Почти не сумасшедший человек

Время близилось к полудню, народа на площади прибывало, солдаты зверели медленно, но верно, и три лейтенанта — Даниэль, Альбер и Коринна — были вынуждены прикладывать все больше усилий, чтобы сохранить в их головах хоть какое-то подобие разума. Во-первых, даже дураку становилось понятно, что люди, планировавшие эту операцию, снова воспользовались информацией разведки крайне избирательно. Личный состав был оснащен такой экипировкой и подготовлен к такому противостоянию, которое отличалось от реального раза в три в худшую сторону. Уже подъезжая к площади, следя за спутниковыми съемками предполагаемого противника, не один солдат сказал: «Что за фигня?». Коринна, обменявшись взглядом с Альбером, дождавшись кивка Даниэля, связалась с командованием части с требованием немедленно выслать поддержку. Ее переговоры могли слушать и Даниэль с Альбером; и если Альбер впадал во все большее изумление, когда командование на вполне разумные требования Коринны, подкрепляемые оперативными разведданными, доступными и в части, отвечало раз за разом: «Личный состав, не участвующий в данной операции, задействован в иных местах, подкрепление ориентировочно возможно только после пятнадцати сотен, сложное положение на юге и западе округа» и приводило дюжины других отговорок, — то Даниэль просто сидел, закрыв глаза, и прикидывал, что именно можно сделать, чтобы не дать ситуации выйти из-под контроля, если провокация удастся. А для этого были все предпосылки, и едва ли те крайне левые и крайне правые, чьи энтузиасты вперемешку с реальными боевиками направлялись к тому же митингу, готовы были отступить, поддаться увещеваниям или мирно позволить кому бы то ни было задержать себя. Точно так же следовало готовиться к тому, что в толпе найдется несколько десятков горячих голов, благо и поводов для ярости хватало, ситуация в городе была не то чтобы критическая — ее вроде признавали стабилизировавшейся, чтобы еще в одном бедном квартале пьяная драка захватила всех в кафе, выплеснулась на улицу и закончилась разбитыми и разграбленными магазинами и квартирами, подожженными зданиями и несколькими десятками арестов. Собственно, город уже давно был полон самой разной шушерой, в нем проповедовали все, кому не лень, а здания городского совета, министерств и управ не разграбили только потому, что бургомистру неизвестно какими путями удавалось выбить еще немного дотаций, чтобы жизненно важные службы все-таки могли работать. Только поэтому когда чиновники мэрии в своих публичных выступлениях говорили: «Ситуация улучшается», — над ними посмеивались вполне по-приятельски. Вот только неизвестно, как эти же люди отреагируют на вооруженных чужаков, жаждущих устраивать диверсии. — Если мы примем на веру слова господ командующих, — убийственно вежливо начала Коринна и даже подняла палец, чтобы привлечь внимание к следующим своим словам, — что мы будем иметь дело с маргиналами, имеющими минимальный доступ к военным технологиям, кто-нибудь объяснит мне, как с этим соотносятся вот те штуки на экране, которые я видела исключительно на ярмарках мирового класса? И ладно, окей, я помню, мы живем в условиях свободного рынка, бла-бла, свобода предпринимательства, свобода выбора, свобода купить дилдо из золота 999 пробы, чтобы засунуть его в жопу врагу, но с каких пор цивилы могут открыто пользоваться штурмовым оружием? Альбер хрюкнул в сторону, Коринна немигающе смотрела на Даниэля. — Мы с малышом Альбиносом люди простые, в академиях не учились. Это ты у нас умным вещам обучен, — продолжила она. — Понятно, что те богатые дяди, на чьих заводах вот эту дрянь делают, будут продавать тому, кто им за это платит. Но что это за маргиналы такие, у которых есть деньги на элитное оснащение, а? — Возьми языка, ухвати его за яйца своими нежными ручками, пообещай засунуть в жопу твою милую винтовочку и задай этот вопрос, — посоветовал Даниэль. — Не поверишь, нас в академиях политологии маргинальных движений учили во вторую очередь. — Вас в академиях учат всему и помногу, а на выходе получаются чистоплюи, поджимающие хвост, как только гребаный капрал повысит голос. — От твоего голоса поседеет иной генерал, тебе его и повышать не нужно, — широко улыбнулся Даниэль. — Так что ты предлагаешь? Мы разворачиваем автобусы, возвращаемся в часть и бежим к психотерапевтам, чтобы поплакаться им в жилетки, как ужасно нас напугали маргиналы в элитной технике? Автобусы уже стояли на выделенных им местах. Солдаты сидели наготове, с интересом следя за разговором своих лейтенантов. Кто-то удовлетворенно угукнул, когда Коринна решительно встала и неторопливо размяла руки. — Не дождешься, кисочка, — хищно улыбнувшись, негромко произнесла она. — Отлично, — Сухо ответил Даниэль. — В таком случае нас ждет веселое время с неизвестным результатом. Еще раз об операции. Он коротко напомнил, как именно они должны располагаться, что делать; на экраны были выведены изображения предполагаемых участников беспорядков, Даниэль еще раз потребовал, чтобы этих людей удаляли без промедления и максимально осторожно, разоружали и изолировали, и ни в коем случае не поддаваться на провокации. — Возможно, нам придется защищать выступающих от толпы, или руководство города решит поиграть в демократов, или что такое. В таком случае выдвигаться в соответствии с инструкцией, но только по моей команде. Понятно? — Это не совсем то, о чем нам сообщали вчера, — тихо заметил Альбер. — Операцией командую я. Я несу за нее ответственность. За каждую гребаную черепушку, которая у некоторых вместо головы, за каждую задницу. И я требую, чтобы мои распоряжения выполнялись беспрекословно, — негромко ответил ему Даниэль. Коринна удовлетворенно усмехнулась, Альбер кивнул и подмигнул. — В точном соответствии с приказом, лейтенант, — сказал он. — В полном, — подтвердил Даниэль. — И у меня просьба. Вот этот парень. Очень хотел повеселиться с нами и поделиться весельем с миллионами цивилов. — Он вывел на экраны изображение Кима. — А! — воскликнул кто-то. — Это же тот парень, который был у Энеш Адами в штате, шикарный парниша! — Кто-то смотрит слишком много светской шелухи, — недовольно буркнула Коринна. — Сейчас он в политической редакции важного канала. За ним присматривайте, ну и если что интересное подвернется, давайте ему знать. У парня глаз меткий, он так историйки рассказывает, заслушаешься. Даниэль ударил кулаком правой руки в ладонь левой, обвел взглядом всех вокруг и широко улыбнулся. Ему было страшно — не обычным страхом, а чем-то деформированным, искаженным, непохожим ни на что знакомое, скорей на первобытный бульон, в котором куски чего-то могут объединяться совершенно неожиданным образом, — но страх этот прекратился две ночи назад, и с тех пор Даниэль был движим озорной, безудержной радостью, желанием делать то, что считал нужным, не то, что ему приказывали — и тем более не то, чего от него требовали вдали от посторонних ушей. Он еще раз напомнил, что именно они должны делать, какова цель их нахождения на этом мероприятии в этом месте, каковы средства, которые им разрешено применять — и он повторял отдельные, тщательно подобранные и цитированные очень ловко формулировки известного им всем текста, и эти формулировки были вполне однозначными, но оставляли огромное место для маневров. Это понимали Коринна с Альбером — и ухмылялись очень недобро, это понимали рядовые — и удовлетворенно кивали головами. На экраны выводились результаты спутникового наблюдения, внешних камер автобусов, с контрольных пунктов, и ничего хорошего они не предвещали: на митинг, заявленный как мирный, призванный высказать поддержку крупным партиям, официально избранной власти и — содержащий рациональную и мирную критику в разумных пределах, упрямо подтягивались радикально настроенные группы. Часть из них уже обезвредили, еще к нескольким группам пока присматривались, чтобы перехватить в более удобных местах, но наверняка в городе уже находилось значительное количество радикалов. Определить их всех не представлялось возможным, мало кто из них содержался в базах данных — но и тут возникала проблема: сотрудничество полиции и армии было по вполне очевидным причинам ограниченным, у них были разные задачи, и в целях собственной безопасности, информационной прежде всего, полиция не предоставляла полного доступа к своим банкам информации, не рассчитывая, в свою очередь, на то, чтобы с ней обходились иначе. Экипировка тоже отличалась, более того, по загадочным причинам и к беспомощной ярости Даниэля и остальных, их требования удовлетворили хорошо если на шестьдесят процентов. У полиции дела обстояли ненамного лучше, если судить по тому, что можно было наблюдать непосредственно. Этого было вполне достаточно, если бы речь шла о стандартном мероприятии, но именно в том, что оно действительно будет таковым, уверен не был никто. С другой стороны, вслух заметил он, чем не экстремальные тренировки. В ответ кто-то гикнул, кто-то свистнул, кто-то улюлюкнул. И, настроенные на рабочий лад, они направились на обговоренные позиции. Даниэль старался держаться подальше от Кима, но так, чтобы иметь возможность наблюдать за ним не менее девяноста процентов времени и чтобы тот мог видеть его большую часть времени. Он старательно представлял все, как если бы не имел ни малейшего представления, что Ким Чарский и вообще журналисты проявят интерес к этому событию, да еще настоят на том, чтобы следить за ним с самой удобной позиции. Но вполне в духе того самого приказа — и Даниэль не поленился распорядиться по интеркому, опять же нагло цитируя приказ и пару инструкций — он велел подчиненным не спускать глаз и защищать первоочередно: «демократические СМИ», «ответственность перед обществом», и прочее. Кто-то подавил смешок, понимая его игру, и Даниэль сам ухмыльнулся, услышав его в микрофоне в ухе; он ухмыльнулся, благо лицо было спрятано под маской и шлемом. Всем было понятно, что их переговоры будут потом изучать под микроскопом, чтобы подтвердить или, наоборот исключить сговор, умышленное неисполнение или что еще взбредет в голову юристам, и следовало перестраховаться даже в мелочах. Даниэль старался, и Коринна — у нее было на двадцать лет больше опыта, причем и потому, что она была женщиной, стойкости и опыта в подковерных интригах ей пришлось накопить немало, — и у Альбера, а он радовался любой возможности на законных основаниях оказать неповиновение. И остальные. И всех их злила необходимость выполнять чуждые им функции, да еще совершенно неожиданным, неприемлемым образом. Так что они следили, аккуратно удаляли людей, казавшихся им подозрительными, людей, чья связь с полу— и нелегальными организациями была подтверждена или подтверждалась оперативно, людей, возможно имевших с собой оружие или опасные предметы, тех, кто вел себя агрессивно, и пытались справляться со все возраставшим напряжением, усталостью и какой-то бесконечной, всеобъемлющей и совершенно безличной опасностью. Изредка Даниэль отправлял Киму сообщения, веля обратить внимание куда-то, иногда сам поглядывал на комм, чтобы посмотреть, что именно Ким оглашал в своем блоге. Он удивился, обнаружив сообщение от Кима: Энеш Адами, оказывается, тоже следила за ними. Он тихо пробормотал пару бранных фраз в адрес всяких светских журналистов, сующих свои носы куда не надо. Коринна, услышав об Энеш, жеманно воскликнула: «Какой кошмар, и я с небритыми ногами!». Она как раз обездвиживала очередного провокатора и делала это с упоением, с отчаянным восторгом; Даниэль только хмыкнул. По непонятным причинам: то ли поняв, что СМИ неожиданно заинтересовались происходящим куда больше, чем предсказывали эксперты, то ли из-за уязвленной гордости (в конце концов, их не хаял только ленивый), — полиция проявляла образцовую готовность к сотрудничеству. Координаторы группы докладывали о постоянно поступающих от нее сведениях, комментариях — как ни крути, умения у военных и полиции были специфичными, во многом отличавшимися, и наблюдения полиции часто оказывались очень кстати. С Даниэлем регулярно обменивались сообщениями офицеры полиции, и вроде все шло неплохо. До тех пор, пока все тот же координатор не сообщил ему, что общения с Даниэлем очень настоятельно требует командование части в лице генерала Эйландера. Даниэль порадовался про себя, что заранее обговорил с координатором, что подобные сообщения будут передаваться не по личной, а исключительно по общей связи, мысленно показал Эйландеру средний палец и продолжил заниматься тем, чем собирался: аккуратно, незаметно изолировал зачинщиков, стараясь держаться в поле зрения камер — совершенно сознательно, хотя в обычное время избегал их, как огня. Так у него был какой-никакой шанс на алиби, возможность сослаться на присутствие камер, под чьим неусыпным оком ни у него, ни у других якобы не хватило духа пассивно следить за тем, как нелегальные элементы посягают на конституционные требования мирного населения. Не обращать внимания на требования Эйландера было тем проще, что у них было удручающе много работы: они не справлялись, время от времени в эфире раздавались требования помощи, уже пришлось госпитализировать трех солдат, Альбер вернулся на площадь после того, как ему наспех обработали колотую рану; Даниэль подозревал, что дюжиной синяков от камней, кулаков и прочей дряни дело не ограничится, и молился, чтобы не началась перестрелка. Точно так же ему приходилось следить и за тем, что именно делали митингующие. На трибуну поднимались один за одним бывшие и настоящие политики, кто из либералов, кто из умеренных или умеренно-левых неосоциалистов — эти, по сути, недалеко отошли от либералов, во всех дискуссиях, на которые им удавалось пробиться, с пеной у рта доказывали необходимость перемен, но непременно постепенных и минимально болезненных; попыталась выступить одна из вице-мэров, но после нескольких помидоров, брошенных в нее, полиция увела ее со сцены. На площадь, достаточно близко к трибуне, не без помощи людей Альбера прибыли несколько съемочных групп; если Даниэль не ошибался, то и Кимовы коллеги по каналу тоже добрались до площади. Ким — тот метался по всему кварталу, брал интервью у митингующих, у солдат, у полиции, смог подобраться совсем близко к месту, в которое сводили диверсантов, и солдаты позволили ему задать пару вопросов и задержанным. Удачливый парень — наткнулся на федерального судью, проводившего свой отпуск на юге Франции и совершенно случайно — и он настаивал на этом — оказавшегося в этом месте в это время. Ким преданно смотрел на него, энергично кивал, всем видом говоря, что верит в такую случайность, и задавал вопросы, за которые Даниэль готов был расцеловать его: право граждан на подобное волеизъявление, поддержка и противодействие властей, права и обязанности полиции и армии, законность действий той же «Рабочей армии» или нео-неосоциалов, то есть экстремально радикальных группировок, буде то правая или левая идеология. И Энеш Адами тоже возвращалась к Киму с примечательной периодичностью, что значило для них в первую очередь — Даниэля и остальных, что любые решения командования, направленные против них и не в полной мере соответствующие закону, непременно попадут на язык Энеш Адами, злобной суке, за чьей спиной наверняка стоит не один очень влиятельный покровитель, влияющий не на одного человека что в сенате, что в правительстве. Рядом с трибуной заволновались. Даниэлю пришло сообщение от Кима: к либералам рядом с трибуной подбираются люди из правого крыла неосоцев, это может быть опасно, но куда опасней несколько людей за их спинами, которых упорно подозревают в связях с радикальными группировками. Координатор из полиции подтвердил это, Даниэль велел следить за обозначенными людьми вовремя — и не вмешиваться. — Ты охренел? — тихо спросила Коринна по личной связи. — Ты распорядилась, кто задерживает кого в случае возникновения критической ситуации? — так же тихо уточнил Даниэль, глядя то на трибуны, то на экран на запястье, куда выводились изображения с камер наблюдения. — Если у этих ублюдков все-таки есть оружие, будет очень весело. Они перестреляют всех, — процедила она. — Не успеют, — сквозь плотно сжатые зубы произнес Даниэль. Она могла оказаться права — и тогда с него сдерут семь шкур, или не сдерут, но служить не дадут. Правым мог оказаться и он, и тогда, в зависимости от усилий, которые приложил Ким, его либо выдвинут в официальные герои, либо тихо заметут под коврик. Но самое главное: ни один из этих вариантов не позволит Эйландеру выйти сухим из воды, потому что сейчас Даниэль выполнял его личное распоряжение, которое не поленился записать и приложить к делу. Оно в принципе не противоречило общим фразам приказа, могло бы вызвать раздражение, приведшее бы в оптимальном случае к устному порицанию со стороны вышестоящих чинов, но не к пометкам в личном деле, а значит, к полному отсутствию последствий для карьеры. Самое главное — дать мирным протестантам возможность высказаться, дать радикалам возможность начать, что они там собирались, и не дать всему этому развиться в побоище. Он еще раз связался с полицейским координатором. Тот не без злорадства подтвердил ему, что самых яростных зачинщиков действительно задержали, и уголовная полиция неторопливо и с нескрываемым удовольствием производит аресты, что эксперты еще раз пропустили данные через алгоритмы, и результаты подтверждают, что критический уровень беспорядков не будет достигнут в принципе. На трибуне замешкались: кто-то рвался к микрофонам, жаждал выступать, а его не пускали. — Что это за хрен? — спросил Даниэль у Альбера. — Из бандитов вроде, я не в курсе, спроси своего журналюгу, — буркнул тот. Именно это Даниэль делать не хотел — это становилось опасно. Он огляделся, выискивая Кима, и ухмыльнулся: тот, ящеркой пробравшись к трибуне, снимал перебранку. Это наверняка стоит почитать, особенно с комментариями осведомленного о политической кухне лица. А значит, пока все получается что надо. — Лейтенант, рядом с этими соловьями слишком много подозрительных типов, — скороговоркой обратилась к нему Коринна, возникнув из ниоткуда слева за его плечом. — Это проблемы не наши, а командования. Приказ помнишь? — закрыв микрофон, прошипел Даниэль. — Не вмешиваться до последнего, не допускать потерь в личном составе. — И смотреть, как они друг друга убивают? Я не против, но в кино. — Она нервничала, сжимала-разжимала кулак, глядя по сторонам. — Там полиция. Там и журналисты. Отличное у них шоу получается, — пробормотал Даниэль, освобождая микрофон. Он ждал кое-чего. Уже поспорил сам с собой, хорошо ли разбирается в людях. Если ошибается — находит приличную девушку, заводит семью с тремя ребятишками. Дом, две машины, отпуск два раза в год где-нибудь на море, вот это все. Выиграет — сначала напивается на радостях, а потом — что потом, не решил, но это «потом» будет непременно впечатляющим. И пока казалось, что он проигрывает. Драка на трибуне стихла, потому что вмешалась полиция. Динамик в ухе Даниэля передал чье-то удовлетворенное «ага», а вслед за ним — раздраженный голос координатора: «Лейтенант, сейчас командование меня четвертует, если я не свяжу с вами». — Я занят! — рявкнул Даниэль и с удвоенной энергией рванул помогать солдатам, разнимавшим нескольких ожесточенно ругавшихся людей. Работы там было всего ничего, но при желании можно было сослаться на психическую и физическую утомленность личного состава, которая могла стать причиной эмоциональной лабильности, которая, в свою очередь, могла стать причиной неодобрения общественности. Координатор отчаянно застонал, но послушно отключился. Еще немного, думал Даниэль. Еще совсем чуть-чуть. Альбер отчаянно требовал отдать приказ о вмешательстве в стычку. «Рано!», — огрызался Даниэль, напряженно следя за происходившим на трибуне. Он снова заметил Кима: тому было плевать на оратора, он снимал что-то справа от него. Кажется, они наблюдали за созиданием истории, саркастично думал Даниэль: наверняка уважаемые политики пытаются отстоять свое достоинство в вульгарной уличной драке. Ему внезапно стало интересно, насколько вырос рейтинг у блога Кима и что именно вещала в своем влоге та сука Адами. До такой степени, что он чуть не остановился, чтобы посмотреть на экран на комме — к счастью, в паре метров от него проправительственные митингующие набросились с кулаками на антиправительственно настроенных. — Требую приказ о начале действий! — орал в наушнике голос Коринны. — Рано! — рявкнул Даниэль, в порыве отчаянного веселья подумав, пойдет ли она за него замуж, если он все-таки проиграет себе. Координатор, чуть не плача, снова сообщил, что командование требует связаться с ним. — Не слышу! — заорал Даниэль. — Помехи! Гребаная техника, глушит, что ли, нас полиция?! Альбер, проверить! Он выхватывал из речи выступавшего отдельные слова, и они вполне устраивали его. Еще немного, молился он. Еще минута, чтобы не только их техника, но и медийная получила отличную картинку и несколько часов отличных записей. Неосоцы, имен которых Даниэль никогда не в силах был запомнить, говорили как раз то, что устраивало его в высшей степени: прежде всего сохранение государственности, она функционирует, отлажена, исключительно соблюдение закона, бла-бла, и восстановление социальной структуры, и требования к правительству обеспечить это. И, к его величайшему удовлетворению, из толпы неслись поддерживающие, протестующие выкрики, аплодисменты и улюлюканье, все, что угодно, но все выглядело вполне мирно. Так что когда координатор в очередной раз связался с ним и молитвенно попросил поговорить наконец с начальством, Даниэль согласился. Он включил запись и общую связь, чтобы в курсе происходящего были все, и ответил на вызов. К его радости, Эйландер был в бешенстве. Представить, как он пинает ногами мебель, брызжет слюной на монитор и беспомощно лупит кулаками по столу — запросто. Эйландер смачно обвинил Даниэля в неисполнении обязанностей и потребовал немедленно начать действовать наконец. — Обстановка на мероприятии нормализирована, причин для силового вмешательства не наблюдается, — ровно ответил Даниэль. Коринна зачарованно смотрела на него круглыми глазами. Даниэль подмигнул ей, радуясь, что не придется жениться на ней: Эйландер не подкачал, обозвал его мягкотелым идиотом, отупевшим от слизи сифилитиком, добавил еще несколько подобных эпитетов и потребовал начать аресты. Даниэль повторил: «Причин для силового вмешательства нет, личный состав в сохранности», — на что Эйландер снова разразился оскорблениями и потребовал: — Немедленно, черт побери, благодушный слизняк! Немедленно начать аресты! Ты, ублюдок, я тебя сгною на дне морском за несоблюдение приказа! — Приказ исполняется в точности. Потерь среди личного состава нет, потерь среди мирного населения нет, мероприятие проводится в соответствии с регламентом и заявленными целями. — Даниэль сдерживался из последних сил, чтобы не ответить ему тем же, и пока у него получалось. Еще немного, думал он. И Эйландер не подвел: — Я гадил с самой высокой колокольни на заявленные цели и регламенты! Я требую, мать твою, приказываю — ты слышишь? Немедленно начать аресты! — Чьи именно? — Ближайших идиотов, гребаных участников, всей этой шушеры! Начинай! — Вы приказываете начинать аресты невиновных лиц просто потому, что они находятся ближе всех к нам? Теперь Даниэль мог позволить себе передохнуть. И отличное настроение снова вернулось. Ким уже следил за ними — немного позже он получит запись и этого разговора. А пока Даниэль еще раз уточнил, действительно ли, несмотря на отсутствие угрозы личному составу и митингующим следует начинать вмешательство, Эйландер еще раз обозвал его нерешительным тупицей, неспособным ни на что, даже на то, чтобы помочиться в писсуар в общественном туалете, и Даниэль сказал: хорошо, ваш приказ будет исполнен. Коринна свела глаза к переносице и покачала головой — это все, что успел заметить Даниэль. Он распоряжался начать аресты ближайших к военным людей, следя за тем, чтобы его формулировки полностью цитировали фразы Эйландера. Солдаты, слышавшие их перебранку, подчинялись, хотя и старались выбирать типов поопасней. Ким и остальные — снимали это, вполне ожидаемо комментируя при этом самоуправство армии, беспомощность властей и попытки подавить демократические выступления. Даниэль только ухмылялся — и не уворачивался от камер: пусть никто из них не сможет опознать его потом, потому что его лицо было скрыто и существовали негласные, но вполне определенные предписания на этот счет вплоть до отзыва лицензии, но отказывать господам журналистам в паре кадров поудачнее не хотел, надеясь, что они распорядятся этим богатством по достоинству. Поздним вечером, когда полиция поблагодарила их за помощь, а армейский координатор сообщил о решении командования отдать приказ о завершении операции, Даниэль стоял у автобуса, держа шлем под мышкой. Солдаты забирались в автобусы — молча, глядя перед собой, думая о предстоящем отдыхе и о том, что когда-нибудь все эти дурацкие приказы кончатся. Альбер задержался рядом с Даниэлем и стукнул кулаком в плечо. — Если что, лейтенант, — негромко сказал он, — я буду требовать, чтобы быть свидетелем на твоем процессе. И до самых верхов дойду, чтобы и на его процессе тоже. Даниэль усмехнулся. Кивнул в знак благодарности и отвернулся. Затем взглянул на запястье — на экране комма в блоге Кима активно обсуждали происходившее днем. О приказе Эйландера и его личном распоряжении начать антидиверсионные действия против сравнительно мирной толпы знали все. Более того, какими-то неправдами Киму уже удалось добиться комментариев нескольких сенаторов и членов правительства, и те как один осуждали неожиданно реакционное поведение высокого офицерского чина. Оставалось надеяться, что Эйландер будет так озабочен необходимостью оправдываться еще и перед местной прокуратурой, что ему еще долго будет не до Даниэля. Когда автобусы прибыли в часть, Даниэль не спешил выходить из салона. Снова спорить с собой он не хотел — и без этого было ясно, что ждет его дальше. Кто-то из штаба части уже сообщил о крайне неблагоприятном освещении в СМИ дневных событий, кто-то из генштаба уже потребовал строжайшего анализа произошедшего и наказания виновных, кто-то из генштаба уже объявил о создании следственной комиссии, и уже была установлена дата прибытия в часть. События на митинге на всех каналах шли в первом блоке, содержавшем самые важные новости, и многие не гнушались пользоваться сюжетами сорок восьмого канала. И практически везде не прекращая упоминали генерала Эйландера. Около автобуса начали раздаваться возмущенные голоса, раздался глухой удар, как если бы кто-то либо ударился спиной о стену автобуса, либо ударил по ней кулаком. Увы, надеяться, что получится отсидеться в автобусе, было глупо, и Даниэль пошел к выходу. Причиной беспокойства была дюжина людей в форме военной полиции. Солдаты возмущенно говорили им что-то, Альбер и Коринна стояли, держась за оружие, и их положению глупо было завидовать: они понимали солдат, но именно от них должны были защищать военную полицию, хотя сами хотели наброситься на ее офицеров. — Фигасе мне эскорт обеспечили, — усмехнулся Даниэль, посмотрев на Альбера — тот едва заметно кивнул и отвел глаза. Он вздохнул, размял плечи, приказал отправляться в казармы и отдыхать. Никто не пошевелился, полицейские в том числе. Даниэль усмехнулся, неожиданно растроганный, обратился к старшему офицеру полиции: — Рассчитывать на возможность принять душ и переодеться мне нельзя? — После допроса, — сквозь зубы ответил тот. Даниэль кивнул, вытер лицо трикотажной маской, сунул ее в карман и подошел к ним поближе. Пожал плечами, произнес: — Чего ждете-то? Не нужно мне мои права зачитывать, объяснять причину ареста? — Вас никто не аристовывает и даже не задерживает. Просто приглашают на допрос. — Немедленно, — уточнил Даниэль. — Вас ждут уже полчаса. Старший прокурор округа прибыл в часть немедленно, когда стало известно о, хм, происшествии. Даниэль хмыкнул и поднял лицо к небу. Затем шумно выдохнул и кивнул офицеру: мол, веди. Он молчал, шел в тишине и слушал: никто у автобуса не спешил расходиться, и это укрепляло его. В здании штаба его отвели в отдельную комнату и потребовали сдать все вещи, затем начали методично их переписывать. Для попытки застращать его это была странная тактика: у Даниэля было предостаточно времени, чтобы собраться с мыслями, разве что расчет был на то, что он начнет нервничать и потребует объяснений или что-то в этом духе. Доставлять им такое удовольствие он не спешил, молчал, глядел на стену перед собой, мечтая, что когда-нибудь, когда эти злоключения кончатся, он будет долго и с наслаждением принимать душ, затем отсыпаться бесконечно долго и не делать ничего, совершенно ничего, и не будет смотреть новости или переписываться с приятелями. Он сдержал зевок, моргнул, прогоняя сонливость, и рассеянно подумал, что по инструкции по допросам не допускается проводить их больше восьми часов кряду и обязательно делать перерывы. Если они настроены решительно, то у Даниэля за спиной будет больше суток без сна, для успешной защиты не лучшее состояние. И еще эта неторопливая опись. Он с любопытством посмотрел на офицера, руководившего ею, и ухмыльнулся. Если он заснет, что они будут делать? Тот следил за ним пристально, взгляд встретил, не дрогнув, и улыбка Даниэля не пришлась ему по вкусу. Еще одна мысль пришла в голову: а ведь они могли предложить ему сесть. Как-никак сами наверняка добирались до части во вполне комфортных условиях, это не шестнадцать с лишком часов метаться по правительственному кварталу в полном обмундировании. И сейчас Даниэль каждой клеткой своего тела ощущал двенадцать килограммов снаряжения, наверняка продавившего кожу на плечах, пропитавшегося потом, раздражающего ссадины и синяки. И желание отлучиться в туалет тоже усиливалось, и жажда донимала. Даниэль попытался проморгаться, чтобы хоть немного прочистить взгляд, и снова уставился на стену. Ему с трудом удавалось сдержать ухмылку. До него донеслось: «Где ваш личный комм?». Захваченный врасплох, выдернутый из оцепенения, Даниэль с трудом сфокусировал взгляд на офицере, выдавил удивленное: «М?», и тот раздраженно повторил: — Где ваш личный комм? Я не вижу его среди сданного для описи имущества. — В моей комнате, — недоуменно нахмурившись, произнес Даниэль. — Вы его не забрали? — У нас нет ордера на обыск вашей комнаты, — неприязненно поджав губы, ответил офицер. — Если вы будете так любезны и выдадите нам разрешение на обыск без ордера, мы доставим его. — Нет. Не буду. — Даниэль позволил себе улыбнуться. — Будете ли вы любезны и принесете его? — Не буду. Я все еще имею право на личное пространство. Параграф такой-то, пункт такой-то, предложение такое-то. Цифр не воспроизведу. Устал, знаете ли. — По нашим данным, вы использовали комм в правительственном квартале. Где он? — Я? Комм? В правительственном квартале? — вежливо удивился Даниэль. — Вы имели удовольствие ознакомиться с происходившим там? Мы были немножко заняты, а я еще и самую малость командовал операцией. Сорок тысяч митингующих вместо заявленных трех и ожидаемых семи, несколько сотен выступающих, пять дюжин ораторов разных мастей, что-то под пятьсот подтвержденных полицией агентов противоправительственных движений, и нас полторы сотни, благодаря мудрости нашего командования. Для того, чтобы развлекать себя личным коммом, у меня немножко не было времени. Совершенно причем. Надеюсь, вы не попытаетесь меня уверить, что это была обычная увеселительная прогулка, как в вашем случае, в самолете малого класса с кондиционером и кухней, и прочие блага цивилизации. — Кухня отсутствовала, — надменно процедил офицер. — И кофе был отвратительно кислым и недостаточно горячим. — Мне очень жаль, — печально произнес Даниэль, сочувственно глядя на него. — На площади находился штатный журналист сорок восьмого канала Ким Чарский, — сохраняя каменное спокойствие, продолжил офицер. — Вы регулярно поддерживаете с ним контакты. — Поддерживаю, — согласно ответил Даниэль. — Как вы общались с ним сегодня? Неужели с вашего служебного комма? — Общался? Вы уверены? — удивился Даниэль. — Вы определенно поддерживали контакт после того, как расстались с ним в его гостинице. Даниэль покачал головой, глядя ему в глаза, и улыбнулся. — Доказательства, — потребовал он. — Чарский слишком хорошо ориентировался на площади, хотя, как вы отметили, ситуация оказалась несколько непохожей на ее модель. — Везунчик Чарский. Изо всех дверей он выберет ту, которая приведет к сокровищам Аладдина. У него в этом отношении удивительная репутация. Офицер кивнул и улыбнулся. — Так где комм? — спросил он. — Какой комм? — в тон ему отозвался Даниэль. — Все мои вещи перед вами. Сканером меня тоже осмотрели. Нет никакого комма. Офицер скрипнул зубами и переглянулся с другими. — Выпьете кофе? Господин прокурор Озола пока разговаривает с командованием, но скоро сможет принять вас. — Нет, спасибо. — Только кофе. Никаких сомнительных веществ, — понимающе улыбнулся офицер. Даниэль усмехнулся. Кофе взбодрит его ненадолго, а затем придет откат. Воду просить тоже опасно: в нее могут запросто добавить чего-нибудь подозрительного. Но сама мысль о ней была вожделенной. Даниэль сглотнул густую кислую слюну и отвел глаза. Офицер негромко добавил: — Она настроена решительно, но не намерена устраивать репрессии. Признаться, мне тоже было крайне любопытно, как вы, помимо координации этой операции, вынужденно проводившейся в крайне сложных условиях, еще и с Чарским общались. А ведь он от вас получал сведения. — Да ладно, — хмыкнув, отозвался Даниэль. — Не делайте из меня Шиву многорукого. И не пытайтесь убедить себя, что я способен на растроение личности, чтобы руководить операцией, в ней участвовать и еще что-то там Чарскому сообщать. Кстати, что именно? — Мы еще не получили информацию от коллег из федеральной прокуратуры. Даниэль одобрительно улыбнулся и кивнул. Он немного помолчал и спросил: — А есть что получать? На лице офицера отразилось удивление. — Я понимаю, мы живем в непростое время, когда представления о законности несколько искажены. Но следить за журналистом, знаете ли… неужели этот закон игнорируется на таком уровне? То-то Ким удивится. — Господин Чарский обладает удивительной способностью заводить забавные контакты, — загадочно улыбнувшись, ответил офицер. — Включая меня? — полюбопытствовал Даниэль. Офицер усмехнулся и переглянулся с другими. — Что вы. Куда любопытней было бы его знакомство с… генералом Эйландером, например. По большому счету, мы все с интересом следили бы за его деятельностью в этом случае, — офицер улыбнулся чуть искреннее, и в его улыбке угадывалось что-то, похожее то ли на злорадство, то ли на мстительность. Даниэль долго молчал, прикидывая, что именно сказал ему офицер, на что именно указывают понимающие усмешки других, и как это следует расценивать ему. Он решил рискнуть: — А он еще не? Офицеры снова переглянулись. Допрашивавший его впился в Даниэля взглядом. — У него было такое намерение? — Очевиднейшая кандидатура для горячего репортажа, — пожал плечами Даниэль. Офицер подошел к нему вплотную. — Если ты нашептывал этому щенку какую-нибудь дрянь о нем или о ком-то другом, ты это зря. Очень зря. Это нехорошо, Даниэль, понимаешь? — негромко, угрожающе говорил он. Взяв за пуговицу, чуть потянув за нее, он продолжил чуть более проникновенно: — Но если ты что-то знаешь об интересе Чарского или кого угодно другого к нему или к другим, поделись. Под угрозой может оказаться армия. Наша честь. Твоя честь. Даниэль пожал плечами с недоумевающим лицом. Офицер помолчал немного и, поднявшись на цыпочки, прошептал ему на ухо: — Мальчик смазлив и охоч до утех. Ты в курсе? Развлекался с ним? Даниэль оскорбленно посмотрел на него и отвел от своей груди его руку. Офицер разочарованно поморщился. Даниэль поманил его пальцем. Тот приблизился, обнадеженный; Даниэль прошептал ему: — Мы как раз об офицерской чести и говорили. Он тоже за нее радеет. Уважает армию, пусть и понимает, в какое дерьмо она превратилась. — И громче добавил: — Сами ведь понимаете. Офицер хлопну его по груди и одобрительно усмехнулся. — Я доложу прокурору Озоле, что ты жаждешь общения с ней, — сказал он. Даниэль обреченно вздохнул и уставился на стену перед собой. Если ему повезет, то его помучают два раза по два часа. Если Озола окажется слишком упрямой, то рассчитывать следовало на все восемь. И все это время: какой комм, какой Чарский, я строго следовал приказам. Лучше бы его еще на одну операцию отправили, обреченно подумал Даниэль. Остается надеяться, что у этих ревностных служителей правосудия не будет возможности в это же время допросить и Альбера — главное, чтобы тот сумел уничтожить комм без остатка.