонстративной чувственности — тоже вписывался в эту картину. — Я должен пожалеть его? Ты предлагаешь мне это? — рассеянно ответил Ким, занятый иными мыслями, не связанными напрямую ни с Эйландером, ни с Кристианом. — И разочаровать почитателей твоего таланта? — Кристиан заухмылялся еще сильней. — Ким, золотце, твой талант появляться в нужное время в нужном месте, обзаводиться невероятными сведениями — он не может не восхищать. Я с огромным удовольствием узнаю, чем ты порадуешь нас, простых смертных, лишенных его. — Для этого мне нужно, чтобы все то, что попадет мне в руки благодаря божественному провидению, оказалось доступно широким народным массам, — вкрадчиво произнес Ким. — Но именно с этим у меня возникли очень большие проблемы. Я уже сейчас могу сказать, что история получится на славу, генерал Эйландер, конечно, типичный представитель своего класса, но… — он задумался, подбирая слова. — Хм, именно его типичность делает его выдающимся. Есть, наверняка есть более значительные коверные генералы, но Эйландер — он просто чистейшей воды эталон. Поэтому, я думаю, и репортаж о нем может получиться весьма и весьма назидательным. Кристиан усмехнулся и покачал головой. — Тут с тобой не поспоришь. Типичное говно, каких в любой комиссии дофига. Но говно преуспевшее. И что именно ты разнюхал о нем? — Кроме желания любыми способами сотрудничать с властями, даже в ущерб отношениям с сослуживцами, любви к очень дорогим отпускам, к очень интересным финансовым компаниям где-нибудь в налоговом раю, или даже не так — в налоговых райских садах по всему миру, и своеобразного представления о долге армии перед обществом? — недоверчиво усмехнувшись, уточнил Ким. — Этого разве достаточно? — Что-нибудь более яркое, впечатляющее, полностью меняющее представления общественности об этом рыцаре в оловянных доспехах, — коварно ухмыльнувшись, предложил Кристиан. — Этого разве недостаточно? — изумился Ким. — Этого достаточно для унылого журнала по политической экономии, золотце мое, этого совершенно недостаточно даже для такого унылого клуба старых дев, как ваш сорок восьмой. Где человеческое лицо, где выбоины и трещины на нагрудных пластинах, где сальный блеск в глазах и алчный оскал черствого и корыстного, мелочного и не доверяющего никому типа? — веселился Кристиан. Застыв в недоумении, Ким подозрительно смотрел на него, не понимая, как следует ему реагировать на эту тираду. То ли оскорбиться и наброситься на Кристиана обвинениями, то ли оскорбиться и гордо отключиться, то ли осторожно и незаметно для него вызвать неотложную психиатрическую помощь. Пока же он колебался, все более склоняясь к третьему, Кристиан поднял бокал в салюте и, усмехнувшись куда более естественно, устало, печально, произнес: — Это было бы здорово, если бы не было так невозможно. А так хотелось бы, чтобы кто-то смелый вскрыл всю подноготную кого-нибудь псевдовлиятельного. — Для этого есть Энеш Адами, например, — буркнул Ким. Кристиан неторопливо отпил вина и задумчиво кивнул. — С нее станется, — медленно произнес он. — Устроить прелестный фарс. И это может стать очень оскорбительной оплеухой, куда более оскорбительной, чем-то же, но оглашенное цис-мужчиной, скорее всего гетеросексуалом. И Энеш развлечется. — Он перевел взгляд на Кима. — Так чего ты хочешь от меня? — Если ты действительно жаждешь потопить его как можно надежней — если уж ты не против развлечься и за счет Энеш, то почему бы тебе не увеличить шанс на развлечение, замолвив словечко и за меня? — Скажи-ка, прелестник, а что за источниками ты пользовался? Или собираешься пользоваться, не суть. — Кристиан смотрел на него внимательно, изучающе, словно прикидывал, во что ему обойдется репортаж Кима и стоит ли это последствий его публикации. — Я предпочел бы сослаться на закон о СМИ, по которому я имею полное право не разглашать источник информации, даже если он не совсем легален. Средства получения этой информации тоже могут находиться в серой зоне. Ты отлично это знаешь. — Еще бы. Осмелюсь напомнить, я принимал участие во внесении некоторых правок в него, благодаря которым у вашей братии, драгоценный, появилось чуть больше возможностей получать информацию и защищаться, — снисходительно улыбнувшись, сказал Ким. — И чуть меньше возможности функционировать независимо от крупных СМИ, — огрызнулся Ким. — Вам же на благо. Социальная защита, корпоративные юристы, вот это все. — И возможности контролировать несравнимы, чему примером моя патовая ситуация. А все потому, что начальство с опаской смотрит на Брюссель, или, скорей, на Париж. Кристиан неторопливо допил вино, отставил бокал и устроился поудобней. — Ты уверен, что начальство боится недовольства именно со стороны гражданских властей? — поинтересовался он, лениво листая сообщения на комме. — Я не думаю, что у военных есть такой же надежный выход на сорок восьмой. Никогда ведь не интересовались, насколько я знаю. Кристиан посмотрел на него. — Ты многого не знаешь, золотце. Интересовались — не интересовались, почему это не оказывалось на главной странице, как объясняют тем, кто спрашивает. И прочее. Главными редакторами, директорами и так далее не становятся простые и бесхитростные люди. Прими это к сведению. Так источником информации ты со мной не поделишься? Просто чтобы мне знать, действительно ли это надежно, стоит ли замалвливать за тебя словечко, а не предлагать места, где ты можешь получить свою законную мисочку горячего супа и принять душ, когда надоест страдать в картонной коробке где-нибудь под мостом? — Понимать ли мне твои слова как угрозу? — безмятежно спросил Ким. Слова Кристиана, произнесенные легким, беспечным тоном, явно произнесенные в качестве шутке — и его масленая улыбка, отличное настроение были подтверждением, — насторожили Кима. Едва ли Кристиан задумывался об этом, скорее всего, действовал инстинктивно: более слабый собеседник, скорее соперник, чем нет, его следует немного застращать, немного побаловать, даже если смысла в этом особого, равно как и выгоды от еще одной завоеванной единицы скорее всего не будет. Кристиан следующими словами подтвердил подозрения Кима: — Помилуй! Ничего подобного. Моя продажная душонка всерьез начала опасаться, а вдруг это окажется опасным и для меня. Только и всего. И в таком случае с чего бы мне помогать тебе, м? — Ты разве знаком с Эйландером настолько близко, чтобы брызги попали и на тебя? — удивился Ким. В ответ Кристиан засмеялся. Немного неестественно, подумалось Киму: слишком глубоко, медленно, глядя куда угодно, но не в камеру. Он произнес с заметным осуждением: — Я контактировал с ним, и это вполне очевидно. Бог мой, Ким, неужели ты настолько плохо знаком с жизнеописанием Ральфа Падшего, чтобы задавать мне такие глупые вопросы? Более того, его и Эрменгильда, и Саул знают. Бывал у нас Эйландер, целовал ручку Гильде, восхищался ее вкусом, внешностью и прочей дрянью. И он замолчал. Эта пауза была куда красноречивей многих слов. Кристиан молчал, смотрел на Кима — и снова куда больше походил на Саула Нортштедта, чем сам предполагал, чем хотел замечать Ким, и ждал. — Об Эрменгильде речь явно не пойдет, — осторожно сказал Ким. — Ей не понравится, что о ней говорят на жалком сорок восьмом, — сочувственно поморщился Кристиан. Ким вспыхнул: — Кристиан, я не интересуюсь личной жизнью Эйландера, и если он подбивал клинья к Эрменгильде Нортштедт, это будет интересовать меня в последнюю очередь! — Признаться, я был бы рад, если бы ее немного повозили мордой о пол. Но у тебя для этого кишка тонка. Или как там: это не входит в идеологию твоего канала, — передразнил Кристиан. Ким недоуменно смотрел на него, совершенно не понимая, как реагировать на эту реплику. То ли как руководство к действию, что-то вроде встречной расплаты за услугу, то ли как на ядовитую шутку, совершенно не касающуюся его: ухмыльнуться и сказать «несомненно и бесспорно». К счастью, Кристиан сам разрешил его сомнения, буркнув: правильно делают, иначе им же боком выйдет. И он снова выжидательно смотрел на Кима. — И весь ваш холдинг меня не интересует. То есть я не сомневаюсь, что Эйландер небезгрешен и в этом плане, но не собираюсь копать в том отношении, — заявил Ким. Кристиан едва заметно улыбнулся, и Ким воспрял духом: угадал, именно это было причиной, по которой тот так неохотно соглашался. — Помилуй, зачем ты говоришь это мне? — продолжил Кристиан. — Если даже попытаешься, и если твои сведения не будут соответствовать истине, то никакие корпоративные юристы тебя не спасут, ты должен это понимать. «НХ» стоит на порядок больше, чем сорок восьмой и еще пара таких же свободолюбивых каналов, вместе взятых, расходы на защиту собственных интересов, соответственно тоже. Ты это понимаешь, дитя? — Еще бы мне это не понимать, спасибо за науку, дядюшка Кристиан, — огрызнулся Ким. — Всегда пожалуйста, дитя, — усмехнулся тот. — Ну если тебе до такой степени необходимо сунуть нос в гнездо шершней, что я могу поделать — это должно быть совершенно замечательное зрелище. Попробую поговорить кое с кем. Ким вздохнул с облегчением. Кристиан неожиданно спросил: — Как поживаешь? В свободное от совершенно невероятно и определенно остроактуальных репортажей время? Ким растерянно моргнул, не понимая, как реагировать на такой странный вопрос. Заботливость Кристиана, его беспокойство и участие были совершенно неожиданны — не только потому, что ничто в предыдущем разговоре не должно было побудить к жизни этот интерес. — Да нормально, — чувствуя себя огромным лосем на тонком льду, в ужасе смотрящим на трещины, разбегающиеся от его копыт, ответил Ким. — Да у меня и времени свободного нет. — Вообще? Совсем? — сочувственно улыбнулся Кристиан. Вдохновленный, Ким продолжил: — Да ты сам должен на своей шкуре это испытывать. Сейчас все меняется с умопомрачительной скоростью, ничего с этим поделать нельзя, только пытаться угнаться и надеяться, что тебя не выпихнет на обочину. А то и этого хуже, столкнет в пропасть. — Это точно. — Кристиан хмыкнул и продолжил, мечтательно улыбаясь: — Какая образность. Ты не против, если я это у тебя позаимствую? Буду пользоваться, чтобы произвести впечатление на кого-нибудь бесхитростного. — Конечно, — поспешно ответил Ким. — Вот и ладно. А теперь, если позволишь, я отключусь. У меня есть немного того самого остродефицитного времени, которое я вульгарно потрачу на сон. Бывай, Ким. Если что, обращайся. Или, — задумчиво протянул Кристиан. — Не заглянешь как-нибудь в гости, когда будешь в родных пенатах? Мы приятно проведем время, поболтаем о былых приключениях, пожалуемся друг другу на утомительную спешку, возможно, просто приятно проведем время. Он подмигнул; Киму показалось, что Кристиан совершенно и абсолютно трезв, пребывает в ярости и готов крушить и уничтожать. Но улыбка у него была вполне искренней. Ким пробормотал: «Обязательно, я обязательно дам о себе знать, когда вернусь и у меня появится немного времени», — и отключился. Он отложил комм, затем, движимый каким-то суеверным чувством, пододвинул его под диванную подушку, затем вытер лоб. Рука у него заметно дрожала. Он пошел в туалет, там долго стоял, опершись руками о раковину, словно забыл, что именно хотел здесь. Ситуация развивалась не самым предсказуемым образом, не так, как хотел бы Ким, и ожидать чего-то приятного и выгодного было, наверное, глупо. С другой стороны, он заверил Кристиана, что о «НХ», а, значит, и о его состоянии речи не идет, никому из Нортштедтов ничего в его репортаже об Эйландере не повредит, возможно, это как-то укротит те непонятные чувства, которые бушевали в Кристиане. Или Ким был слишком издерган и принял за нечто драматичное и опасное простую ухмылку — в конце концов, Кристиан политик, такие вещи у него давным-давно отрепетированы, наверняка не без участия хороших преподавателей, он способен в любом состоянии делать уместные жесты и произносить приличные фразы. Или, по крайней мере, балансировать на грани приличия, или — оплошав, делать вид, что так было задумано, и этого умения у него уже не отнять. Другое дело, что ситуация, в которую Ким загнал сам себя, тоже была чревата. Неизвестно, что именно готовы доверить один одному братья и не проговорились ли уже: чтобы поддеть друг друга, уязвить, похвастаться, что угодно, и не было ли это причиной странного и неожиданного вопроса и куда менее ожидаемого предложения. Или — Ким заставил себя думать именно так — он сам находится под постоянным давлением со всех сторон, страдает от паранойи, скоро начнет бегать с антипрослушивающими сканерами, устанавливать дополнительные шифровальщики на свои коммы и чуть ли не шапочки из фольги на заказ делать. Следовало, определенно нужно было немного подождать. Если прав его оптимизм и Кристиан все-таки поможет ему, потому что, как и Саул, не питает к Эйландеру теплых чувств и не намерен помогать ему теперь, когда тот вполне качественно тонет, то результат наверняка не заставит себя ждать. Если же Киму сообщат, что его намерение делать репортаж об Эйландере — дерьмо, не входит в формат канала, опасно или еще вчера перестало быть актуальным, это точно так же будет свидетельствовать о том, что на поддержку Кристиана рассчитывать не приходится. Помыв руки, умывшись, долго и старательно промокая лицо, Ким вернулся в комнату, достал комм, чтобы проверить сообщения. От Кристиана не было ни одного — к худшему или к лучшему. От начальства — тоже никаких сообщений, но было глупо рассчитывать на такое скорое разрешение ситуации. Десятки менее значительных: от приятелей, напоминавших, что он должен им выпивку или что-нибудь в этом роде; от коллег, охотно жаловавшихся на все подряд, просивших о помощи или с сожалением сообщавших в ответ на давние и срочные его просьбы, что в том или ином случае они помогут или не стоит на них рассчитывать, — либо тоже настаивавших на том, чтобы как-нибудь выпить пива после работы, чтобы позлословить в адрес всего подряд. Он проверил аккаунт Даниэля — он был неактивен уже несколько дней, очевидно, и на его ответ в ближайшее время не следовало рассчитывать. Мысли циркулировали вокруг разговора с Кристианом: действительно ли Ким понял все, что тот говорил ему, правильно ли расшифровал улыбки, намеки и слова, которые тот использовал, и не увлекся ли он гаданием на кофейной гуще. Ким попытался разведать, куда могли отправить часть Даниэля — это вероятнее всего была очередная горячая точка где-то в Европе, необязательно рядом с его частью. Это оказалось очень кстати: Ким принялся разнюхивать, рыться в сети, связываться с самыми разными людьми, которые помогли бы ему выйти на ту цепочку, по которой осуществлялось решение об использовании военных сил в локальных конфликтах. Он не сомневался, что если Даниэль Сикора действительно возглавляет какую-то операцию по защите властей от народа, то и стоит за ней Эйландер — иных кандидатов не было, и, помимо этого, генерал Эйландер уже зарекомендовал себя, как готовый на подобное и достаточно ловкий политически человек. Кристиан же после разговора с Кимом долго полулежал, прикрыв глаза, и улыбался той же улыбкой, с которой прощался с ним. Она, чувственная, двусмысленная и интимная улыбка, словно прилипла к лицу, отказывалась сползать, как если бы боялась показывать лицо, которое скрывала. Но мышцы устали от напряжения, улыбка стекла с лица, Кристиан поднял голову и покосился на комм. Звонок был прекращен, на экране напротив снова транслировались парламентские дебаты, от которых Кристиана давно уже тошнило, и с надеждой на безмятежный вечер тоже можно было распрощаться. Он покосился на бокал, стоявший рядом с ним, взял его, повертел, мрачно ухмыльнулся и швырнул его в экран. Бокал разбился, от удара на экране на секунду появилось темное, затем радужное пятно. Картинка восстановилась, осколки по-прежнему лежали на полу. Кристиан сел на кровати, полностью расстегнул рубашку, начал было ее снимать, но замер, глядя на пол, где лежали осколки. Наверняка острые, шепотом доносилось до него, наверняка будет просто — проведешь по коже, ежась от странного ощущения, помеси боли и щекотки, что там оргазмы, если есть это, потом будешь в упоении смотреть, как выступает кровь, слизывать ее, вслушиваться в ощущения на коже, в жар на том месте, где царапина, в жар в груди, который словно разрывает, пытается вырваться наружу, заполнить комнату, заложить уши и закрыть глаза, чтобы все вокруг перестало существовать. Кристиан заставил себя выдохнуть — наваждение спало, на экране продолжались дебаты, которые он давно уже не слушал, полагаясь на резюме, составляемые где помощниками, где искином, но сама мелодика дебатов — успокаивала, как не каждое музыкальное представление: сенаторы за здорово живешь могли дать форы самым выдающимся актерам, и в первую очередь потому, что для них любой из вопросов, даже самый мелкий, становился битвой века: в ней они отстаивали имя, голоса избирателей, деньги лобби, собственное медийное присутствие, что для политика жизненно важно, и прочее. Это было знакомо — это успокаивало. Снова откинувшись на подушки, вытянув ноги, Кристиан отдал команду домашнему роботу, чтобы тот убрал осколки, и связался с Энеш Адами. Если та не развлекалась с очередным поклонником, то вполне могла снизойти до задушевных разговоров со старым приятелем, решил Кристиан. Судьба была на его стороне: Энеш возвращалась домой. — Одна?! — изумился Кристиан. — Ах, эти мужчины! — страдальчески скривилась Энеш. — Эти гадкие, невоспитанные, эгоцентричные мужчины, не способные ни на что, кроме потакания собственному эго. А оно у них болтается между ног. И этому идолу они посвящают всю свою жизнь! — Напомню, что это относится не только ко мне, но и к тебе, дорогая, — печально заметил Кристиан. — Ты ведь начинала свой тяжкий путь по этой скорбной земле именно что мальчиком. Кто же мог предположить, что из тебя получится такая роскошная женщина? Энеш подозрительно смотрела на него, задумчиво пощипывая при этом нижнюю губу. — Милый, чем напоили тебя эти гадкие людишки? Кстати, кто они — эти гадкие людишки? — Ах, — Кристиан отмахнулся, — вот еще мне помнить по именам все восемь с половиной миллиардов. — Цинизм воспринимается как достоверный, если человек, позволяющий себе циничные жесты, по крайней мере одет, — заметила Энеш. Она неторопливо вышла из лифта и направилась к двери. — На мне есть брюки, — с оскорбленным достоинством отметил Кристиан. — И в непосредственной близости никого, готового их с тебя снять, что в некотором роде подтверждает мое замечание, — строго ответила Энеш. — Так кто обидел моего маленького мальчика? На кого ты хочешь натравить злобную Энеш? Кристиан засмеялся. Энеш подмигнула ему и вошла в квартиру. — Барон, дорогой, я с огромным удовольствием выпью кофе и даже не буду обогащать его коньяком, позаботься об этом, — чуть громче произнесла она, сбрасывая плащ и туфли. — Рассказывай, милый, в какие свои интриги ты хочешь меня впутать. — Я просто хотел узнать, как поживает наша дорогая Энеш, чем жива и чем займется в ближайшее время, — с невинным видом ответил Кристиан. — И отчего ты решил, что я поверю в твои благие намерения? — полюбопытствовала она. — Брось, звонить в начале третьего ночи, чтобы поинтересоваться, как у меня дела? И в бескорыстность твоих помыслов кто-то поверит? Кристиан тихо засмеялся. Энеш подмигнула ему и пошла на кухню. Она немного смягчилась и начала рассказывать: маленькая, но проворная птичка принесла на хвосте, что у неосоцев намечается какая-то веселая пирушка, и там даже были кое-какие звезды из второго и третьего эшелонов, утверждающие, что они готовы сражаться за социальную справедливость и готовы принять самые неблагоприятные для себя последствия. «Только вот в поле моего зрения они отказывались попадать, — задумчиво заметила Энеш. — Ничего, для таких случаев у меня есть замечательные клипсы. 315 градусов охват! И это с учетом моей прически!». Кристиан засмеялся, представив, в какой ужас могло привести неподготовленных, рассчитывавших на мирный междусобойчик звездочек появление Энеш Адами. Ей-то что, она из принципа на политизированных мероприятиях задает вопросы исключительно о моде, а на модных презентациях цепляется к каждому с вопросами о политической позиции, и на пирушке, которую устраивали неосоцы, наверняка спрашивала бы второразрядную актрису о том, как именно ринопластика, а также новые сиськи способствовали получению крохотных камео в двух среднебюджетных ужастиках. Или нет — в зависимости от того, что ввергнет допрашиваемую в больший ужас. И еще веселей было представлять, в какой ужас впали организаторы этой вечеринки, лицезрев ту самую — или того самого, находились еще идиоты, ставившие во главу угла ее акушерский пол — Энеш Адами, настроенную решительно и критически. Они-то рассчитывали на малобюджетную попойку, на которой так приятно жаловаться на заговор СМИ, противодействие властей и непонимание избирателей. Им наверняка хотелось душевно провести время в кругу соратников, обсуждая оплошности, осечки и откровенный саботаж, случившийся в последнее время, иногда скатываться в серьезные разговоры — но ненадолго, и прекращать их под неодобрительное цыканье окружающих. А получилось вполне светское мероприятие, освещаемое одним из влиятельных светских влогеров. — Кстати, Владислав тоже был там, — гордо сообщила Энеш. Она восседала на кухонном табурете со скрещенными на груди руками, уже сняв парик и стерев макияж. И она выглядела — уставшей, постаревшей, неотмирной. Кристиан рассеянно улыбался, любуясь ей — знала, мерзавка, что делала, усаживаясь напротив окна, отличный отвлекающий маневр. — Он был немало удивлен, увидев меня, и все время прятался по темным углам и обиженно набрасывался разной дрянью. Между прочим, в отличие от тебя, он вполне может быть водочным алкоголиком. Кристиан закатил глаза и закрыл их ладонью. — Но это я между прочим. В какой гадючник ты хочешь заслать меня на сей раз? — Энеш, умница моя, прелесть, а скажи-ка мне, ты все еще восторгаешься людьми в форме? — Если людям в форме не более двадцати пяти и форма состоит из шорт и маечки, то разумеется! — негодующе воскликнула Энеш. — Боюсь, людям в форме где-то два с половиной раза по столько лет, и форма состоит из полного комплекта одежды с генеральскими звездами на нем, — виновато признался Кристиан. — Это даже любопытней! Не соблазню, так хоть поскандалю, — радостно воскликнула Энеш.