Почти не сумасшедший человек

Весь день Даниэль и люди вокруг него вели себя настороженно, предпочитали не задавать вопросов и не отвечать на них, делать предельный минимум, чтобы в случае чего не влетело еще и за инициативу, и держаться поближе к экранам с новостями и свои коммы держать наготове: в их положении, с дюжинами проверок, часть которых уже прибыла, часть только заявлена, следовало держать ухо востро и приловчаться из минимума информации получать максимальный результат. В любом случае, обыденные обязанности никто не отменял, и это было неплохим отвлечением — если не считать с трудом подавляемого желания каждые пять минут обновлять дайджест новостей. Коринна подошла к Даниэлю, внимательно осмотрела его — и поневоле в его голове забеспокоилось подозрение, что в части распространяются крайне неприятные слухи о нем — и сказала: — В округе аресты начали. Говорят, прибывает финансовая полиция из самого центра. Даниэль приоткрыл рот, спохватился, закрыл его и огляделся. — Кто-то очень сильно беспокоится за свою репутацию перед выборами, я так понимаю, — пробормотал он. — Они тебя об этом спрашивали? — Еще бы. — Он покосился на нее и отвел взгляд. — Они меня о многом спрашивали. О вчерашнем собираются еще раз допросить. К счастью, куда позже. — Кто именно это мог заказать, ты не в курсе? — медленно, задумчиво поинтересовалась она. — Они наверняка знают, а если не знают, то предполагают. Мне ничего не говорили. — Знаешь, если бы не журналисты, с нас сняли был семь шкур еще вчера, — она усмехнулась. — А так их снимут с тебя и много позже. Надеюсь, ты это понимаешь. Даниэль обнял ее и хлопнул по спине. — Скажи еще, что я был не прав. — Да прав, черт возьми, — воскликнула Коринна, тряхнув головой, не пытаясь отстраниться от него. — Другое дело, что совершенно непонятно, чего ждать что от наших, что от министерских, и еще этот бардак, который едва ли закончится с выборами. Я рассчитывала мирно дослужить до пенсии, и пошло бы оно все прахом. Насчет «мирно» я явно погорячилась. Меня тоже вызывают… эти. Повестку получила. Повод — вчерашнее. — Она помолчала еще немного. — Только явиться следует через три недели. И в Париж. Даниэль хмыкнул. — Быстро они работают. Командовал операцией я, помнишь? Ты выполняла мои распоряжения. — Героем хочешь побыть, лейтенант? — огрызнулась она, недобро покосившись на него. — Я тебе, конечно, обеспечу это. Не проблема. Мне о семье думать надо, сам понимаешь. Коринна стояла рядом с ним, не думая уходить; она словно ждала каких-то слов от Даниэля, и он не мог понять, что именно следует сказать ей. Вроде все было обговорено, все случилось примерно так, как он предполагал и допускал, не произошло ничего неожиданного — разве что к расследованию чрезвычайного происшествия, каковым по сути было его командование операцией, добавились еще и финансовые расследования, ставившие в фокус интереса всю часть, а те вполне могли являться всего лишь побочным интересом чего-то куда более крупного и значительного, что, в свою очередь, могло иметь самые неожиданные последствия — но, прежде всего, для него, остальных едва ли заметят, остальные не успели выделиться, они не были связаны ни с кем из начальства сомнительным образом. — Хочешь, дам свой рапорт на ознакомление? Когда отошлю его, приберегу и тебе копию, — предложил он. Коринна немного повеселела. — Если я что-то могу сделать, скажи. Даниэль усмехнулся. — Не меняйся, — попросил он. — И если нас еще пошлют на такую же дрянь, не меняйся и тогда. — Никогда, — пообещала она. — Ты там… держись. У Даниэля не было выбора: приходилось. Когда командование требовало к себе и там в его присутствии секунда за секундой разбирало действия всей группы, слово за словом скрипты переговоров, сопоставляло всевозможные карты, сведения армейской разведки и наблюдения собственных диспетчеров, когда на таких совещаниях присутствовали представители полиции, а особенно — когда кто-то из прокуратуры изъявлял желание. Тогда местные эксперты многократно усиливали напор, и самой неприятной была невозможность отмолчаться, отделаться незначительными фразами: всех куда больше интересовали намерения Даниэля, чем необходимость действовать в соответствии с ситуацией. С него взяли подписку о неразглашении всей информации, полученной в процессе данных совещаний, и ее можно было бы воспринять как особенно оскорбительную, но именно на эту эмоцию у него не оставалось сил. Это куда больше походило на длительную, изматывающую осаду, направленную на полное самоуничтожение противника, и Даниэль иногда был почти готов признаться во всем подряд, нарушить все возможные инструкции и циркуляры, потребовать, чтобы его вышвырнули в отставку или что-то подобное, чтобы только от него отстали, чтобы его оставили в покое. Хорошо, мысли эти приходили не днем, не когда он стоял перед дверью, дожидаясь, когда ему разрешат войти, а ночью, когда он лежал на кровати и изучал потолок. Его рота, вся часть кишела слухами, за ними отправлялись в крупные города, ради них заводили приятельство со штабными клерками, к которым обычно относились с высокомерным пренебрежением, как к неизбежному злу. Ради обновления слухов не гнушались сидеть на всевозможных сайтах, в блогах и где угодно еще, потому что предположения нескольких людей о том, что судьба каждого из них и всей части вообще будет рассматриваться не в командовании армии, а куда выше, и все будет зависеть от того, кто выиграет выборы. С этим трудно было спорить. По вечерам в общем зале собирались почти все служащие, рассаживались, не обращая особо внимания на ранги и звания, делали вид, что занимаются своими делами, но в сторону экранов с новостями косились все, и как-то незаметно разговори переходил на то, что происходило в правлениях всех партий, не только ведущих, что за события имели место в сенате и правительстве, где еще ситуация обострялась до предела. Иногда прямо в течение сюжета разгорались жаркие споры о том, что следовало предпринимать и чего делать не стоило ни в коем случае, высказывались самые невероятные предположения о политиках и их связях с различными внешними силами: кто приятельствует с представителями каких концернов, кто из министров с кем из промышленников дружит, и так далее. Были темы, которых предпочитали не касаться: Эйландер и несколько других высших офицеров в первую очередь, словно боялись, что неказистое положение этих людей скажется и на них, расследования военной и гражданской прокуратуры — о них предпочитали рассказывать локальные СМИ и пока делали это очень осторожно, словно остерегались взять фальшивый тон и получить нагоняй от кого-то неизвестного. И, разумеется, когда рассказывали о том, что в других регионах армия вновь вынуждена оказывать поддержку гражданским, по помещению пробегали смешки — частью снисходительные, частью обреченные: мол, эти гражданские только и горазды орать о своей самостоятельности и вменять нам в вину самые разные прегрешения, а как дело касается экстремальных ситуаций, так без нас шагу ступить не могут. Более того, сослуживцы Даниэля, его подчиненные, люди простые, интересующиеся политикой, только когда до них доходили слухи о пенсионной или иной другой реформе, упоенно обсуждали происходившее на самом верху, прикидывали, чего именно ждать от врагов и как именно следует выстраивать внутреннюю защиту, а новые операции сослуживцев в горячих точках изучали очень пристально, потому что понимали: может пригодиться, возможно даже, куда скорей, чем они хотели бы. Неприятные ощущения собственной изолированности не беспокоили Даниэля так сильно. То ли он ошибался на этот счет тогда, то ли сейчас просто не обращал больше внимания на косые взгляды, внезапно прекращавшиеся разговоры и многозначительные фразы, которые некоторые использовали, говоря с ним или о нем. Возможно, ему казалось; возможно, на него обращали больше внимания, потому что он умудрился не выполнить распоряжения командования, строго следуя приказу, оказался чуть ли не главным свидетелем во внутреннем расследовании и до сих пор избегал обвинения в неподчинении и прочих дисциплинарных нарушениях. Это требовало определенной ловкости, и не всем удавалось ее в себе развить; и Даниэль, демонстрировавший ее в самых разных ситуациях, вызывал одновременно и уважение, и недовольство. Кроме того, желание следователей снова допросить его не убавляло подозрительности: легко можно было предположить, что он наушничает, что именно из-за каких-то показаний Даниэля они остаются в части на неопределенный срок. Но человек привыкает ко всему, и с присутствием следовательской комиссии тоже сжились, перестали обращать на нее внимание, и особо не соотносили Даниэля с ней, тем более что нескольким группам предстояла переброска на северо-запад Африки, кого-то отправляли для поддержки полицейских сил в провинции, в которых проводились местные выборы, и так далее. По большому счету, даже приятельство Даниэля с журналистом из центра, близким к высшим политическим кругам, перестало занимать людей: парень неглуп, вещает правильно и убедительно, не пытается приписать им неудачи, не представляет их киберсолдатами, которым только дай атаковать и убивать. И, кажется, все его репортажи любопытны, он не боится говорить на опасные темы — иными словами, свой человек. Кое-кто даже обращался к Даниэлю: знаю, мол, потрясающую историю, она твоему приятелю из столицы может быть очень интересна. Даниэль отшучивался, предлагал дать контакт Кима, чтобы жаждущий славы напрямую сообщил, что желает. Это действовало, от него отставали. Он же задумывался иногда о возможностях тех же прокуроров испортить ему жизнь, не прилагая особых усилий, или о возможных действиях со стороны Эйландера, например: в его кабинете проводили обыск, в его жилье тоже — это, кстати, стало объектом оживленного обсуждения в части: оказывается, недвижимости у него столько, что хватит всей роте разместиться с семьями, и еще двоюродным дядьям и теткам с их семьями хватит. И каждый раз, если поблизости присутствовал Даниэль, хотя бы половина людей, но смотрела в его сторону, словно пытаясь спросить: а что ты знаешь об этом, ведь недаром приближен к нему. Он подозревал, что эти утечки в отношении Эйландера могли быть частью стратегии если не прокуратуры, то людей, ее направивших — отличный ведь способ ненавязчиво дискредитировать его, потрепать репутацию и изъять таким образом из обоймы влиятельных генералов, перекрыть ход в политику, если тому взбредет в голову. И если в отношении Эйландера применялись такие диверсии, то отчего и не в его отношении? Или почему бы Эйландеру, которому в конце концов нечего будет терять, не устроить мировую гадость, слив на общедоступные ресурсы съемки, которые он вел так старательно? Оставалось только надеяться, что Эйландер слишком занят спасением собственной шкуры, чтобы помнить еще и о Даниэле. К его облегчению, ни попыток связаться, ни требований явиться туда и туда от Эйландера не поступало, хотя формально он не был отстранен от командования. Вновь и вновь Даниэль перебирал в памяти все эпизоды, связанные с ним: вроде никогда не было свидетелей у них, никто не говорил ничего подозрительного, никому, кажется, не бросалось в глаза ничего этакого, а что Эйландер откровенно выделял Даниэля, доверял ему сложные задания, облагодетельствовал потом премиями или чем-нибудь таким — так вполне заслуженно вроде, из-за этих благодетельств и вкалывать приходилось не в пример сильнее. А ведь за некую группу, в состав которой входил Эйландер, взялись не на шутку, думал Даниэль, сидя в общем зале с банкой пива, за столиком с Альбером и еще двумя лейтенантами. Они смотрели очередную серию журналистских расследований за авторством Кима; Даниэль и другие просматривали попутно его блог на сайте сорок восьмого канала, еще кто-то увлеченно рыскал по сети, выискивая все, что уже попало в открытый доступ о генеральском деле — и такого было немного, больше упоминания вскользь об актуальных расследованиях, ведущихся в ряде военных частей и обещания следить за развитием ситуации. — Офигеть, — негромко сказал Альбер и огляделся. — Это через слово «Эйландер» у нашего красавца. С кем он уже не поделился? Даниэль раздраженно скривился: сейчас они в очередной раз начнут обмусоливать расследование, и не будет для них ничего более интересного, чем последние сплетни. А ему очень хотелось не пропустить ничего из того, что Ким разнюхал и что именно ему позволили разместить в эфире. — Видно, захотел хапнуть побольше, а это кому понравится, — ответили Альберу. — Слушай, — зашипел Даниэль: Ким только что закончил рассказывать об армейских тендерах, которые неожиданно выиграла некая южно-азиатская компания, об иске, который выдвинули против министерства обороны две европейские корпорации якобы по причине изначально неравных условий. Ким, хитрейший из хитрых, смог найти интервью все того же Эйландера, в котором тот пытался объяснить, отчего заявление о неравных условиях, пристрастности и картельных решениях не имеют под собой ни малейшего основания. Это было крайне любопытно — и само решение о том, чтобы дать интервью, и аргументы, которые приводил Эйландер, и его же выступление на каком-то локальном симпозиуме в Азии (и в руки Киму совершенно случайно попал договор, по которому Эйландер за пару выступлений получал сумму, равную двум годовым окладам каждого из них, проживал в пятизвездном отеле, принадлежавшем все той же корпорации), и хронология: деньги были переведены, когда до симпозиума было что-то около семи месяцев, тендер объявляли через две недели после перевода, а сам симпозиум проходил примерно в одно время с объявлением итогов. Затем Ким вместе с читателями читал программу симпозиума, и имя Эйландера в ней не упоминалось. — Ловко, — выдохнул Альбер. Ким упоминал и о закупке морально и технологически устаревшего вооружения для армии и флота. Он пообещал остановиться на этом подробней — и Даниэль только головой покачал: для последних кадров Ким пробрался в порт, и его снимали на фоне ненастного вечернего неба, за его спиной был пришвартован военный корабль, и, завершив анонс, Ким повернулся и многозначительно осмотрел его. — А я всегда говорил, что с этим всем дело нечисто, — буркнули справа от Даниэля. Он сам покивал головой и встал, думая, что ловкостью Ким вполне может потягаться с Эйландером. О симпозиуме он был осведомлен, знал, что Эйландер собирался туда и почти прихватил его с собой. Не смог отправиться, но послал одного из своих помощников — за казенный счет от и до, а сам вынужден был провести несколько очень неприятных дней в министерстве обороны. И странное ощущение не покидало его: Даниэль всегда считал Кима амбициозным, смекалистым, языкастым — но начинающим и малоопытным журналистом, да еще перескочившим с очень раскрученного, стоившего многие миллионы светского канала с безграничными практически возможностями на средненький канал, который явно не в состоянии был успеть за амбициями молодой звезды. А гляди-ка, он смог в течение считанных недель чуть ли не обогнуть мир и подготовить очень неприятный для определенных лиц репортаж. Более того, ему позволили это сделать, а сам репортаж не засунули в самое неудобное время, и это — с учетом очень щекотливой темы, да еще в нестабильное время. Словно кому-то были выгодны такие маневры, и, подозревал Даниэль, это не из прокуратуры люди — им едва ли сейчас выгодна огласка, хотя кое в чем она им поспособствует. Альбер тихо сказал немного позже, когда им удалось оказаться вдали от посторонних ушей: — Знаешь, я думал, что из той затеи не выйдет ничего. Ну поснимает он чего, расскажет, и что? И мы еще виноватыми останемся. — Даниэль резко развернулся к нему, и он осекся, крякнул и поправился: — Я имел в виду, что если он вдруг окажется болтливым, то нам это же и выльется боком. — Он никаких имен не знал, ни к кому из вас не обращался, только к рядовым и только для красоты картинки, — зашипел Даниэль, нависнув над ним. — С этими франтами с экрана никогда не знаешь, что они на самом деле думают, — набычившись, огрызнулся Альбер. — У тебя с ним свои счеты, у нас свои. Даниэль схватил его за грудки и припер к стене. — Ты что имеешь в виду?! — Я академий не заканчивал, меня в штаб руководить не звали, и операции доверяют незначительные. Я не звезда и с журналистами приятельств не вожу, разные там статьи не пишу, я маленький человек, — разозлился Альбер и больно ударил его по рукам. Даниэль выдохнул и отступил. Сунул руки в карманы, потряс головой. — Извини. Нервы ни к черту. — Да у всех сейчас, — процедил Альбер, поправляя рубашку. — Ладно, я правда думал: страховка, чтобы в случае чего еще и внешняя камера была, случись что. А он видишь как раскрутил. Хорошо получилось. Удачно. Они теперь ничего не смогут сделать, потому что каждый раз оглядываться будут: что народ скажет. Это хорошо. Правильно. Даниэль хмуро посмотрел на него и пожал плечами. — Я, правда, думал, что он из рядовых бот, собирает разную мелочь, чтобы время там заполнить, что там еще в их формат входит. А он, оказывается, за большими зверями охотится. — Я тоже думал, — мрачно признался Даниэль. — Это хорошо, с одной стороны. — Да и с другой тоже неплохо, — ухмыльнулся Альбер. Он хлопнул Даниэля по плечу и ушел. Даниэль прислонился к стене и тяжело вздохнул. Кончики его пальцев неприятно покалывало, и по телу бродили остатки страха. Если бы его внезапно заподозрили в связи с журналистом, не отмыться было бы вовек. И списывать это на паранойю не получилось бы. Ким же, ловкий товарищ, по официальным каналам разнюхал и о расследовании последней операции в Марселе, и о допросах Даниэля, ставших чем-то ожидаемым, почти привычным, и подал вполне официальный запрос о том, чтобы Даниэлю разрешили интервью с ним. Причем готовили это прошение не менее ловкие, чем он, юристы: они ссылались на законодательство о СМИ, выступления министров обороны и начальников штабов, в которых те соглашались, что открытость и доступность армии очень важна, чтобы не превратить ее в закрытый экстремистский клуб, рассуждали о новом формате и прочих демократических штучках. Все это наверняка было ориентировано на потребу момента, но признавать это значило сомневаться в слова командования, а пойти на это мало кто был готов. Даниэль ссылался на чрезмерную занятость, командование части тоже неплохо держало натиск, но и Ким настаивал. Это была забавная игра, о которой как минимум они оба знали, сносная ширма: Ким пытался и в личных сообщениях выторговать у Даниэля хотя бы пару минут эфирного времени, и уступи ему Даниэль, официальные переговоры завершились бы иначе. Правда, он опасался, что его заподозрят в иных, неприемлемых симпатиях к Киму — или он просто становился болезненно подозрительным. Ким Чарский упрямо продолжал настаивать об интервью с Даниэлем и делал это увлеченно, старательно, с применением самых разных средств и всевозможных уловок — но больше из принципа, чтобы позлить Даниэля и отвлечь командование от куда более важных тем, интересовавших его. По большому счету, операция, которой тот командовал, больше интереса не представляла — она была позавчерашней новостью, которая и не новость больше. Куда интересней, если на то пошло, были ее последствия для полиции, например, или для муниципальных властей — те были откровенно недовольны, что выступления оппозиции прошли относительно мирно и все-таки не остались незамеченными в центре. Руководство полиции после пресс-конференции, на которой многословно и двусмысленно благодарило армию за поддержку, должно было круглосуточно разбираться с задержанными, которых было несколько сотен человек, и это помимо обычных для крупных масс людей краж, телесных повреждений и прочей дряни; это тоже могло оказаться неплохой основой для второстепенной важности репортажа, если не обратить внимания на представителей госбезопасности, прибывших в город — но даже это интересовало его не в первую очередь: разузнать подробности можно из центра, потому что именно в федеральную тюрьму доставят задержанных, и пресс-службы того же агентства госбезопасности и федеральной полиции находились в центре. Встречаться с Даниэлем вне официально согласованных ситуаций было опасно: Ким знал о внутренних расследованиях и был уверен, что просто в качестве воспитательной и устрашающей меры Даниэля показательно накажут, добавлять сюда еще и подозрительное приятельство с журналистом не стоило — наверняка ведь начальство и сослуживцы начали бы подозревать, что он выбалтывал Киму все тайны. Хотелось просто выпить с ним пива, отдохнуть, расслабиться, пожаловаться на начальство, на долго, муторно набираемый материал, немного позлословить в адрес коллег, выслушать то же от Даниэля, послушать его жалобы, не особо вдумываясь в них; хотелось немного больше рассказать о командовании Даниэля — в качестве благодарности за его поддержку, и потому, что он имел право знать, что именно Ким разнюхал. Наверное, и взгляд изнутри не помешал бы: Даниэль наверняка мог указать на некоторые детали, ускальзывавшие от внимания, пусть Ким не назвал бы его своим консультантом. К сожалению, у Даниэля не было времени и возможностей, времени же был лишен и Ким. После неожиданной популярности «репортажа изнутри» Ким дополнил его деталями, добыл у полиции немного статистики и получил возможность сделать почти получасовой репортаж о событиях в Марселе. Но это не интересовало его больше, а куда больше — расследования, которые множились вокруг Эйландера. В этом отношении, кстати, следовало поспешить. Тема оказалась необычайно благодатной, и желающих нажиться на ней становилось все больше; конкуренция вокруг этого и связанных с ним дел усиливалась, казалось, что о нем не пишет только ленивый, а таких среди знакомых Кима явно не водилось. Получить доступ к информации становилось все сложней, каналы, по которым это обычно совершалось, все менее доступными. Казалось, что после первых часов неразберихи главные участники драмы спохватились и выработали стратегию, главным пунктом которой было как можно эффективнее скрыть процесс от общественности. Часто складывалось ощущение, что Ким не был первым, когда он пытался разузнать что-то, и даже не вторым: его могли встретить подозрительным взглядом, в котором отчетливо читалось «еще один из этих», на вопросы он получал затверженные ответы, и даже аргументация выглядела так, как будто с ней поработали специалисты, а потом еще и в полевых условиях проверили. Впрочем, у Кима было одно неоспоримое преимущество: покровительство Саула Нортштедта, сколь угодно тайное, но очень эффективное. Сама по себе возможность получить доступ к прелюбопытной информации стоила многого, тем более Киму просто указывали, куда стоит посмотреть и на что обратить внимание, а дальше он действовал самостоятельно; помимо этого, в его распоряжении часто оказывались практически безграничные ресурсы Нортштедтов. Киму на глаза попалась информация о симпозиуме в Гонконге — точней, мероприятия полурекламного характера, носившего звучное имя и проводившегося всего лишь в четвертый раз. Его организовывал крупный промышленный концерн, заинтересованный в том числе и в расширении европейских рынков сбыта. Самое беглое изучение программы — и глаз выхватил знакомое уже имя Эйландера. Главный редактор на требование отпустить в командировку в Азию категорически заявила о скудных ресурсах, необходимости уделять больше внимания домашним делам, почти открытым текстом сообщила, что у Кима угадываются все признаки звездной болезни, а ведь не все заслуженные сотрудники, давно уже ставшие своебразными «визитными картами», чуть ли не в прямом смысле лицами канала, могут позволить себе такую свободу в выборе тем. Ким горячо спорил с ней, рассказывал о том, что именно может установить там, убеждал — она соглашалась, что тема необычайно интересная, может привлечь огромное количество зрителей — но ограниченный бюджет, скудные ресурсы, отток рекламодателей, и так далее. Ким пожаловался Киприану, что командировка в Азию приказала долго жить, а в родной редакции сидят одни жмоты, жаждущие, чтобы все кругом писали аналитические статьи, расход на которые — в крайнем случае корпоративный взнос в сенатскую библиотеку, — и через семь часов тот сообщил ему, что шеф как раз собирался в Дели и согласен предоставить Киму одно место на борту, а там и помочь добраться до места назначения. Очевидно, Саул преследовал и свои интересы этим приглашением: он ненавязчиво указывал Киму, на что следует обратить внимание, таким образом высказывал заинтересованность уже подготовленными материалами, что тот не мог не показать их. Саул не особенно претендовал на то, чтобы выступить цензором, но слишком самонадеянно было не прислушиваться к его замечаниям. Ким подчинялся; он предпочел бы вообще не тратить время на разговоры о работе, куда больше удовольствия ему доставила бы возможность избавиться от мыслей о работе, планах, беспокойстве, чем угодно, а просто провести время с ним. Он давал понять это. Саул не снисходил до прямого ответа, но сдержанно ухмылялся и кивал. Ким подозревал, что приписывает ему куда больше заинтересованности, но не желал расставаться с иллюзиями, и старался подготовить историю таким образом, чтобы она удовлетворила не только его, но и — в первую очередь — Саула. Наверное, именно его расположение оказывало влияние и на то, что репортажи Кима пропускались в эфир без особых проволочек. Главред ворчала, что вынуждена терпеть в своем окружении редкостно наглую молодежь, представители которой считают, что способны в считанные месяцы покорить весь мир. Но она принимала материалы, отдавала их на расправу корректорам, фактологам и юрисконсультам чуть ли не в первую очередь; ее самолюбие щадило уже то, что другие каналы продвинулись в подготовке репортажей о том же расследовании куда дальше, знали больше, и рейтинги у подобных сюжетов были очень высокими. Чем больше Ким занимался изучением связей генерала Эйландера, тем отчетливее становились его связи не только и не столько с офицерами генштаба и чиновниками правительства, но и с промышленными концернами. Эйландер приятельствовал, казалось, с директорами практически всех ведущих предприятий, не только европейских, в том числе и «НХ», но и азиатских. Последние, казалось, находили знакомство с ним очень ценным, приглашали в качестве эксперта куда только можно, и он часто выступал в их поддержку в Европе. Помимо этого, в течение некоторого времени — не так долго, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно долго, чтобы можно было списать это на банальные профессиональные контакты — Эйландер был замечен в характерной близости и от «НХ». Ким нагло обратился за экспертизой к Энеш Адами: она-то наверняка была в курсе всех рыб-прилипал, вертевшихся вокруг влиятельных мира всего, а при особой удаче еще и была осведомлена об интересах оных. Он не сильно рассчитывал на то, что она ответит на его сообщение, — и был немало удивлен, когда она ответила, более того, пригласила на чашечку кофе. Отказаться от приглашения значило разрушить хрупкое перемирие, установившееся между ними. Принять его было чревато самыми непредсказуемыми последствиями, и хорошо если дело ограничится прямым эфиром и/или сексом — Энеш наверняка озаботилась насыщенной программой, которая вполне могла стоить Киму фунт плоти. Впрочем, Энеш могла удивлять, и не прибегая к крайностям. Она встретила Кима, облаченная в ослепительно-розовое трико с огромным декольте и шифоновый пеньюар чуть темнее цветом; на ней не было парика, и Энеш щеголяла бордовой шеткой волос длиной в полсантиметра. Она распростерла руки, слезливо воскликнула: «Мой мальчик стал совсем самостоятельным!», — обняла Кима, так что у него захрустели кости, и от души хлопнула его по спине. Затем потрясла, участливо заглядывая в глаза: — Как поживаешь, дитя, в этом жестоком, бессердечном мире? — После твоих объятий, несравненная, смею заверить, что отлично, просто превосходно, хотя еще полминуты назад был готов жаловаться, — откашлявшись и передернув плечами, ответил Ким. — А как поживаешь ты? Новые сисечки, я смотрю? — Нисколько, — лучезарно улыбнулась она. — Я решила вести максимально экологичный образ жизни и начать с собственного тела. И даже тут у меня почти ничего немоего не осталось, — она повернулась к Киму спиной и звонко хлопнула себя по ягодице. Ким одобрительно хмыкнул: — Ей пошло на пользу. — Так считаешь не только ты, милый! — Энеш схватила его за руку и потащила в гостиную. Ким отвык от ее энергичности — он едва успевал за ней, но смог добраться до дивана, не споткнувшись. — Барон! — воскликнула Энеш. — Барон, милый! Где же наш кофе? Где наши пирожные? «Уже готовы, дорогая Энеш», — ответил домашний компьютер. Энеш радостно воскликнула и опустилась на диван вплотную к Киму. — Он обзавелся новыми мозгами и теперь считает себя главным мужчиной в моей жизни, — доверительно прошептала Энеш. — Тебе можно только позавидовать, — произнес Ким в ответ, преданно глядя ей в глаза. — Живые мужчины наверняка не обладают и сотой долей его достоинств. Она издевательски улыбнулась и взъерошила ему волосы. — Потрясающая самокритичность, милый. Откуда она в тебе? Ким засмеялся и пожал плечами. — Так рассказывай, рассказывай все старушке Энеш. Как тебе работается в тех катакомбах? Как тебе стоится на баррикадах за спинами тех красавчиков в доспехах? Как тебе ругается со старперами в твоей редакции? Как тебе летается на самолетах «НХ»? — трещала она, тормоша и щипая его. Домашний робот подкатился к столику перед ними и аккуратно сдвинул поднос с кофе и пирожными. «Ваш кофе, дорогая. Ким, хочешь ли ты чего-нибудь еще?» — спросил компьютер. — Нет, спасибо, пока все просто отлично. — Можешь помолчать, — величественно взмахнув рукой, приказала Энеш и снова повернулась к Киму. — Хотя его маниакальная настойчивость просто злит. А еще этот извращенец порывается и мои дилдо к себе подключить. Нет, ну каков? — А разве он еще не…? — удивился Ким. — Нет, ну не все же! Должны же у женщины остаться тайны от лучшего мужчины в ее жизни! — вознегодовала она и всучила ему чашку с кофе. — Так ты ничего не рассказываешь старой доброй Энеш о твоих злоключениях. Говоришь, ты решил отдать себя на особо изысканное четвертование? Ким понюхал кофе, хмыкнул и усмехнулся, сделал глоток. Кажется, это действительно был просто очень хороший кофе без сюрпризов. — Я боюсь предположить, откуда такая осведомленность о моих злоключениях, — наконец сказал он. Энеш усмехнулась и чуть отсела от него. — Знаешь, милый, когда в свое время ты вырвал из моей груди сердце, покинув меня без предупреждения и отправившись в этот жестокий, жестокий мир, я долго страдала, — со слезами в голосе и даже на глазах начала она. Ким осмотрел ее, пытаясь определить, откуда она достанет носовой платок, чтобы артистично промокнуть глаза. Энеш ухватила край пеньюара и аккуратно поднесла его к глазам. — Я была вынуждена пересмотреть мои отношения с миром и собой, — продолжила она, глядя на него поверх спрятанной в шифоне руки. — Наверное, я была слишком самонадеянна, не обращая внимания на огромный мир, а сконцентрировав мои интересы на крохотной его части, — она выронила ткань и свела большой и указательный пальцы, показывая, как ничтожна была интересовавшая ее часть. Ким сочувственно хмурился и энергично кивал. — И я решила изменить мою гражданскую позицию. — И как давно бесконечные выступления на разных пикетах, митингах и на ступенях судов не считаются активной гражданской позицией? — полюбопытствовал Ким и потянулся за изящным и очень симпатичным пирожным. Откусил — и замер, пытаясь удержать гримасу отвращения. — Экологичность, милый, и воспроизводимость, — назидательно произнесла она. — Никакой генно-модифицированной дряни, никаких усилителей вкуса, ничего, содержащего глютен, искусственные протеины, быстрые углеводы и жиры. Ким заставил себя проглотить пирожное, а оставшийся кусок бросил на поднос. — И зачем так жить? — мрачно спросил он, залпом выпивая кофе, чтобы перебить странный резиново-деревянный вкус. — Тем более об этом не узнает никто, смысл в таком насилии над собственным обонянием? Так что там насчет активной гражданской позиции? — Ах, это. Видишь ли, это были импульсы. Немного истерично с моей стороны, согласна, непредсказуемо, непоследовательно. Я решила изменить это и распространить не только на поддержку моих милых братьев и сестер из квир-сообщества, но и вообще на общество, на его гребаную извращенную цис-часть. И, разумеется, мой дорогой Кимчик, это невозможно без обретения некоторых контактов в самых разных редакциях, — весело закончила она и потрепала его по колену. — То есть ты втерлась в знакомые к старперам с сорок восьмого? Не к владельцам, а к главредам? Бог мой, Энеш, вот это я понимаю — последовательность и самоотверженность. Вот это активность! И как, еще не покрылась плесенью, не впадала в кому от тоски? Энеш кокетливо улыбнулась и лукаво посмотрела на него. — Если позволять им говорить о делах, то подыхаешь еще на подлете. А если они говорят о себе, то это становится та-а-ак интересно! Я просто в восторге от гадостей, которые они творят всем вокруг, — хищно оскалившись, произнесла она. — Я хочу это знать, — выдохнул Ким. — А взамен я расскажу тебе о гадостях, которые творят в минобороны. Хочешь? Не в спальнях, правда, а в кабинетах и с миллиардными бюджетами, но тем интереснее тебе будет разнюхивать, кто их за это сношает. Ким многозначительно поднял брови, Энеш радостно закивала. Ближе к полуночи, когда на смену кофе и экологически необремененным пирожным пришли вино и пицца из доставки, Энеш охотно рассказывала о военных, которых замечала в подозрительной близости от Нортштедтов — разных, не только Кристиана, который такого общества не мог избежать по причине своей должности и политических интересов. — А Эйландер? — спросил Ким. — Горячий мужик, даром что не тридцати лет от роду, — мечтательно улыбнулась Энеш. — Ты вообще замечал, что мало кто из генералов трахабелен? Как будто они ценз проходят, прежде чем заиметь большие звезды: хотят тебя завалить и отыметь — не годишься быть генералом. Так вот этому я бы дала. — Предлагала? — Он военный, милый. И не пристрелил меня на месте только потому, что Этилия не одобрила бы такого количества крови на своей мебели. Хуже педика для него только транс. Хотя мне отчего-то всегда казалось, что скелеты у него в шкафу могут и оттуда принесены быть. — Она немного помолчала, отпила вина и задумчиво продолжила: — А сейчас, пожалуй, ему мало кто мало чего согласится предлагать, так может и мне что обломится? Ким поморщился. — Нет ничего лучше опробованного в боях лейтенанта, — торжественно заявил он и чокнулся с ней. — Эйландер скользкий тип. Боюсь, он и сейчас выскользнет. — Боишься? — хмыкнула Энеш. — Папочка Нортштедт будет недоволен? Ким долго молчал. Затем произнес, тщательно подбирая слова: — Все, что с ним сейчас происходит, он заслужил. Я, скорее всего, очень мало о нем знаю. Даже если смогу подобраться к файлам прокуратуры, пойму не так много. Но думаю, что оценка в двадцать лет и сотни тысяч штрафа будет вполне справедливой. Но он ведь ее избежит? — Вполне, — помолчав, подтвердила Энеш. — Он обхаживал Мымру Нортштедт. Но ее все обхаживают. Холостая баба, не желающая выступать впереди мужика, стоит туеву кучу денег, привлекательна. Было дело пару раз, не больше. Вообще через нее ведь доступ к старшенькому получить вполне реально, наверное, и он рассчитывал продаться. А пото-о-ом, — радостно протянула она, — а потом он начал очень часто бывать в гостях у одного толстосума, который владеет контрольной долей в одной ИТ-фирме. И знаешь, что? Нет, ты сможешь догадаться, кто получил тендер на поставку компьютерного оборудования взамен устаревшего? Ким поцеловал ее плечо. Это отчасти объясняло отношение Саула к Эйландеру. И — скорее всего, можно без опаски разнюхивать все и дальше.