Почти не сумасшедший человек

Коридоры, по которым Даниэля вели на допрос, были неожиданно пустынными. Это ощущение усугублялось ярким освещением, неуместным в удручающе раннее утро: упрямо складывалось впечатление, что никто не смел спать, но и признаваться в том, что бодрствует, напряжен и ждет результатов, — тем более. И странно было, что помещение, в котором расположились для допроса прокурор Озола и ее помощники, находилось на другом этаже. Или Даниэлю казалось, что его вели дотуда добрых пять минут: известное дело, от усталости идут в раздрай внутренние часы, ощущение времени утрачивается полностью. День был перенасыщен событиями, и ни в коем случае нельзя было расслабляться; к несчастью, попытки удержать себя в руках тоже усиливали искаженное ощущение времени. Даниэль чуть не чертыхнулся вслух, поняв, отчего прокуроры расположились поодаль: медийный зал. Он использовался для видеоконференций, для несекретных совещаний, в него иногда приглашали журналистов, когда командованию приходила в голову мысль поиграть в демократию и открытость. Мол, вот так мы служим, это, разумеется, не самая секретная площадка, но вы можете получить представление, и так далее. Для того, чтобы максимально быстро обработать предварительно материалы, вполне достаточно; тщательно их не изучишь, но представление получить — вполне. К нему примыкал небольшой кабинет, в котором вполне можно было расположиться для разговора по душам, туда и повели Даниэля. Он не смотрел по сторонам, но даже той скудной информации, которая пробивалась сквозь пелену усталости, доставало, чтобы получить представление о происходившем: все мониторы были задействованы, людей было немного, но они переговаривались, передвигались, манипулировали медийными юнитами как-то особенно эффективно. На него не обратили внимания, хотя Даниэлю показалось, что на нескольких экранах были выведены изображения, которые его камеры транслировали с самого раннего утра. Один из офицеров, конвоировавших Даниэля, постучал в дверь и замер, прислушиваясь, затем осторожно открыл. Даниэль проморгался: пригодится, у него будет совсем мало времени, а нужно за считанные секунды понять, куда его привели и что от него могут захотеть. Конвоир обратился к нему, Даниэль нахмурил брови, не понимая, чего от него хотят. Его толкнули в спину — он только успел ухватить раздраженный выдох конвоира, кажется, пропустил, что ему говорили. Толчок привел его в чувство, и Даниэль вошел в кабинет. За столом сидела женщина в форме военной прокуратуры, и, хотя она молчала, наблюдала за экранами и другими людьми, создавалось вполне отчетливое ощущение, что именно она была главной в этой комнате. По крайней мере, у Даниэля, давно привыкшего по движению бровей, по запаху туалетной воды, по тому, как раздвинуты носки туфель, определять социальный и служебный статус, сразу же создалось именно такое ощущение. Помимо нее, в комнате находилось еще трое людей — двое мужчин и женщина. Один из мужчин стоял лицом к двери, другой и его коллега повернули к нему головы, замолчав на несколько секунд, и снова переключили внимание на мониторы, у которых стояли, продолжив обсуждать что-то. Изображение, которое туда выводили, предсказуемо было записью с камер одного из солдат Даниэля и, кажется, Коринны — Даниэль не рискнул задерживать внимание на экранах слишком долго. Он щелкнул каблуками и замер, глядя на прокурора Озолу. Она указала рукой на стул перед собой. — Лейтенант Даниэль Сикора, — негромко сказала она. Перевела взгляд за плечо Даниэля — и он, к своему удовлетворению, услышал, как за его спиной закрылась дверь. Очевидно, прокурор Озола знала, как командовать, и обладала определенными талантами в этой области. И, кажется, о них не понаслышке знали многие. Даниэль кивнул в ответ на ее обращение и остался стоять в стойке полувольно. На нее смотреть не стоило: едва ли прокурор Озола, явно прочно обосновавшаяся, по крайней мере, на пару суток, на самой вершине иерархии в их части, с одобрением бы отнеслась к этому, наверняка расценила бы как вызов, и кто знает, что последовало бы за этим. Тем более совершенно неясно было, что именно и зачем делает в их части вся эта свора: связано ли это только с неожиданным поворотом в операции — но Даниэль был уверен, что они отбрешутся, искусство писать отчеты так, чтобы любое действие выглядело совершённым в полном соответствии с инструкциями и наполненным лучшими намерениями, или виной тому в первую очередь руководство части, в частности Эйландер, и тогда совершенно неясно было, что именно хотели от него так скоро и где находился сам Эйландер. Прокурор Озола помолчала еще немного, побарабанила пальцами по столу и сухо приказала: — Садитесь. Даниэль отважился посмотреть на нее: вполне удобный момент, чтобы показать, что он не просто исполнитель, но еще и думать умеет. Не всем это придется по вкусу, но она, кажется, была настроена не карать всех подряд. Прокурор Озола любезно выделила ему несколько секунд, затем спросила глубоким, безэмоциональным голосом: — Выпьете кофе? Это ни в коем случае не походило на гостеприимный жест. На приказ, впрочем, тоже; Даниэль решил воспользоваться предложением, произнес коротко: «Благодарю вас». Он не отвел от нее взгляда, прокурор Озола тоже не делала никаких жестов и не сводила с него взгляда, но через тридцать секунд перед Даниэлем стояла чашка с кофе. Рядом с Озолой стоял стакан воды, она, правда, не спешила брать его. Прокурор, сделавший Даниэлю кофе, замер по правую руку от нее. Немного спустя двое других сели за стол. — Непростую операцию вы провели, лейтенант, — негромко произнесла Озола. Она была худой, чуть выше среднего роста, блеклой — с невыразительного светло-русого цвета волосами, светлой кожей, бледными, глубоко посаженными глазами, белки которых заметно покраснели. Ее лицо было прямоугольным, с крупным носом, массивной челюстью, и отчего-то не возникало сомнения в том, что она с легкостью может перекусить стальной прут в несколько сантиметров сечением, если необходимо для дела. Даниэль отставил чашку, облизал губы, с удовлетворением ощущая на них вкус кофе, пожал плечами. — Если бы нас в академии и после нее готовили к проведению именно таких операций, у меня наверняка получилось бы куда лучше. Или, альтернативно, если бы я проводил операции, к проведению которых готовился всю свою скудную карьеру, они выходили бы у меня куда лучше, чем это, — ответил он, мрачно усмехнувшись. Прокурор Озола заметила, немного помолчав: — Но тем не менее, вы приняли на себя командование именно этой операцией, хотя она категорически не подходит вашему профилю. — Профилю армии, — уточнил Даниэль, отводя взгляд. — Я выполнял приказ, и не скажу, что он доставлял мне удовольствие. Я обращался к командованию с просьбой переключиться на исполнение наших прямых обязанностей. Многократно. Прокурор Озола посмотрела влево, и ее помощник, сидевший наготове с планшетом в руках, сообщил: — Более пятидесяти рапортов непосредственному и не непосредственному начальству. Бесчисленные рекомендации практически в каждой служебной записке. Обращения в генеральный штаб, хотя это не совсем по рангу. Рекомендации в научных и научно-популярных статьях. И даже участие в монографиях по профилю, и там упоминания об этом. Заметное трудолюбие. — Оно вообще отличает вас, лейтенант, — усмехнулась Озола. — Ваша рота показывает отличные результаты, вы сам находитесь на верхних строчках рейтинга. И, — она развела руками, — вам постоянно доверяется руководство вот такими операциями. — Я вынужден выполнять приказы, — сквозь зубы процедил Даниэль. — Если не моему государству и народу, так хотя бы моим людям я должен такую малость. — Но, лейтенант, — лениво протянула Озола. — Как согласуется ваш, декларированный только что долг перед собственными подчиненными и не менее многократные рапорты о переводе в другие части? Они, кстати, составлены куда менее красноречиво. Сколько их? Тот же помощник слева не без злорадства сообщил: «Восемнадцать», — глядя на Даниэля. Тот же не отводил взгляда от Озолы, не понимая, какую игру она затеяла с ним. — Ни в одном не указано внятных причин для перевода, — чуть шире улыбнувшись, заметила Озола. — Ни один не содержит более трехсот слов. Неожиданная лаконичность для такого образованного офицера, как вы. Собеседования с советниками также не особо раскрывают причин для такой настойчивости. Вы якобы просто считаете нужным и необходимым ходатайствовать о вашем переводе в другие части, где можете приносить больше пользы. При этом вы отрицаете всяческие конфликты с сослуживцами любых рангов. Удивительно, но как только обнаруживается свободная вакансия где угодно, даже и за полярным кругом, вы одним из первых отсылаете туда свое резюме. Даниэль чуть не скрипнул зубами от отчаяния. Он выдержал ее взгляд — плох был бы, если бы не смог, но ее маневры ставили его в тупик, и это злило неимоверно. — Жажду приключений, госпожа прокурор, мэм, — оскалился он. — Желаю испытать силы в необычных для себя условиях. — Но сослуживцы ценят вас необычайно, — мягко заметила она. — Практически сразу же в ход идут личные просьбы. Знаете, чьи? — Теряюсь в догадках, госпожа прокурор, мэм. — Генерал Эйландер категорически уверен в вашей исключительной ценности для своей части. Он даже готов лично просить. Вы необычайно ценны для него. — Прокурор Озола улыбалась по-акульи благожелательно; она подалась перед, словно желая изучить Даниэля более пристально. — Я совершенно не в курсе личных просьб генерала Эйландера и тем более не разделяю собственного уникального значения для кого бы то ни было, — выдавил Даниэль. Она откинулась назад, видимо, удовлетворенная ответом. Помощник, сидевший слева от нее, спросил непринужденным тоном: — Как хорошо вы знакомы с ним? — Я знаком с генералом Эйландером лично. Было бы удивительно избежать личного знакомства, пусть и с высшим командованием, в не самом большом коллективе, — мельком глянув на него и снова переводя взгляд на Озолу, ответил Даниэль. — Выполняли ли вы для него личные поручения? — продолжил прокурор слева. — Нет, — бросил Даниэль. И он не врал: чисто формально Эйландер не обращался к нему с поручениями, только с приказами. Если за ними сейчас наблюдают сенсорные камеры, то никакие алгоритмы не определят ничего подозрительного. По крайней мере, на это он надеялся. — А финансовые вопросы? Генерал Эйландер бывал щедр с вами. Часто — только с вами. Даниэль повернулся к нему и прошипел: — Я каждый гребаный талер заработал потом. Иногда кровью. Иногда — чужой. У вас вопросы к моим финансам? — Ну что вы, — успокаивающе произнесла прокурор рядом с ним. — Просто генерал Эйландер не заслужил репутации, хм, щедрого начальника. Вы — радостное исключение. Даниэль отвернулся от них. — Я никогда не интересовался, ко всем ли одинаково относится генерал Эйландер, не считал, что он особенно щедр, и тем более не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, что он особенно щедр исключительно со мной. — А на какие средства вы собираетесь жить, выйдя в отставку? — неожиданно спросила прокурор Озола. Даниэль вздрогнул и недоуменно посмотрел на нее. — Я не собираюсь в отставку, — негодующе воскликнул он. Она усмехнулась. — И все-таки. Даниэль посмотрел на нее, на других. Пожал плечами, пытаясь собраться с мыслями. — Обычно. Как все, — буркнул он. — Пенсия. Фонды. Я что-то там отчисляю, вроде должно хватить. Страховки. Обычный пакет. У него внезапно ухнуло сердце. Он встревоженно посмотрел на Озолу и глухо спросил: — Меня обвиняют в чем-то конкретном? — Нет, — невозмутимо ответила она. — Допивайте кофе. Хотя он уже остыл. Хотите еще? Даниэль качнул головой и опустил ее. Сжал кулаки, разжал и решился взять чашку. Руки вроде не дрожали, хотя он не был уверен. И облегчение после ее слов было очень горьким. Прокурор, стоявший справа от нее, снова делал кофе; поставив чашки перед Даниэлем и Озолой, он застыл рядом с ней. Это раздражало Даниэля, он мрачно посмотрел на него и отвернулся. Озола молчала, пока ее подчиненные задавали Даниэлю вопросы: втроем, по очереди, действуя на удивление согласованно, словно они были тремя относительно самостоятельными воплощениями одного компьютерного центра. Даниэль еле справлялся с атаками, начинал огрызаться, иногда открыто хамил — он не понимал, и чем дальше, тем меньше, чего именно от него хотят услышать. Его допрашивали в мельчайших подробностях о происходившем, о том, как именно готовилась операция, кто был ответственным за какие направления, кто отвечал за материальное обеспечение. Последнее особенно разозлило Даниэля. Он чуть не вскочил, пытаясь объяснить, что со стороны командования было не просто безответственностью — преступным умыслом высылать их на операцию с теми скудными средствами, и изношенными вдобавок. И в него вцепились с удвоенной силой: кто именно распоряжался, почему операция началась, несмотря на недостаточное оснащение, почему не было предпринято никаких мер по улучшению положения. Прокурор Озола молчала все это время, иногда только вставляла вопрос, когда ей казалось, что допрос отклонялся от нужной ей тактике, но не более того. Она следила за Даниэлем, иногда кивала головой, иногда ее губы трогала улыбка. Один из прокуроров неторопливо посмотрел на наручные часы и предложил сделать положенный по законодательству перерыв. Озола произнесла положенную формулу, распорядилась прекратить запись и обратилась к Даниэлю: — Вам нужно в ванную комнату? Том отведет вас. Даниэль выпрямился на стуле в ожидании приказа. Озола подняла бровь, и на ее лице на доли секунды отразилось забавное выражение: она словно хотела пожать плечами, но не сочла достойным, и флегматично произнесла: «Разрешаю». Том — он стоял справа от нее — обошел стол и застыл слева от Даниэля. Он был ниже, худее и значительно старше Даниэля — этакий типичный крючкотвор, разве что не сутулился. Реши Даниэль оказать ему сопротивление, и Том не сделает ничего — возможно, успеет нажать какую-нибудь тревожную кнопку, если они их носят. Даниэль долго умывался, пытаясь разогнать пелену усталости, затем медленно вытирал лицо и шею. Он стоял с закрытыми глазами, надеясь перехватить хотя бы пару мгновений сна, чтобы снова быть в состоянии сконцентрироваться. За него взялись всерьез, едва ли намерены были выпустить, пока не добьются чего-то, желанного им, и сил на противостояние оставалось все меньше. Том постучал и заглянул в туалет. — Не захлебнулся тут? — спросил он, цепким взглядом осмотрев Даниэля и оглядев комнату. Даниэль выпрямился и свысока посмотрел на него. — В твоей слюне, малыш? Том приоткрыл рот, затем усмехнулся. — Не переживай, — негромко ответил он, — и не бойся за свои легкие, я умею держать себя в руках. — Он немного помолчал, меряясь с Даниэлем взглядом, а затем приказал: — Выходи, пора возвращаться. В кабинете что-то неуловимо изменилось в настроениях. Озола негромко обсуждала что-то с женщиной-прокурором, третий стоял перед стеной с экранами, задумчиво изучая диаграммы. Даниэль сел, Озола замолчала и удостоила его взглядом. — И все-таки, — негромко произнесла она. — Какие отношения связывают вас с Эйландером? У Даниэля перехватило дыхание. Он смотрел на нее, не веря своим ушам и совершенно не представляя, как именно ответить на него — что именно им было известно и к каким последствиям это приведет. — Я не понимаю вас, — выдавил он. — Генерал Эйландер удивительно, нехарактерно щедр с вами, лейтенант, — добродушно, словно он, старший брат, разъясняет очевидные вещи младшему, непутевому, сказал Том, снова застывший справа от Озолы. Он стоял, скрестив руки на груди, и выглядел довольным собой. — Он просто-таки с завидной регулярностью обеспечивал вас премиями и прочими бонусами. Другие похвастаться таким расположением не могли. Даниэль посмотрел на прокурора, стоявшего у экранов, полуобернувшись, слушавшего их с красноречивой ухмылкой на лице. — Генри у нас специалист по финансам. Даже защищался по ним, — с той же интонацией продолжил Том. — Дай ему распечатку движений по любому счету, и он составит стопроцентно точный портрет любого преступника. И у него замечательный, просто потрясающий нюх на нечистые вещи. И его привлекла настойчивость, с которой генерал Эйландер выделял именно вас. Даниэль обмяк на стуле, беспомощно глядя на них. Женщина-прокурор, сидевшая рядом с Озолой — остальные звали ее Светой — сочувственно похлопала его по руке. — Выглядит нехорошо, согласна. Но вы на отличном счету и постоянно пытались добиться перевода в другие части. Генри, как тебе другой сценарий? Не желая лишиться специалиста высшего класса, исполнительного и не так чтобы сильно амбициозного, командование добивается хорошего настроения у него таким нехитрым способом. В подавляющем большинстве случаев это действует. Не так ли? — Но со стороны высококлассного специалиста не выглядит ли недопустимым кокетством? — мстительно ухмыльнулся Том. — Рапорты о переводе подавались с завидной регулярностью, и они сопровождались когда дисциплинарными взысканиями, когда премиями. А ты ловок, Даниэль. — Коррелирует, — глубокомысленно заметил Генри. — Рапорт — премия. Рапорт — премия. Командировка, совместная с Эйландером — премия. Взыскание — премия. Он отошел от стены и с заметной гордостью смотрел на графики на экранах. Озола усмехнулась, глядя на него, и снова повернулась к Даниэлю. — И это длится слишком много времени, чтобы такие подозрительные люди, как мы не обратили на это внимание, — заметила она. — Поэтому возникает вопрос: что за отношения? Генерал Эйландер чем-то обязан вам? Что именно так ценно в вас, что сделало незаменимым? Для части — или для него лично? Лицо Даниэля кололи тысячи иголок. На затылке выступал холодный пот, и легкие словно заполнились свинцом. — Я не понимаю, что вы имеете в виду, — выдавил он. Света посмотрела на Озолу — та кивнула — и положила перед ним планшет. Даниэль не мог найти в себе смелости, чтобы опустить на него глаза: он начал догадываться, что именно увидит на нем. На его счастье, по неожиданному милосердию Света не включила звук. Озола глазами указала ему на планшет, и это было приказом суровее облеченного в слова. Даниэль опустил глаза — гостиничный номер он не узнал, но себя — еще как, и что именно думал при этом, тоже. Он снова поднял глаза на Озолу — она немигающе смотрела на него. На ее лице не было ни брезгливости, ни сочувствия — и за это Даниэль был особенно благодарен ей. Света неторопливо пододвинула планшет к себе. — Признаться, смотреть это — сомнительное удовольствие, — заметила она. — До чего неожиданно ведут себя люди в странных ситуациях. Я всегда считала, что генерал Эйландер способен держать себя в руках, что бы ни случалось. А оказывается, он может орать, топать ногами и размахивать кулаками, как пятилетний ребенок. Мне очень жаль, Даниэль, — неожиданно мягко продолжила она, — что вам пришлось прочувствовать его скандалы на собственной шкуре. Она подалась вперед, словно хотела утешающе погладить Даниэля по руке, но остереглась. И остальные никак не выразили своего неодобрения ее поведением. — Наверняка это было нелегко. Выносить все это и не иметь возможности что-то противопоставить ему. Как все началось? — участливо спросила Света. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — процедил Даниэль. — Ваши отношения, — безмятежно пояснила она. — Точнее, его отношения с вами. Динамика такая… очевидная. Наверняка все ваши рапорты — это попытка избавиться от такого неприятного бремени. Не так ли? — Вам нужны ответы? — Даниэль заставил себя усмехнуться. Что угодно, лишь бы не позволить отчаянию, боли вскипеть и выплеснуться наружу. Чтобы никто ничего не заметил, чтобы не дать никакого повода для того, чтобы его жалели. — Вы же все видели, сделали все выводы. Наверняка проверили вероятность и достоверность. Алгоритмы позволяют, вычислительные мощности тем более. Так, Генри? — Еще как, — флегматично отозвался тот, с удовлетворением глядя на экраны. Прокурор Озола неторопливо сложила пальцы домиком и посмотрела на их кончики, затем, поверх их — на Даниэля. Начала говорить неторопливо, бесстрастно, не пряча при этом хищного блеска в глазах: — Нас не интересуют эти подробности ваших отношений с генералом Эйландером. Не желаю выступать экспертом, но с точки зрения собственного опыта замечу, что попытка призвать его к ответу эа принуждение и… прочее — дело малоперспективное. Вы можете, разумеется, подать гражданский иск, возможно, он даже будет рассмотрен. Если повезет, если попадет к прогрессивному судье, если ваши адвокаты достойно представят вас, если адвокаты ответчика окажутся… если у ответчика не останется средств на достойных, так будет точнее. И так далее. Я могу посоветовать вам отличных коллег, специализирующихся на похожих делах. — Она развела руками. — Да что там, сам факт такого иска — это уже отличное наказание. Если у вас хватит решительности допустить посторонних, безразличных и при этом очень любопытных людей в самые сокровенные хранилища. Разумеется, это в любом случае будет больно и неприятно. И я приветствовала бы такую решительность, потому что нам нужны подобные прецеденты, не только в отношении дискриминации против женщин, но и мужчин тоже. Но что-то мне подсказывает, что это для вас не самый приемлемый вариант. А наказать его хочется. И нужно, Даниэль, мы все, и я лично — мы согласны с этим. — Озола нагнулась вперед, сжав кулаки, опираясь предплечьями о стол, заговорила тише, вкрадчивее: — Я предлагаю вам возможность иначе сделать это. Вы можете не знать всего, наверняка не интересовались этими вещами. Не тот вы человек, не тот у вас профиль. Вы — исполнитель, преданный своему делу и своим людям. У вас блестящая репутация офицера, и я горда тем, что в армии есть такие люди. Мы вместе можем сделать многое, Даниэль. Мне нужна ваша помощь, потому что мелочи, которые для вас могут казаться несущественными, для нас могут стать ключевыми. Так как? Даниэль долго молчал — и покачал головой. Озола откинулась на спинку кресла. Заговорила Света, вкрадчиво, мурлыкающе, обольстительно: — Подумайте, ваше сотрудничество никак не противоречит чести офицера и солдата, напротив — об этой чести как раз и идет речь… Она говорила, затем Том, и снова Озола. Даниэль молчал, глядел перед собой, старался дышать ровно и не очень глубоко. Озола была упряма, но не безрассудно: она распорядилась закончить допрос — смысла в нем все равно не было, на все их увещевания Даниэль отвечал молчанием, на вопросы — ссылался на право не отвечать в определенных случаях. Она вручила ему визитку, сказала, что у этого допроса может быть продолжение, и отпустила его. Напоследок, правда, спросила, нужен ли ему сопровождающий. — Нет, — процедил Даниэль, глядя поверх ее головы. — В таком случае до свидания, — невозмутимо ответила она. Даниэль шел по коридорам, желая только одного: добраться до комнаты и рухнуть на постель. И еще чтобы на его пути не оказалось никого. Ему повезло, час был ранний, все наверняка спали самым сладким сном. Он рухнул на кровать, затем вынул из кармана комм, который ему отдали по окончании допроса, включил его и проверил сообщения. Затем вскинулся, оперся о локоть, чтобы придать устойчивости, нашел контакт Эйландера и занес его в черный список. Зло хохотнул и упал на спину. Это не особо поможет, и он отлично понимал это. Но теперь на Эйландера можно не обращать внимания. Утро началось для него слишком рано — Даниэлю показалось, что он еда ва закрыл глаза, как зазвенел будильник, без которого проснуться не получилось бы до самого вечера. Звонок то ли ловко встроился в сон, то ли мозг, недостаточно успокоившийся после событий предыдущих пары суток, создал вокруг звонка еще один сон, но Даниэль долго не мог понять, отчего так настойчиво звенят колокола, откуда вообще взялся этот набат на территории части, которая обычно была наполнена совсем иными звуками. Ему все-таки удалось проснуться, хотя много времени потом нужно было приходить в себя, чтобы избавиться от странного, безнадежного страха — во сне он и еще несколько оставшихся в живых людей должны были выступать против неопределяемой, неузнаваемой силы, от которой небо становилось чернее самой черной ночи, и на его фоне полыхали ослепительно-белым пламенем огнища пожаров. И совсем мало оставалось людей, готовых стоять за Даниэлем — остальные пытались убежать, хотя им кричали вслед, что это бесполезно. Сам же Даниэль стоял, не в силах пошевелиться, ощущал всей кожей жар пожарища, липкое от пота нижнее белье, невозможность дышать, невозможность двигаться, даже мыслить, чтобы признаться себе, что будущего больше нет. Просыпаться приходилось с трудом, и потом он долго лежал, переводя дыхание, тупо смотрел на пальцы, которыми только что провел по лбу — они были липкими от пота. И садиться тоже приходилось очень осторожно: кружилась голова, не слушалось тело, координация восстанавливалась долго и мучительно. Включив кофеварку, Даниэль отправился в душ. В душевой ячейке, избавляясь от одежды, он мрачнел: поутру ситуация представлялась все более запутанной, интерес прокуратуры менее однозначным, на это накладывались разраставшиеся подозрения, что СМИ представят ситуацию в выгодном неизвестным силам свете, и это может точно так же выйти боком прежде всего ему. Даниэль не рискнул хвататься за комм, чтобы проверить новости и личные сообщения — он в любом случае не ожидал прочитать в них ничего хорошего, но действительность обладала удивительной способностью оказываться куда хуже, чем он предполагал. Так что это могло подождать; Даниэль намыливался, подставлял тело мощным струям обжигающе горячей воды, брился, совершая все действия механически, с трудом обнаруживая в себе силы, чтобы развлечься хоть какой, самой примитивной мыслью, не связанной со службой. И только налив кофе, он рискнул обратиться к новостям. Не без облегчения Даниэль убеждался, что заварушка, в которой они против воли оказались замешаны, носила сугубо локальный характер. Местные новости рассказывали о ней, не скупясь на восторги в адрес мирно и конструктивно настроенных местных жителей. О саботаже со стороны противоконституционных сил говорили вскользь — но это всегда было темой вечерних передач, претендовавших на интеллектуальность и аналитичность. Утром — просто дайджест. И это устраивало Даниэля куда больше, чем он готов был признаться. Ему любопытно было смотреть, как гражданские камеры видят их, как простые люди отзываются о них. Забавно было узнавать в фигурах без лиц, без пола, двигавшихся рвано и, для неподготовленного, слишком быстро, даже хаотично, себя, Коринну, других; кофе был умышленно сделан значительно крепче обычного, он бодрил, и даже настроение поднималось, Даниэль смог не без удовлетворения улыбнуться, признаваясь себе, что они отлично смотрелись. Странно — но улыбка ощущалась чуждо на лице, словно мышцы под кожей не способны были подчиняться импульсам нейронов, даже кожа заныла от улыбки. Даниэль пролистал несколько каналов, удовлетворенно хмыкая каждый раз, когда выхватывал что-нибудь вроде ссылки на Кима. Прислушался: вроде история, которую тот рассказывал, была именно таковой, на которую рассчитывал Даниэль. В сложной ситуации, в условиях крайне ограниченного времени на подготовку, с ограниченными ресурсами и крайне скудными возможностями взаимодействия совместными усилиями силовых ведомств с разным подчинением удалось обеспечить проведение очень важного демократического мероприятия. Ким обещал развить кое-какие из своих замечаний, обещал предоставить максимально полный отчет в том числе и о пресс-конференциях, которые собирались давать власти города и глава полицейского ведомства, и если судить по откликам под заметками в его блоге, он был чуть ли не героем дня. Даниэль нервно проматывал комментарии под его постами, скрипты репортажей, чтобы проверить, упоминалось ли его имя — нет. Ким оказался до того проворным малым, что смог подобраться к нескольким солдатам и добиться от них комментариев: кто-то огрызнулся, кто-то сказал нечто неодобрительное в адрес «этих ублюдков», имея в виду приезжих саботажников; кто-то гневно высказался в адрес командования, ставящего перед ними невыполнимые задачи, но имя Даниэля не фигурировало нигде. Радоваться, наверное, было преждевременно, неизвестно, какое именно продолжение получит ситуация, но пока все складывалось неплохо. И Даниэль не смог сдержаться от торжествующего оскала, увидев в блоге Кима анонс репортажа о злоупотреблении служебным положением среди высших офицеров. Он был уверен: Эйландера обкладывают со всех сторон, возможно, теперь, когда настроения в министерстве обороны или где там поменялись, и такие репортажи не будут рассматриваться, как нечто неприемлемое. Плевать всем на солидарность, чувство плеча, круговую поруку, когда под угрозой оказывается собственная карьера, своя репутация, а с ней — будущее. Наконец он потянулся за коммом, чтобы узнать, что именно насыпалось ему в почту, и — не смог не вздрогнуть, увидев еще одну повестку, подписанной Ц. Озолой, следователем прокуратуры по особо важным делам, руководителем группы советником высшего класса. С какой-то радости прокуратура взялась за него и, кажется, рассматривает как очень ценное орудие в своей игре, остававшейся для Даниэля тайной за семью печатями. Он был уверен, что если речь идет о финансовых махинациях Эйландера и других, он не сможет рассказать ничего. Правда, он начинал сомневаться, так ли чист: не факт, что не существовало где-то счета, открытого на его имя или как-то иначе связанного с ним. Возможно, эти гончие, загнавшие его в угол сегодня ночью, решат к прочим заслугам добавить еще одну: представят Даниэля не жертвой самоуправств Эйландера, а вполне сознательным и деятельным пособником. И — ему оставалось только сжать голову в руках и беспомощно выдохнуть: если из того кабинета информация о связи Эйландера с ним просочится в часть, он обречен. До этого как-то не приходилось задумываться, знали, догадывались, замечали ли что-то такое посторонние наблюдатели, придавали ли значение каким-то неуместным особенностям, думали ли, что происходит нечто странное. До этого хотя бы надежда на то, что никто ничего не знает и не пронюхает, позволяла смиряться. Если Даниэля лишат ее — неизвестно, что делать и как справляться с этим. Командование тоже желало лицезреть его. Не Эйландер — тот наверняка был занят куда более значительными для его шкуры проблемами. Если бы еще знать, собираются устраивать порку только ему или доберутся и до других. Затем — обычные сообщения: занятия там-то, семинары там-то. Обычные проверки, несколько запросов об интервью, непонятным образом просочившихся Даниэлю в почту, спам. Он просматривал письма, изредка перескакивал в новостные блоги и старательно не обращал внимания на то, как нездорово подрагивали его руки. Даниэль вошел в столовую, как делал это сотни, а то и тысячи раз. И — наткнулся на угрюмую тишину. Была ли она связана с ним лично или с изменениями, происходившими в части так лихорадочно, он не мог понять. Возможно, из-за усталости, истончившейся защиты он принимал все, происходившее вокруг, на свой счет, возможно, ему не следовало быть слишком самонадеянным, но Даниэль не мог не думать: смотрят ли на него, высматривая клеймо Эйландера, сочувствуют ли из-за интереса к нему прокуратуры — страшнейшего пугала, которое только могут представить себе простые солдаты, или ему это кажется. Он заметил Альбера и пошел к нему. К Даниэлю обращались со стандартными приветствиями, он отвечал, сам здоровался, стараясь делать вид, что все происходит, как обычно, но как именно это «как обычно» выглядит, он не знал. Альбер приподнялся на стуле, приветствуя Даниэля, и снова развалился. — Ты всю ночь был у них, слышал, — пробормотал он, почти не двигая губами. — Сильно потрепали тебя эти суки? Даниэль покачал головой. — Меньше, чем могли. Играют. Непонятно, что еще хотят. Снова вызывают. Тебя? — Повестка. Через пятнадцать дней. Письмо получил от… — Он поднял глаза к потолку, имея в виду командование. — Предлагают адвоката. Тебе не предлагали? — Нет, — задумчиво ответил Даниэль. — Ни… — и он поднял глаза вверх. — Ни они. Значит ли это, что наши отцы поставили на мне крест, а эти аспиды не расценивают меня как потенциального обвиняемого? — Зачем им ты, если дело пахнет миллионами, — криво усмехнулся Альбер. — Наверняка ведь уже знают все или почти все, раз так нагло ведут себя. С нами если и расправятся, то походя. Пушечное мясо, все такое. Даниэль удивленно смотрел на него. Альбер нагнулся вправо, чтобы сократить расстояние от него, возможно, отгородиться от камер. — Я кое с кем говорил. Уголовные дела завели, понимаешь? И там уже обвинения выдвигаются. Суды подбирают, чтобы выгадать как можно больше за те же средства. Там, наверху, только и делают, что со своими адвокатами консультируются. И в министерстве тоже смотрят на это дело с очень большим подозрением. Они общаются с генпрокуратурой, все такое. Но больше чтобы свои задницы прикрыть, им-то не просто пенсии свои потерять придется, а еще министерские машины и квартиры, охрану и все прочие ништяки. А что наши драгоценные как на раскаленной сковородке вертятся, так это их проблемы. В хор-р-рошее время нам приходится жить, приятель, в отличное, — поморщившись, закончил Альбер. Даниэль до хруста сжал кулаки и тихо рыкнул. — Я тут что нужно было в дым стер. Все в порядке, — негромко, только для него, и не без самодовольства при этом произнес Альбер. — А дым развеял. Про нас говорят, как про героев. Мне понравилось. Это тебе не пресс-конференции разные давать, где приходится говорить, что все проводится по закону и в лучших интересах народа и государства. Даниэль усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Нравится быть звездой, приятель? — спросил он. — Еще как! — Альбер сунул ему под нос свой комм и начал показывать стоп-кадры. — Вот. Это я. И это я. Мне это нравится, как я его скрутил, а? Сделаю постер. — Пятнадцать секунд экранного времени. Это определенно слава, — меланхолично заметил Даниэль. — Бери выше, приятель, все шестнадцать! — воскликнул Альбер, самодовольно ухмыльнулся и спрятал комм. — А что за уголовка? — тихо спросил Даниэль, оглядываясь. — Приятно быть умным, но наивным, да, Дани? Они опечатали бухгалтерию. Вычислительный центр тоже функционирует на треть мощности, остальное проверяют их эксперты. — И не без злорадства он добавил: — Давно пора. Даниэль посмотрел на него — Альбер торжествующе улыбался. — Не поверишь, это лучшая новость за последние пятнадцать лет. В мире все-таки есть справедливость. Усмехнувшись и покачав головой в легком удивлении от неожиданных заключений Альбера, Даниэль принялся за завтрак. Это все выглядело неожиданно — тут Альбер был прав. Возможно, это действительно неплохая новость, не только для их части, но и для армии. Вопрос только в том, кто именно инициировал расследование, на какие результаты рассчитывал, и какие это все будет иметь последствия. С точки зрения простого офицера — по Альберу, «умного, но наивного», — можно было ожидать вдохновляющего оздоровления в командовании. С другой стороны, невозможно было не задумываться о том, куда это приведет и что именно ждет их всех. Входит ли это в тактику чьей-нибудь предвыборной кампании, например, и тогда все действительно ограничится парой показательных процессов. И что именно ждет при этом его самого. А ведь на него косились, и складывалось вполне определенное ощущение, что к нему не рискуют приближаться. Из-за того, что он имел удовольствие всю ночь общаться с прокурорскими гончими — что он выполнил приказ командования только в той части, которую счел удовлетворительной, а такие вещи в их среде не приветствуются и не одобряются. Возможно, впрочем, что вскоре все вернется на круги своя, попытался успокоить себя Даниэль.