Почти не сумасшедший человек

Кристиан налил себе еще вина; Энеш неторопливо избавлялась от вечерней одежды, исчезала в гардеробной, снова появлялась, одетая в пижамные шорты и ничего более. Кристиан замолкал тогда и, поджидая ее, слушал, что происходило на континенте. По большому счету, последние две недели не случилось ничего особого: места, до сих пор бывшие беспокойными, оставались таковыми; профсоюзы раздирали внутренние дрязги, и некоторые примеры тому можно было рассматривать как образцы внутренней неоднородности — в одном и том же профсоюзе одна территориальная единица могла призывать к вооруженному сопротивлению произволу властей, а другая, напротив, к мирным переговорам. В некоторых профсоюзах уже который месяц не могли выбрать новое руководство, причем технологии саботажа применялись самые разные, в том числе и неэтичные. Еще веселее было следить за картами, на которых указывались регионы с чрезвычайным положением — особенно когда при этом имеешь доступ к секретной информации, а в ней сообщаются данные разведки, прогнозы экспертов и сведения, полученные непосредственно у противника. К счастью, Энеш не исчезала на слишком долгое время, она требовала внимания, Кристиан был рад его ей уделить. — Так что там с господами генералами, Кристиан? Я вся нетерпение, я жажду запустить коготки в кого-то особенно мужественного, — промурлыкала она и поиграла бровями. Кристиан засмеялся. — В таком случае, тебе предстоит разочароваться, Энеш, мужественность находится в самом начале их пищевой цепочки, — ответил он. — До самого верха добираются люди, обладающие совсем иными качествами. — Вот как! — Это, сдается мне, касается не только их элитного мужского клуба, но и прочих замкнутых обществ, — криво усмехнувшись, продолжил он. — Собственно, на нашем примере ты точно так же можешь наблюдать это. — Мне кажется, что успешность карьеры — хотя бы твоей — все-таки требует немалой смелости, — мягко отметила Энеш. — Ты действительно веришь в это? Или просто пытаешься пригладить мне перышки? Милая, даже то, что я сейчас подтираю кучи дерьма, которые с таким энтузиазмом оставляет Матиас, уже свидетельствует о том, что смелости мне как раз не хватает. Куда смелее было сказать: отныне — самостоятельно. Впрочем, неважно, — он мотнул головой, осушил бокал и поднялся, чтобы налить себе еще вина. Камеры послушно следовали за ним, Энеш смотрела на его профиль, затем спину, затем — как Кристиан, пошатываясь, возвращается на кровать, и на ее лице застыло недоуменное, немного разочарованное и самую малость презрительное выражение. Едва ли Кристиан будет пересматривать их болтовню, наверняка ограничится скриптом, так что она могла позволить себе немного искренности. Кристиан же, снова улегшийся на кровать, поднял бокал, ухмыльнулся ей и отпил вина. — На меня свалилось слишком много свободного времени, Энеш. Вот я и занимаюсь саможалением. Прости, иногда справиться с этим выше моих сил. Она закатила глаза. — Ты позволишь мне не делать вид, что я никогда не позволяю себе такого, не представляю, о чем ты говоришь, и прочие высокопарности? — снисходительно поинтересовалась она у него. — Бог мой, Кристиан, если ты пребываешь в унынии и печали, так может тебе протрезветь и обратиться к профессионалу? Я, разумеется, тоже профессионал, причем высшего класса, со мной ни одна дрянь уже лет пять не сравнится, но я все-таки не психотерапевт. И не токсиколог, — подумав, добавила Энеш. Кристиан усмехнулся и неторопливо отпил еще вина. — Дорогая, я позволю себе не высылать тебе скриншоты моего ежедневника. Есть там записи и о ежедневных сессиях, могу и рецептом успокоительного помахать, — желчно ответил он. — Большинство времени это действует. Но не всегда. — Ты человек, и ничто человеческое тебе не чуждо, бла-бла-бла. Так что там о несмелых, но кичащихся своей бравостью и статью генералах? И не говорим ли мы о неком весьма шустром типе, который неожиданно пришелся кому-то не ко двору? Кристиан вопросительно поднял брови. — Ах, милый, — заворковала Энеш. — Тот удивительно привлекательный, просто таки эталон офицера, который входил в прокуратуру и выходил из нее с такой выправкой, что просто нельзя не позавидовать его самообладанию. Да! И мундир у него что надо, — взгляд Энеш затуманился, она с мечтательным видом поднесла ко рту стакан с коктейлем и медленно, чувственно обхватила губами соломинку. — Я не особо разбираюсь в мундирах, — кокетливо произнесла она, и Кристиан тут же уверился в противоположном — разбирается и еще как, а где сомневается, так загоняет своих редакторов до полусмерти, но получит на свой комм всю возможную информацию, и еще немного сверх того, — но та штучка, которая была на этом доблестном муже, она чего-то стоит, милый. Поверь старушке Энеш. — Дорогая, я с огромным удовольствием отправлю тебе информацию об ателье, в котором этот тип заказывал себе форму. Она чего-то стоит, — охотно подтвердил Кристиан. Энеш вопросительно выгнула бровь, с любопытством глядя на него. — Поправь меня, но не военные ли что-то около семи лет чуть ли не всей армией прибыли к сенату, чтобы требовать пересмотра тарифных сеток и повышения жалованья? Или как это у вас называется, — она взмахнула рукой. — И тогда после многомесячных переговоров они добились повышения на целых шесть целых три десятых процента. — Подумать только, — пробормотала Энеш. — Сидит хорошо. Ткань хороша, не в пример кое-каким типам, с которыми я как-то пивала коктейльчики. И причесочка тоже не одну сотню стоит. Ах! Я уже желаю выйти замуж за военного и купаться в деньгах и славе. Кристиан фыркнул. — Так что там с этим эталонным офицером? Ты поделишься с твоей лучшей подружкой чем-нибудь таким особенным? Солененьким? Интересненьким? Мои котики, мои дорогие зрители — они будут счастливы узнать что-нибудь этакое. Развенчание мифов, срывание покровов, вот это все, — замурлыкала Энеш, хищно глядя на него. — Дорогая, если позволишь небольшой совет, — ухмыльнулся Кристиан — и замолчал. — Сокровище мое! — воскликнула Энеш, подпрыгнув от нетерпения на месте. — Я обожаю советы, которыми ты со мной делишься. Совершенно бескорыстно причем, — ехидно добавила она. — Ты можешь здорово повысить рейтинг, навязавшись ему в компанию. Пока он на свободе и даже не отстранен от исполнения обязанностей. Пока еще для него все складывается самым благоприятным образом. Но у него, как и у многих его сослуживцев, существует некоторое предубеждение против, хм, не совсем традиционных отношений и не совсем покорного отношения к собственному полу. Может получиться очень энергично. Энеш криво усмехнулась. — Иными словами, ты посылаешь меня прямо в бассейн с крокодилами? — Эти крокодилы будут либо сыты, либо заняты другой жертвой, — любезно пояснил Кристиан. — Какой именно? — Эйландером, разумеется, — широко улыбнулся он. — Пока еще он уверен в своей непоколебимости, но подозреваю, что этой уверенности хватит ненадолго. Тебе есть смысл поторопиться, пока к нему открыт доступ. — Поделишься со мной этим забавным «пока»? — паточным голосом произнесла Энеш. — Как насчет расследования госбезопасности, военной прокуратуры и финансовой полиции? Энеш закатила глаза. — Это будет длиться годы и закончится каким-нибудь жалким штрафом, который для него будет стоить чуть меньше, чем пара сигар. — Как насчет нескольких журналистских расследований? — Ну да, это куда более обнадеживающе, но тоже не самый радостный вариант. — А если я скажу тебе, что Эйландер имел если не всецелую поддержку, так достаточно последовательное покровительство нескольких очень значительных лиц, включая неких, близких мне? Но затем что-то пошло не так, то ли Эйландер решил обязать еще нескольких высокопоставленных лиц, то ли пообещал, но не поспешил сделать, в любом случае, это обошлось кое-кому в значительную просрочку… или упущенный контракт, уж не знаю. Предпочитаю не знать — в таком случае оказывается куда проще врать на камеру. — Он внимательно смотрел на Энеш, та понимающе кивнула головой. — То есть я не думаю, что некоторое неодобрение таким поведением было высказано прямо и в лицо ему, но тем любопытней будет следить за последствиями. Не так ли, дорогая? — Это, пожалуй, очень убедительный аргумент, — задумчиво признала Энеш. — Я подумаю, как именно это встраивается мне во влог. Кристиан усмехнулся. — Эйландер, разумеется, несколько, хм, жесток в приверженности социальным нормам, а они у него закостенели на уровне где-то середины двадцатого века. Он охотно декларирует свою приверженность им. Семейные ценности, разнополый брак, разврат, пидоры, бла-бла, все прочее. А ведь знаешь, как говорят. Громче всего кричит «держи вора» сам вор. — Ах! Наш красавчик такой шалунишка? И с кем именно он шалит? Кристиан развел руками. — Я всего лишь предполагаю. И мои ресурсы несколько своеобразны. Именно такую информацию мне и не поставляют. Уж прости. Но я могу рассчитывать на несколько развлекательных минут, которые ты обеспечишь мне и моему обожаемому братцу, который до сих пор дергается, когда ему напоминают о неких подрядах для армии, которые достались Миллерам? Энеш ухмыльнулась и кивнула. После разговора с ней Кристиан долго ходил по квартире — бесцельно, не останавливаясь нигде надолго, не в силах сконцентрироваться на том, что именно и зачем он должен или хочет делать. Он проводил пальцами по краям картин на стене, постукивал кулаком по стенам, мимо которых проходил, столам, диванам. У рабочего стола остановился, открыл один за другим ящики стола — в рабочем кабинете у него непременно валялись либо пачка сигарет, либо электронная сигарета с парой картриджей. На работе было куда проще не пользоваться ими, чем дома, и Кристиан подчинился требованию Эрменгильды не держать у себя в квартире ничего подобного: ценность, мол, сомнительная, зависимость — вполне реальная. Сейчас бы он с удовольствием затянулся, признавался себе Кристиан, — отличное, а в его нынешнем настроении чуть ли не единственное средство отвлечься, переключиться на что угодно другое. Он пошел в душ, но и там в голове крутились фразы из разговоров с Кимом и Энеш. Интерес первого к Эйландеру был объясним, если держать в памяти возможные контакты с ним Саула, и Кристиан нисколько не сомневался, что они имели место: вполне в духе Саула было, узнав, кому симпатизирует Кристиан, втереться между ним и объектом симпатии. Это делалось по разным причинам: чтобы держать Кристиана на коротком поводке, чтобы не позволять его самолюбию цвести пышным цветом, просто потому, что он может. Как правило, Саул преуспевал; в случае с Кимом его маневры были тем более оправданы, что его можно было использовать хотя бы для такого предприятия. Едва ли от комариного укуса Кима, что бы тот ни разнюхал, что бы ему ни подбросил Саул, куда бы ни отправил, Эйландеру пришлось бы хуже. Но с учетом резвости прокуратуры, нехороших настроений в министерстве обороны, отголоски которых доносились и до Кристиана, «независимое» расследование Кима, которым тот бредил, могло оказаться той самой соломинкой, которая переломит хребет верблюду. Неизвестными оставались намерения Энеш. Была ли она вовлечена в некие планы Саула — скорее нет. Она была полезна — совершенно однозначно, в равной степени для Саула и Кристиана: не было ничего хуже для человека, претендующего на солидность репутации, чем попасться ей на язык, и это было особенно удобно, что ее энтузиазм с крайней неохотой увязывали с ними. Более того, Энеш обладала замечательным талантом раздобывать информацию, и к ней можно было обращаться, если возникала нужда в чем-то компрометирующем. Но сомнительно было, что Саул обращался бы к ней с просьбой что-то разнюхать о генерале Эйландере — тот стремился отвоевать себе место в светских анналах, но в первую очередь был военным и оставался бы им после своей отставки в том числе. Военные никогда не попадали в круг ее интересов, и это было объяснимо: она испытывала категорическое отвращение к армии и всем, что с ней связано, включая чисто формальные атрибуты вроде формы, строгой иерархии и прочей дряни, была крайне невысокого мнения о личностях военных, допуская при этом, что умные люди среди них тоже водились, но высокий уровень интеллекта с лихвой аннигилировался эмоциональной олигофренией, отсутствием воли и прочими прелестями замкнутой касты, ориентированной на очень узкие и жесткие нормативы поведения. Все это Энеш не гнушалась сообщать в своем влоге, когда болтовня с собеседником все-таки затрагивала политику, и с этой точки зрения ее неожиданное появление в одном с Эйландером месте не должно было вызвать удивления ни у кого: Энеш долго и упрямо создавала репутацию взбалмошного и непредсказуемого человека, а создав, педантично ее поддерживала. И, как ни крути, она вполне могла завоевать еще несколько пунктов рейтинга, цепляясь к Эйландеру: для него нахождение в одном помещении с транссексуалом, хозяйкой светского влога могло оказаться достаточно оскорбительным, чтобы он не удержался от небольшого скандала. Найдет ли Энеш информацию о гомосексуальных связях Эйландера — дело десятое, не за ним, так за кем другим такие грешки водятся, и Кристиан не сомневался в этом, пусть личные досье ничего подобного не сообщали. Кристиан вернулся из душа, лег на кровать, велел домашнему искину включить трансляцию чего-нибудь необременительного. И затем, под музыкальное шоу, он звонил, отправлял сообщения знакомым, чтобы сначала разведать, есть ли возможность таким образом воспользоваться контактами со СМИ, чтобы довести до их сведения, что появление сюжетов о высших военных чинах, сколь угодно критичных, вполне соответствует общей политике правительства. Мы живем в особое время, требующее от нас кристальной честности и предельной прозрачности, говорил Кристиан, это распространяется на всех людей, творящих политику, и мы тем более критично должны относиться к людям, замечающим недостатки в наших рядах и готовым прилагать усилия по их искоренению. Это звучало вполне демагогично, в духе передовиц каких-нибудь проправительственных информационных платформ, а, значит, могло подействовать. Затем Кристиан велел вывести на правой половине экрана карту с данными о последних событиях и под музыку все того же музыкального шоу знакомился с регионами, где отмечались про— и антиправительственные выступления. Оснований для оптимизма не было. И около шести утра с ним связались сначала Куравчик, а затем Макдармонн. Первый должен был отправляться на встречу с избирателями на Кипр — и, полный оскорбленного достоинства, уведомлял Кристиана, что его служба безопасности категорически против в связи с угрозой массовых выступлений. Макдармонн желала обсудить Куравчика же, но ее настроения были куда более примитивными: она была зла, кляла Куравчика на чем свет стоит — тот воспользовался совершенно неподтвержденными предположениями о взрывоопасной обстановке, чтобы не рисковать своей задницей: регион-де исторически неспокойный, никогда не являлся приоритетным при обсуждении избирательных стратегий, голосовал преимущественно за центральный и левый политический спектр, и поэтому им, правым и правоцентристам, там делать особо нечего. — Каков тюлень! Каков ловкий и склизкий тюлень! — бушевала она. — Ты посмотри, жопы ему своей жалко стало! А то, что у нас теперь категорическая нехватка мало-мальски приличных видеокадров с ним, это его не волнует совершенно! Возомнил себя именем в истории! Она была права, как и в том, что за календарями выступлений любого из них следили особенно тщательно, и непроведенная встреча с электоратом, с муниципальными властями и локальной прессой могла обойтись им в потерю нескольких пунктов рейтинга. Даже это было неважным: трусость Куравчика была объяснима, потому что, помимо открытых угроз, вроде камней, пакетов с гвоздями или «коктейлей Молотова», вполне серьезной считалась угроза саботажа бортовой техники на самолете, на котором он летел бы на Кипр. Маршрут можно было составить таким образом, чтобы он пролегал над условно безопасными территориями, но даже тогда не было гарантии, что в стратосфере не дрейфует зонд с компьютерными устройствами, которые сделают то же самое, что и хакеры с земли. Да в любом случае, военные действительно поставляли не самые пессимистичные прогнозы относительно возможностей «милитаристски настроенных группировок» и своих возможностей противодействовать им. И они же в частных беседах заявляли, что перестраховываются, потому что случись что, с них живьем снимут шкуру, а по факту пока у них отлично получается купировать все попытки внедрения в государственные информационные сети, они имеют куда более внятное представление о возможностях противника — и их перекрыть дело плевое, разумеется, не следует забывать о факторе неожиданности, но даже к нему они готовы. И это частное мнение было точно так же известно в штабе и в президиуме сената, как и официальные заключения. И о нем знал Матиас Куравчик, чья охрана была признана делом государственной важности. Тем не менее, он считал возможными такие вот демарши. Кристиан спрятал лицо в руках. — Чертов паникер, — тихо пробормотал он. Сесилия торжествующе хмыкнула. — Мадам консультант. Я довожу до вашего сведения, что у меня нет времени на бебиситтинг нашего уважаемого Матиаса. Подыщите ему другого идиота. Я старательно развлекал себя этим, к удовольствию окружающих и собственной хронической фрустрации. В ущерб личным обязанностям, кстати. Но в этом случае — к черту. — Но Кристиан, эта встреча уже признана значительным событием, которое приведет к изменению геополитических настроений не только для будущего правительства, но и для нынешнего… — Бла-бла-бла, я в курсе. — Кристиан перебил ее бесцеремонно, и Сесилия Макдармонн, за подобное в иное время изодравшая бы в клочья любого идиота, позволившего себе такое, угукнула и тяжело вздохнула. — Посмотрите на мой календарь и скажите, от каких из заседаний сената, правительственных и министерских комиссий я могу отказаться. И кроме того, я уже обещал Эрменгильде в субботу почтить вниманием родное гнездо. Если вы сможете договориться с ней… — То, чем вы будете заниматься в Брюсселе, Лондоне и Мюнхене в ближайшие четыре дня, это совершенно важно и неотложно, — тут же сказала она. — И передавайте госпоже Нортштедт мое свидетельство глубочайшей симпатии. — Лично? — ухмыльнувшись, уточнил Кристиан. — Лицом к лицу. — Кивнула Макдармонн. Они посмеялись немного, затем она снова вздохнула и призналась: — Я была уверена в победе месяца так два назад. И Матиас вел себя иначе. Более решительно. — Кристиан кивнул, Макдармонн угрюмо молчала. Затем продолжила: — Знает ли он, предполагает ли что-то этакое о происходящем сейчас? — Он поднял брови и выпрямился. Макдармонн скосила глаза вниз экрана, проверяя, очевидно, статус и надежность защиты их разговора, и продолжила: — Нужно быть слепым и глухим… и анацефалом, согласна, чтобы не замечать, что мы находимся на «Титанике». Оркестр, конечно, еще играет, но надолго ли его хватит? Не верю я в героизм современного поколения, Кристиан. И — я восхищаюсь вами, вы делаете куда больше, чем потребовал бы даже самый яростный ваш критик. Возможно, у федералистов было бы больше шансов, если бы они шли на выборы за вами. Он же… — Она замолчала и нервно забарабанила пальцами по подлокотникам кресла. — Меня не покидает дурацкое чувство, что он очень хорошо знает, чем именно закончится та дрянь, которая клубится вокруг нас, и уже подготовился к самому печальному исходу. Поэтому с энтузиазмом у нас проблемы, вдохновлять младших членов партии на самоотверженную работу становится просто бессмысленно, и, признаться, у меня опускаются руки. Кристиан опустил голову. Он был уверен в несколько ином раскладе: Куравчику вполне могли позволить думать, что он знает о наиболее вероятном исходе. В любом случае, эту пьесу следовало доиграть до конца, каковы бы ни были условия. Не доиграешь — потом с тобой откажется связываться самая захудалая партия, как ни крути, в политике репутация значит слишком много. Причем даже не тот общественный имидж, с которым знакомы избиратели, а негласный, то реноме, благодаря которому крупные промышленные группы жаждали видеть лоббистом именно тебя, рассчитывали именно на твою поддержку, коллеги-политики включали в многочисленные рабочие группы, а разного пошиба общественные партии и движения, профсоюзы и объединения как о величайшей милости просили стать почетными членами или чем-то таким. Заработаешь себе его, и можно не бояться редких скандалов, которые все-таки просочатся в СМИ: без этого никуда, в зависимости от сиюминутных настроений мельчайшая оплошность могла быть раздута до крупного скандала и наоборот. И в расчете на это Куравчик тянул ярмо: еще немного, еще девять недель, и можно объявить о том, что он уходит на покой, а потом всплыть в каком-нибудь фонде имени никому не интересного политика и там кататься по всему миру, читая лекции и коллекционируя гонорары. Кристиан с готовностью допускал, что благодаря связям, давним и вновь приобретенным, Куравчик вполне может удержаться на плаву и даже что-то поиметь со своего кандидатства. Если. И это «если» было самым опасным неизвестным в уравнении, в котором они все вынужденно оказались. К счастью для него, Сесилия Макдармонн, женщина старой закалки, была категорически уверена в том, что вспышки недовольств по всему континенту, да что там — по всему миру — закончатся, все вернется на круги своя, государственность будет сохранена, причем даже не ценой немыслимых жертв. А поэтому историческая справедливость восторжествует, и Куравчик будет наказан. На этой оптимистичной ноте они с Кристианом распрощались, заверив друг друга в бесконечной симпатии и готовности помогать в любых ситуациях. У Кристиана еще была пара часов, прежде чем отправиться на службу. Но после разговора с Макдармонн испортились те крохи настроения, которые сохранились после болтовни с Энеш. Он снова ощутил злость на Кима, у него снова заныли кости от детской, иррациональной и обреченной обиды на Саула. И Кристиану так захотелось, чтобы все это закончилось и осталось позади. Будет он по-прежнему сенатором — так и хорошо, главное не оказаться в слишком многих комиссиях. Будет он в правительстве — это тоже неплохо, хотя выматывает, но может оказаться интересным: восстанавливать федерацию, реформировать, совершенствовать, строить новый мир и так далее. Если же события приведут к самому неожиданному исходу, это тоже будет отличным вариантом для него: Кристиан спрячется от всего мира на каком-нибудь удаленном архипелаге в Атлантике, начнет вести богемный образ жизни и писать мемуары. Если доживет. Если они все доживут. Такие мысли действовали куда более удручающе, чем все, что происходило на экране. На карте зажглись красным два региона на юге Италии, к народным беспокойствам добавились ураганы на Средиземноморье, лесные пожары в нескольких сотнях километров от побережья, ливни и половодья на востоке Европы, от госслужб поступили сведения о новых кибератаках, причем они все сопровождались записью речи Урслера, в которой он снова обличал правительство в беспомощности и призывал выступить против него. Энеш Адами уже была онлайн и уже брала интервью у адвоката семейной пары двух лесбиянок, чей брак, заключенный в Мехико, был признан недействительным в Европе. — Только не говори мне, что ты собираешься баллотироваться в сенаторы, — пробормотал Кристиан, глядя на экран. Энеш была свежа и бодра, ослепляла прохожих улыбкой и с похвальной решительностью очаровывала адвоката. Если бы еще декольте поменьше было да жакетик не таким узким, вполне бы сошла за средней руки социального работника, подумал Кристиан, покачав головой. Он велел искину переключиться на новостной канал. — И ни в коем случае не сорок восьмой, гори он в аду, — добавил он. На его комм приходили сообщения, иногда по несколько одновременно, Кристиан только поглядывал в ту сторону и злорадно хмыкал. На юге Франции, кажется, снова было неспокойно, и Кристиан негромко бормотал себе под нос: «И какую роль в этих беспорядках сыграет месье Эйландер?». Ким возвращался в Марсель со странными чувствами: он ждал, что город будет пригоден для съемок фильма о постапокалипсисе. Так, по крайней мере, уверяли СМИ, и похожие картины сохранились в его памяти. Он был удивлен: в аэропорту его встретила обычная, не усиленная служба безопасности, само здание аэропорта было битком набито людьми, на табло не было объявлений об отмене рейсов, только уведомления об обычных задержках, и не ощущалось того напряженного, тревожного ожидания, готового в любой момент разразиться либо безудержной агрессией, либо не менее безудержным отчаянием. Таксист охотно рассказывал, что проблемы были, и полиция долго потом давала пресс-конференции, извиняясь направо и налево, что армейские пресс-секретари, напротив, позволяли себе плевки в ее адрес, охотно рассказывая, где именно полиция облажалась и как армия их всех спасла. Как потом очень быстро и почти безболезненно получилось вернуться к былой жизни, разве что окна перестеклить удалось не сразу — завод, на котором их изготавливали, сначала искал новых поставщиков, а потом круглосуточно работал, чтобы наверстать прошляпленные заказы и обработать новые, да еще до фирм, ведающих всеми этими устройствами безопасности, не добраться, всем резко понадобились новые охранные системы. Примерно то же сообщал и портье в гостинице, где Ким останавливался: мол, после аншлага перед теми выступлениями им пришлось пережить несколько недель полного штиля, а сейчас и командировочных прибавилось, туристы появляются, и прочие люди не опасаются прибыть сюда. Но вот только двери были установлены явно новые, куда более тяжелые и прочные, и, если Ким не ошибался, система безопасности была многократно усилена. Номер был так себе, за исключением новых дверей и окон, ничего выдающегося; Ким подключился к медиа-системе, запустил проверку безопасности, сам в это время проверяя сообщения. Кристиан ограничился коротким «пока не особо получается что-то делать, но я работаю над этим». Он скорее всего лукавил: Ким получил благословение на командировку туда, откуда парой месяцами раньше смог поставить несколько очень увлекательных репортажей. «Если и что-то другое подвернется, — задумчиво сказала заместитель главы редакции, вертя в руках карандаш и рассеянно глядя в сторону, — не отказывайтесь от истории, из этого вполне может получиться нечто рейтинговое. Главное, момент подобрать». В любом случае, попытки убедить его в третьесортности истории, попытке еще раз убить мертвого льва и прочие трюизмы прекратились, Киму выделили приличные командировочные и потребовали не забывать о том, чтобы освещать текущую жизнь города. Среди сообщений был и ответ Даниэля Сикоры: да, они уже на базе, у них есть несколько часов свободного времени и даже доступ к личным коммам. Нет, их пока держат в боевой готовности, но с полуночи до шести утра у него вполне может нарисоваться свободное время и даже разрешение покинуть территорию части. Ким не удержался от торжествующего «Ага!». Он очень надеялся, что паранойя командования не разрослась до такой степени, что они проверяли всю личную переписку подчиненных: Ким последовательно задавал Даниэлю вопросы о вышестоящих офицерах, и тот вполне честно, пусть и скупо отвечал на них. Ситуация вырисовывалась не самая приятная. Даниэль был уверен, что в попытке прикрыть свою задницу командование многократно усложнило игры, которое ведет, и ставки выросли тоже в разы. Он же саркастично заметил, что Эйландер бегает, как ошпаренный, но все, кого он знает, выразили свои эмоции по поводу интереса со стороны прокуратуры к нему одним словом: «Доигрался». Он не знал, каковы у Эйландера и нескольких других высших офицеров шансы выйти сухими из воды, ему и дела до этого нет, но его категорически не устраивает то, что происходит в части и в тех местах, в которые его и его ребят отправляют. В этом не было ничего нового, ропот в армии становился с каждым днем громче, и призывы генералитета к гражданскому долгу и ответственности перед родиной срабатывали все хуже. Даниэль Сикора, человек, которого Ким смог неплохо изучить, был далеко не глуп, способен на самостоятельные решения и не особо поддавался всеобщей истерии. И он был очень, очень недоволен тем, с чем ему приходилось жить и работать. К радости Кима, надежда Даниэля на свободное время осуществилась, и в начале третьего ночи они сидели в баре гостиницы. Даниэль пил кофе с коньяком, Ким — безалкогольное пиво. На презрительное «помои» Даниэля он отреагировал оттопыренным средним пальцем. Он заказал две пиццы, попросил принести их в номер, допил пиво и встал. Даниэль вздохнул и обратился к барвумен, кивком указывая на него: — До чего нетерпелив, проказник, м? — Не желаю терять время, пользуюсь моментом, живу сегодняшним днем. Вставай, проказник. — Ким хлопнул его по плечу. — Потому что времени у меня остается все меньше, не лишай удовольствия. Барвумен одобрительно ухмыльнулась: — Не стоит заставлять молодого человека ждать. — Да он старше меня! — надулся Даниэль и встал. — Это я просто давно не наслаждался сном красоты, не принимал спа-процедуры и забыл, что такое пластическая хирургия. А так невооруженному глазу было бы видно, как я юн и свеж и как стар и дряхл этот развратник. Ким ухмылялся, дожидаясь, пока Даниэль сделает комплимент барвумен — откуда только нахватался галльских привычек, мотаясь по всему континенту, забыв о спокойном сне, — покряхтит и побурчит, затем пожелал ей спокойной ночи и пошел наверх. — Ты лишил меня последнего очарования гражданской жизни! — обличающе воскликнул Даниэль, обогнав его в коридоре. Он неожиданно поморщился: — Ну и барак. — Усиленные оконные стекла, силовые поля и еще какая-то дрянь, — пояснил Ким, отпирая дверь. — Можешь забыть о дневном свете. Это, кстати, уже добрых три месяца нормальная практика повсеместно, не только здесь. — Экономить на освещении — это тоже нормальная практика? — полюбопытствовал Даниэль. — А ты как думаешь? Местная электростанция работает на пятнадцать процентов мощности, потому что ее компьютерную систему до сих пор не полностью разархивировали, линии электропередач с трудом сохранили в неприкосновенности, и не твоя ли часть отвечала за их безопасность? Он закрыл дверь. Даниэль упал на кровать и положил ноги на кресло. Ким переступил через него и подошел к бару. — Прошу прощения за мою искусительскую натуру, но теперь я с полным правом позволю себе нормального пива. — Нас уже которую неделю пичкают совершенно странными планами операций, — негромко сказал Даниэль. — Вообще они все поголовно ведут себя странно, как только архивы не жгут, твари. Ким замер, полусогнувшись, затем закрыл бар и схватил комм. Подумал — отбросил. Достал блокнот и карандаш. — Да все равно узнают, что я был у тебя. Достаточно будет спросить пару людей, — поморщился Даниэль. Ким покачал головой. — Мы просто по-дружески болтали. — Упрямо сказал он. — У меня есть куда более сведущие источники информации, чем какой-то лейтенант, и если понадобится, я подтвержу это и под присягой. — Отдельное спасибо за «какого-то лейтенанта», — ухмыльнулся Даниэль. Ким пнул его — в дверь стучали: принесли пиццу, и нужно было снова перешагивать через его ноги, но Даниэль не пошевелился, только злорадно посмеялся. Впрочем, пицца расположила его к откровениям. — … Я не разбираюсь в местной политической кухне, но вроде они повысили налоги. А ты сам понимаешь, когда половина предприятий не работает, потому что где взрывали, где эти твари из «Рабпартии» поджог устроили, где еще что, доходов у них просто нет. Плюс к этому, из городов помельче сюда народ стягивается. И вот они пока организованно живут во временных лагерях, мирно протестуют. Запомнил? Мирно. Но они полуголодные там, и я это отлично знаю, потому что когда этот ублюдок был в Эссене, в той долбаной прокуратуре, которая его не арестовала, мы отвозили туда воду и походные кухни. Он приехал — и мы, сука, мы должны были это все обратно забирать, понимаешь! — он грохнул кулаком по кровати. — И они, ребята эти, сделали нам коридор и позволили все это делать. Говорили, что понимают, приказы и все такое. Местные больницы одно время только благодаря нашим подстанциям и перебились. И потом появляется командование и приказывает убрать все на территорию части. Мол, расходы, которые мы не можем себе позволить. Ты часов в восемь не хочешь к ратуше прийти? Позже не рекомендую, не пропустят. — Даниэль сел, оттолкнул от себя коробку из-под пиццы и тихо сказал: — Они хотят совсем не зрелищ, даже не хлеба, Ким, а просто возможности работать и зарабатывать. И их днем снова будут кормить обещаниями о замечательном «завтра». И меня это достало. — Митинг назначен на полдень, — тихо произнес Ким. — Мы выстраиваем ограждение к восьми. И еще. У меня приказ, личный приказ Эйландера. Ты его получил? Ким откашлялся. — Хорошо, — усмехнулся Даниэль. — Сможешь сделать вид, что раздобыл его легальными методами? Ким хмыкнул. — Попробую. — На нем пока еще нет грифа, никто не озаботился. Его если и засекретят, то куда позже, когда прокуратура еще и за это ему яйца в двери прищемит. Чтобы хотя бы не в открытом судебном заседании его зачитывали. Там голимые формулировки, которые по всем частям плодят сотнями тысяч. Защита мирного населения, государственность, порядок, все такое. Мы должны вроде как обеспечивать порядок. Иными словами, защищать те жирные задницы, которые заседают в ратуше. Так? И есть инструкция. Значит, площадь. — Даниэль пододвинул коробку на центр кровати. — Площадь. — Рядом оказалась вторая. — Мы вроде как обеспечиваем порядок. Здесь — заезжие гости из неосоцев. Центр и умеренно-левые, которые вроде за перемены, но постепенные. Будут выступать и тоже вроде как за мир и порядок. Сюда должны прибыть другие, крайне левые. Рота Альбера их должна пропустить. Видишь ли, Ким, по сведениям военной разведки, они прибудут вооруженные. И Альбер их должен пропустить. Они хотят рассредоточиться. А потом полиция и твой покорный слуга должны начать их вязать. Ну и всех подряд. Потому что когда эти умеренные неосоцы начнут выступать, твои коллеги как раз заснимут, что они хотят решить все мирно. А это нехорошо, военное положение не введешь, сотни тысяч не получится отработать. За них Эйландеру и так вставили по самые гланды, а еще раз — так он и не переживет, чего доброго. Он не должен облажаться, понимаешь? — Очень хорошо, — тихо ответил Ким. — Альберу тоже поперек горла эта дрянь. Он и пустит тех ублюдков в очень милый карман. А там посмотрим. Посмотрим ведь, господин журналист? — широко улыбнулся Даниэль. — Ты собираешься нарушить приказ, — выдохнул Ким. — Нет. Не совсем. Ай дрянь! — Даниэль вскочил. — Ты будешь там или нет? — Конечно, — тут же ответил Ким, лихорадочно соображая, хватит ли аккумуляторов для комма, камеры и микрофонов, потому что заварушка собиралась затянуться. И он обязан был находиться там от начала и до конца. — Я не нарушаю приказ. Потому что там как раз заявлено: первоочередная задача — обеспечение безопасности мирного населения и максимально возможная сохранность личного состава. Максимально возможная — это сто процентов, дьявол! И не восемьдесят, не шестьдесят. Поэтому Альбер гонит вооруженных в карман, ребята их там пасут, а эти умеренные пусть вещают. Заволнуется народ — пойдем их чистить, но не раньше. А личные требования генерала Эйландера, высказанные мне тет-а-тет, пусть идут в жопу. Ты их получил, кстати? Ким кивнул. — И выдержки из законодательства? У меня толком времени не было, но ты еще к кому обратишься, тебе раз в пять больше точно норм накидают. Так ты будешь там? — Даниэль тряхнул его за плечо. — Ты не забывай, до этого ты в салочки играл. Теперь будет очень неприятно. Придешь? Ким кивнул. В семь сорок три рядовой вел его к месту, с которого хорошо было видно все, что будет проходить на площади. На ней уже были пикеты. Даниэль, которого Ким едва узнал в противоштурмовой экипировке, поднял руку в приветствии и продолжил говорить с двумя солдатами. Ким заметил, что время от времени солдаты задерживали людей и отводили их в сторону. На площади появлялись съемочные группы, затем автобусы с эмблемой неосоциалистов. К одиннадцати часам площадь была битком набита людьми.