Почти не сумасшедший человек

Репортажи Кима об Эйландере (и чуть шире — о коррупции в армии) пользовались успехом, значительным — этого не отрицал никто, что в родной редакции, что повыше, из тех, кто решает, какие новости и как выпускать в эфир. На его блог подписывалось все больше людей, каждая запись в нем обзаводилась километровой лентой с комментариями. Дирекция по маркетингу и статистике сквозь сцепленные зубы признавала, что количество просмотров его сюжетов неизменно растет, подписка на него увеличилась в разы за короткий срок, а стоимость рекламного времени вокруг его эфира поднялась в два с небольшим раза. Сам он был куда более скептичен, чуть ли не при каждой встрече с редакторами пытался убедить их выделять ему больше времени, доказывая и настаивая, что тема стоит того, чтобы заниматься ею дальше, плодотворна, чтобы материала хватило на несколько месяцев, значительно после выборов в том числе, и что его возможности подобраться к чему-то сенсационному, куда более привлекательному, чем сейчас. Энтузиазм Кима привлекал зрителей, но руководство относилось к нему значительно более критично: он всего лишь один из многих, и сорок восьмой — это не тот канал, который известен отдельными звездами, а качественной работой всего коллектива в первую очередь. Это был аргумент, с которым нелегко было спорить; более того, находились добрые люди, намекавшие, а иногда и открыто говорившие, что слишком сильное, агрессивное желание выдвинуться вперед может стоить ему репутации, места в прайм-тайм, а то и карьеры: сорок восьмой по-прежнему находился в середине рейтинга, но это не значило, что руководство канала не обладало связями с другими, и проследить за тем, чтобы Ким не получил место перед камерой, для него вполне может стать делом чести. Был другой вариант, и временами Ким всерьез обдумывал его: он охотился за Эйландером, не без помощи Саула Нортштедта — она была еле заметной, для неосведомленных ее вообще не существовало, но именно благодаря ей Киму в руки попадали исключительные сведения. Сам этот факт говорил о многом, а в первую очередь о заинтересованности все того же Нортштедта. И не соизволит ли он в таком случае помочь еще немного — это было бы вполне достойным развитием ситуации. Тем более Ким не сомневался: как бы Саул — а с ним Кристиан — не открещивался от связей с руководством этого канала, они были. Выражались ли они в деньгах, в каких-то иных благах, просто в возможности побыть полезным очень влиятельному человеку, можно было догадываться, едва ли руководство канала добровольно признается в подобном; но наверняка каждая сторона понимала: некоторые просьбы следует исполнить. Распространялось ли это и на Кима, было сомнительно; сам он предпочитал тешить себя надеждами, хотя и признавал их тщетность. И, по здравом размышлении, заставил себя успокоиться и не требовать ни от кого радикальных действий: в случае с карьерой, которую он сам для себя хотел, выбрал и преследует, постепенность куда надежней. Более того, сорок восьмой обладал и собственной мифологией, которая становилась Киму все очевидней — скорее даже, с которой его все более последовательно знакомили. Это делалось не без умысла, пусть он не сразу распознавался, но само стремление собеседников рассказать о самых разных сотрудниках было красноречивым. У канала был свой зал славы; он не выглядел особенно впечатляющим, по сравнению с центральными каналами, где каждый второй приятельствовал с президентами, ведущими политиками и так далее, где каждый третий либо состоял в браке с выдающимся деятелем искусств, либо сам считался таковым, так и вовсе выглядел скудновато, но в нем было немало портретов людей, которые нынче работали все на тех же центральных каналах, а то и вовсе в правительстве, в сенате и так далее. Кое-кто становился объектом охоты; в профильных СМИ появлялись статьи или репортажи, и в них оглашались умопомрачительные суммы: годы переговоров, десятки миллионов отступных сорок восьмому, зарплата переманиваемому лицу в несколько миллионов — на порядок больше, чем он зарабатывал на родном сорок восьмом. И интервью новоиспеченной звезды, в котором та всячески благодарила родной канал за возможность состояться как профессионал и личность. Была и другая мифология: внезапно зажигавшиеся звезды — и не менее внезапное завершение карьеры где-нибудь в жуткой глуши, и именно с ней Кима знакомили ненавязчиво, но очень настойчиво. Невозможно было не разгадать намерения доброхотов, и даже Ким, упивавшийся неожиданными достижениями, настроенный исключительно оптимистично, не мог не распознать их, как бы слеп ни был подчас к тому, что происходило в ближайшем окружении. Ему не было оставлено выбора; Ким постоянно общался с редакторами, пиар-менеджерами, более опытными обозревателями, объяснявшими ему, что именно и как следует преподносить, учившими не только создавать историю, но и историю вокруг истории, причем с оглядкой на идеологию канала. И даже блог Кима, считавшийся полуличным, существовавший на площадке канала, подвергался цензуре. Последнее вообще было нормальной практикой. В истории нового, так называемого пост-информационного общества, случилось немало скандалов, заканчивавшихся либо судебными исками, либо внесудебными соглашениями, которые имели катастрофические последствия, вплоть до банкротства; открытое и немного замаскированное выступление против властей не приветствовалось, но и не запрещалось открыто — за кулисами же могло случаться все, что угодно: отказ давать интервью, нежелание сотрудничать, многочисленные способы косвенного саботажа — возможностей была уйма, вплоть до открытого лишения государственных субсидий и отзыва лицензий: публичная казнь, выжить после которой в прежнем формате было практически невозможно. Одним из вариантов для информационных компаний не оказаться выкинутыми на помойку было введение собственной цензуры. Это было не так сложно и даже не требовало создания какого-то дополнительного отдела или редакции, доставало искусственного интеллекта. Он программировался так, чтобы соответствовать все тому же формату канала, регулярно «юстировался» с учетом новейших веяний и был отличным средством удерживать горячие головы от слишком пылких речей. Ким признавался приятелям — тем, кому доверял чуть больше, чем остальным, что в высшей школе их учили профессиональной этике и необходимости создавать в себе надежную аксиологическую систему, и это преподносилось как высшая форма гражданской ответственности. Собеседники, как правило, понимающе хмыкали: время учебы вообще замечательное время, их всех пичкали идеалами, максимами и чем угодно другим. Но даже там, когда им навязывали идеальный образ, образец профессионала, речи о таком количестве ограничений не шло. Да что там, влог Энеш Адами — уж она-то зависима от внешних факторов куда больше, чем они, и тем не менее, свободы у простого сотрудника было куда больше. Иногда Киму говорили в ответ: ты думаешь, этим, с первого, третьего, двенадцатого и других близких к вершине каналов живется проще? Ничуть, совсем наоборот. Им достается куда больше, а у нас, говорили скептично хмыкавшему Киму, как раз куда меньше проблем: на рекламодателей можно оглядываться без опаски, зная, что мы не настолько зависимы от них; с политиками разговаривать, как если бы на барбекю соусы обсуждали; на звезд эстрады так и вообще можно смотреть свысока, потому что нас не все знают, но репутация интеллектуалов и очень дотошных в подготовке и сдержанных в оценках людей в любом случае играет нам на пользу. Наверное, в таких словах — частью утешающих, частью достаточно желчных — была своя правда; Ким представлял свою карьеру несколько иначе, но даже он понимал, что на других информационных платформах никогда бы не смог пробраться в прайм-тайм так рано, если вообще получилось бы. Как бы там ни было, Эйландера выпустили из следственного изолятора, истребовав залог, размеры которого вызвали удивление даже у бывалых людей. Очевидно, суд небезосновательно считал, что Эйландер готов сбежать — это во-первых, и способен заплатить эту сумму, не оказавшись банкротом — это во-вторых. К официальному жалованию военного, пусть даже с учетом всевозможных надбавок, льгот и прочих начислений сумма залога имела такое же отношение, как блоха к лошади. Попутно речитативом сообщили, что его, а также несколько других чинов временно освободили от занимаемых должностей «на время следствия». Собственно, этим интерес публики ограничился; куда важнее становились насущные проблемы. Выборы маячили на горизонте, и казалось порой, что полог благопристойности, демократичности и законности расползается прямо на глазах. О протестах говорили как о чем-то несущественном, забастовки обсуждали, как если бы они были обыденностью. Стычки вспыхивали что между сторонниками разных партий, что между простыми людьми и полицией или армией. Для этого нужно было подчас всего ничего: одно слово, значок, предмет одежды неправильного цвета — что угодно, и требовалось совсем мало времени, чтобы потасовка двух горячих голов выплеснулась в массовое побоище, которое едва под силу было разнять полиции. На этом фоне продолжать рассказ об армейских проблемах было не самым надежным способом увеличить рейтинг канала, что Киму недвусмысленно дали понять. Он оскорбленно спросил: ему возвращаться в сенат, что ли? И ему ответили: разумеется. Потому что там как раз происходило самое интересное — наверное, только демарши и редкие, но все более успешные демарши Урслера и непонятного движения, стоявшего за ним могли потягаться рейтингами с парламентскими репортажами. С этим было трудно спорить, потому что общество неожиданно ополитизировалось: все, включая двенадцати— и столетних, обзавелись собственными мнениями и отстаивали их очень горячо, группы в поддержку кандидатов, партий и прочего разбухали, как дождевики после дождя; в партии вступали сотнями тысяч — и это после десятилетий вопиющей пассивности. Более того, один из самых выразительных показателей общественной моды, влог Энеш Адами тоже не гнушался разговоров о политике. Она делала это, правда, в собственном неподражаемом стиле: обсуждая одежду политиков и членов их семей, делая далеко идущие выводы по тому, где покупали туфли и рубашки их супруги, и эмоционально обсуждая со своими зрителями симпатии и антипатии политиков, благо возможностей делать такие наблюдения у нее по-прежнему было хоть отбавляй. Количество зрителей влога Энеш перевалило за полмиллиарда, она была известна по всему миру, ее хочешь — не хочешь терпели на самых разных мероприятиях, политических в том числе. Попробуй-ка откажи ей, если Энеш устроит истерику с потенциально летальным исходом на весь мир. И, что примечательно, именно такие посты приносили ей максимальное количество просмотров. Качество контента во влоге Энеш вызывало у политических журналистов нервный тик и аллергическое почесывание — Ким только плечами пожимал. Очевидно ведь, что цели у нее категорически отличались от профильных программ. Сам он не мог отказать себе в удовольствии: большую часть свободного времени посвящал именно просмотру сюжетов на ее канале. Это было интересно — и познавательно. Кто-то обменивался с ней парой слов, кто-то расщедривался на интервью, кто-то предпочитал держаться подальше: Энеш не только была близка к влиятельным людям (и она неоднократно давала понять, насколько, болтая с ними в интимной обстановке — за чашкой ли чая, обсуждая ли покупку часов, рядом с бассейном, и так далее), она еще и языкастой была до отвращения, способна была довести до родимчика любого, даже закаленных в многочасовых битвах политиков. Просто удивительно было: с одной стороны, она не гнушалась участвовать в протестах — и Ким был очевидцем тому, что она делала это увлеченно и искренне, охотно общаясь с протестантами и в передних рядах выкрикивая самые разные лозунги; с другой, она вечером того же дня, или когда ее выпускали из автозака либо изолятора, могла оказаться на унылом светском мероприятии, похваляясь там своими синяками и царапинами. Только руками разводить и оставалось. Ему, гордившемуся тем, что он знал Энеш чуть лучше других, в голову не приходили мысли о спонтанности всех начинаний Энеш: наверняка ведь держала нос по ветру, гарантированно знала рамки дозволенного. В конце концов, даже ее с пьедестала столкнуть — дело возможное. Они продолжали обмениваться сообщениями от случая к случаю. Ким обосновался на севере Европы, Энеш проводила время в перелетах: ее зазывали сделать репортаж о самых разных курортах, она соглашалась, за появление на открытии чего-нибудь ей готовы были платить все более крупные суммы, и она усердно улыбалась в камеры, а затем рыскала по объекту рекламы и развлекалась, хваля так, что лучше бы открыто бранила. Когда Ким появился ранним утром в костюме, галстуке, рассказывая о сенатской повестке дня и своем намерении добиться мнения у нескольких значительных в определенных проектах людей, Энеш одной из первых прислала ему сообщение. Она радовалась за Кима — «вернулся, наконец, из глуши в цивилизацию» — и приглашала на чашечку чая, чтобы как следует обсудить всех этих толстобрюхих лицемеров. Ким содрогнулся, воровато оглянулся и полез в ее блог: к счастью, ни слова о нем, Энеш восседала у парикмахера, который должен был изобразить на ее голове из чужих волос нечто невообразимое и максимально подходящее к какому-то непонятному для непосвященных поводу. О нем речи не шло вообще, более того, Энеш увлеченно собачилась со своим продюсером — в прямом эфире, разумеется. «Это было стильно», — облегченно выдохнув, пробормотал Ким, пряча комм. — Случилось что? — спросил оператор. — Нет, пока ничего, — отмахнулся Ким. Руки у его все подрагивали, реакция сама по себе была странной: вроде Энеш Адами не из тех, кого давно и прочно задвинули на периферию, чье мнение не принимается в расчет вообще. При этом для него оказаться упомянутым с ней в одном предложении наверняка значило бы заметно пошатнувшуюся репутацию. Мол, он не может ничего сам, как был ее выкормышем, так и остался. И, кроме этого, Энеш не скрывала своих либеральных взглядов; для него, работавшего на канале с устойчивыми центристскими и самую малость левыми взглядами, но привлекательном для рекламодателей из среднего и крупного промышленного сектора, это было бы чревато не самыми приятными последствиями. Оператор отправился в зал заседаний, Ким — к знакомым сенатским помощникам и служащим. Возвращаться в знакомое здание было странно: вроде все то же, помещения знакомые, лица большей частью тоже узнаваемые, но реакция на них была иной. Ким словно смотрел интерактивное кино, какой-то обучающий фильм: как бы вы повели себя в такой и такой ситуации, и варианты выбора. С ним здоровались, некоторые восклицали что-то: «Наверняка здесь смертельная скука после всех этих потасовок»; иные предпочитали пробегать мимо, делая вид, что полностью погружены в записи. Кое-кто смотрел с подозрением, не скрывая, что относится с подозрением к странному решению вернуться обратно к сенатским репортажам. Впрочем, Ким был достаточно закален и внимания на косые взгляды не обращал. Ему куда интереснее было подобраться к героям последнего времени: они наверняка смогут оживить унылые по сути репортажи. Удивительно, но Кристиан не опустился до того, чтобы игнорировать Кима. Тот послал сообщение ему в качестве подкрепления официального запроса, отправленного по официальному адресу и получил ответ на оба. Помощник Кристиана уведомлял его, что сенатор Нортштедт будет рад приветствовать его в такое и такое время в своем кабинете; и вслед за ним вполне добродушное «Кофе или чай?» от Кристиана. «Кофе», — тут же отозвался Ким. Подумав, добавил: «Я принесу что-нибудь приятное к нему». Кристиан предлагал для встречи очень позднее время. Это было вполне объяснимо: заседания сената длились тем дольше, чем ближе были выборы, чем неспокойней было вокруг. Киму пришлось ждать. Секретарь предложила кофе, на отказ пожала плечами и больше не обращала на него внимания. Ким посматривал время от времени в ее сторону: ей, кажется, тоже доводилось несладко — все то время, что он сидел, секретарь проводила, работая на комме, перемежая обработку почты телефонными звонками, перемещаясь от экрана к экрану, время от времени она выходила в соседнюю дверь, в комнату, которую занимали помощники Кристиана, возвращалась с озабоченным лицом и снова возвращалась к экранам. Ким следил за заседанием, благо на экран на стене выводилась прямая трансляция; скрипт дебатов поступал ему на комм, поэтому вполне можно было отвлекаться на другие занятия. На экране не происходило ничего интересного, по которому кругу обсуждались требования по усилению охраны предвыборных участков, кандидатов и их ближайшего окружения; кто-то особенно ретивый требовал отмены досрочных выборов — «в связи с очень высокой вероятностью результатов, полученных таким образом». Требование не было ни особенно новым, ни оригинальным, в ответ на него тут же выдвигались доводы против, им в ответ — контрдоводы, и дискуссия имела все шансы перерасти в банальную потасовку. — Как мне этого не хватало, — пробормотал Ким. — Как мне хорошо жилось без этих склок. Секретарь вскинула голову, недоуменно посмотрела на него, затем на экран. — Обсуждение юридического и экономического иммунитета было куда оживленней, — отстраненно отметила она. — Подозреваю, не в последнюю очередь в связи с отсутствием нашего брата на нем? — ухмыльнулся Ким. Секретарь скупо улыбнулась и вернулась к работе. Кристиан появился около девяти вечера, кивнул Киму и прошел к себе в кабинет, вслед за ним — его секретарь. Она вышла через десять минут, застыла у двери и дежурно улыбнулась Киму: — Вы можете войти. Не удивляйтесь, что здесь никого не будет, когда вы закончите интервью. Господин сенатор разрешил нам всем завершить рабочий день. Ким неторопливо встал и выразительно посмотрел на часы. — Иногда… все чаще — мы вынуждены задерживаться до полуночи. В лучших случаях, — милостиво пояснила секретарь. — Не заставляйте господина сенатора ждать вас. В кабинете его уже ждали чашки с кофе. Ким выложил на блюдо пирожные, которые прихватил перед тем, как приступить к ожиданию в приемной, сел в кресло, прислушался. Кристиан выглянул через полминуты — на нем была другая, ярко-сиреневая рубашка, он был свежепобрит, но выглядел усталым и значительно постаревшим. — Уже записываешь, о звезда сорок восьмого, или дашь мне время перевести дух? — спросил он. Ким пожал плечами и улыбнулся. — Сколько понадобится, о звезда неофедов. Кристиан недовольно поморщился и скрылся за дверью. Он вернулся через пять минут, держа в руке галстук, задумчиво посмотрел на него, бросил на подлокотник кресла и уселся. — Неожиданно увидеть тебя в самом центре нашего болота, — мягко, ядовито улыбнувшись, сказал он. — Напротив, за последние дни у меня сложилось впечатление, что я все время вне этого милого маленького мирка пребывал в дреме. Здесь каждую минуту происходит нечто судьбоносное, — широко заулыбавшись, ответил Ким. Он отказывался обижаться, всем своим видом показывая это. Едва ли на Кристиана подействовала такая малость — ему, казалось, было искренне наплевать на человека, сидевшего перед ним; очевидно, важней была цель, которую он мог преследовать, воспользовавшись этой встречей. И этой в том числе. Он внимательно осмотрел Кима — лацканы и карман его пиджака, воротник рубашки, взгляд переместился даже к мочкам ушей. Нахмурившись, Кристиан удивленно поднял брови. — И где камера? Ким указал глазами на кейс рядом с креслом. — Если разрешишь, я ей воспользуюсь. — Немного позже, — чуть дружелюбней улыбнулся Кристиан. — Так почему ты здесь? Тема с Эйландером и другими до самого ядра души своей коррумпированными чиновниками себя едва ли исчерпала, она наверняка окажется очень плодотворной, дай срок. Кстати, почему именно Эйландер? Он не самый примечательный… — он немного помолчал, изучая пальцы. — Не самый изощренный в той компании человек. Ты ведь знаком с актами, а не просто претендуешь на знакомство? — Разумеется! — Ким даже обиделся немного. — Хотя, по правде говоря, я был немного разочарован. Это было подозрительно просто. Кристиан усмехнулся и наклонился, чтобы налить себе кофе. — Прости, побуду ленивым хозяином. Рассчитываю на то, что твоя наглость закалилась в боях с прокурорским секретариатом. Кофе должно хватить на нас двоих. Ужин нужно заказывать, — меланхолично говорил Кристиан, не глядя на него, находя кофе в чашке куда более интересным. — Только если ты хочешь. — Мы поужинали, — бросил Кристиан. — Не для записи. Юрисконсульт партии, консультанты по военпрому и финансам, наши помощники. — А Куравчик? — Он предпочитает общаться с нашими спонсорами, — поморщившись, ответил он. — Не скажу, что это так уж приятно в свете складывающихся и постоянно меняющихся, хм, судьбоносных обстоятельств. — У вас неплохие рейтинги, — помолчав, заметил Ким. — С учетом значительно оживившихся радикальных секторов по обе стороны от центра. Они исключительные популисты, но это ли не привлекает электорат? Умеренность и уравновешенность не в цене сейчас, и при этом у вас прибавилось пунктов за последние две недели. Твой рейтинг так и вообще выглядит впечатляюще. Он улыбнулся и склонил голову к плечу. Кристиан задумчиво изучал чашку. — Я польщен и прочее, — наконец сказал он. — Что-нибудь еще? — Насколько искренни ваши кандидаты, когда рассуждают о вероятности собственного большинства в сенате? Кристиан перевел на него взгляд. — Должен ли я понимать это как официальное начало интервью? Ким покачал головой. — Я бы попросил тебя об этом. Запись не ведется, я могу использовать твои слова при условии анонимности, либо вообще не использовать, как тебе приятнее. Я, видишь ли, слишком долго и увлеченно охотился за снежным человеком, как выясняется. Отвык, оказался выбит из колеи, полностью утратил представление о том, что творится в непосредственной близости к верхушке. — Он негромко засмеялся. — Не поверишь, я даже не все имена смог вспомнить. Что сенатских, что своих. — А как же профессиональная память, вот это все? — с любопытством посмотрев на него, поинтересовался Кристиан. — Краткосрочная, как выясняется. Как ни прискорбно признавать это. Кристиан задумчиво кивнул, отставил чашку и потянулся за пирожным. — Сделаю вид, что поверю тебе, — неторопливо произнес он. — В конце концов, что я теряю. До сих пор когда ты говорил, что сошлешься на анонимный источник, так и случалось. — Он отрезал вилкой кусок от пирожного и, поизучав его, отправил в рот. — И все-таки, следует ли рассматривать твое возвращение сюда как почетную ссылку или, напротив, как продвижение? И почему столько энтузиазма, именно когда ты рассказываешь о злоключениях Эйландера? Впрочем, по порядку. Ссылка или продвижение? — Мне будет позволено предложить диалектический подход? — бодро отозвался Ким. — Я не знаю, по правде говоря. У моего канала очень неплохие сенатские обозреватели, но даже их оказывается мало. Потребности зрителей неожиданно возросли, хотя еще полтора года назад это было чуть ли не тупиковой ветвью карьеры. — Не перед выборами, — язвительно заметил Кристиан и внимательно посмотрел на Кима. — Ну да. Хотя если оглянуться назад, лет на двадцать, к примеру, было ведь нечто похожее. Некая неопределенность исходов и очень нестабильный мир в обществе. — И виновники этого были приверженцами все тех же догм, м-да, — мрачно сказал Кристиан. — Ты тоже считаешь, что за беспорядками стоят неосоцы? Кристиан покачал головой. — Я позволю себе воздержаться от столь громких деклараций. Повторю еще раз: приверженцы все тех же догм. Они могут быть одними и теми же. — Он немного помолчал, повертел вилочку. — Бог мой, да либералы во многих вещах до безобразия схожи с классическими социалистами, отчего бы тебе не обвинить их? Лозунги у них все те же. Громкие и, по большому счету, ничего не содержащие. — В политической ориентации бунтовщиков никто не сомневается, — осторожно заметил Ким. — Чушь, — обрезал Кристиан, мрачно глядя на него. — Хотя бы я сомневаюсь. А вот в чем нет — и это, кстати, ты вполне можешь упомянуть со ссылкой на меня — в бурном уголовном прошлом большинства из кротких детишек, бросавшихся камнями, бутылками с зажигательной смесью, и увлеченно поджигавших магазины, деревья и автомобили. Кстати, ты один из немногих, кто снизошел до солдат и полицейских, попавших в больницу, благодаря этим миролюбивым созданиям. — Давай я включу камеру, и ты произнесешь это еще раз, — вскинувшись, предложил Ким. Кристиан закатил глаза и отставил тарелку. Он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. — Брось, это дежурные фразы, их в нашей партии говорят все, кому не лень. Либералы и те подхватывают. Ты действительно отстал от бурной столичной жизни. Уверен, что наверстаешь? Ким пожал плечами. — Я буду стараться, — оптимистично заявил он. — Эйландер — я сам понимаю, что он не самая большая звезда в том шоу. Дело в том, что мне повезло столкнуться с парой незначительных людей, так или иначе пострадавших от него. И это оказалось отличным подспорьем. Для самого полного расследования ни у меня не было достаточно связей и обаяния, — он лукаво улыбнулся, из-под полуприкрытых век наблюдая за Кристианом — тот скептически смотрел на него. — Действительно личные контакты. Боюсь, всему сорок восьмому это расследование оказалось бы не по зубам. Слишком много ответвлений, людей и тонкостей, для этого пришлось бы все резервы задействовать. А сконцентрироваться на чем-то одном, выделить пару областей — это по зубам и мне в том числе. — У тебя хватало возможностей для перелетов по всему миру. Сорок восьмой был исключительно уверен в результатах, — сдержанно улыбнувшись, заметил Кристиан. Ким натянуто улыбнулся. — Не сразу, как ты отлично знаешь, — сквозь зубы процедил он. — Сначала пришлось долго убеждать всех подряд в жизнеспособности именно этой истории, освещенной именно под таким углом. Кстати, что прокуратура вынуждена регулярно общаться с нами, я считаю в том числе и моей заслугой. Кристиан поднял брови, вежливо засмеялся и переплел пальцы на руках. Он принялся изучать ногти, Ким хмыкнул. — Поначалу они очень хотели скрыть это от общественности… — Поначалу — это два с половиной года назад? Год назад? Семь месяцев назад? — мягко перебил его Кристиан. — … и они охотно удерживались бы от контакта с прессой и дальше, — упрямо продолжил Ким. И быстро уточнил: — Семь месяцев назад Эйландер ведь не был обвиняемым? — Его рассматривали в качестве свидетеля. Обвинения, как ты понимаешь. Но в таких случаях слишком велика опасность не удержаться, сделать один-единственный шаг, и ты уже по ту сторону закона. Впрочем, я не интересовался этим так обстоятельно. Это совершенно не входит в мою компетенцию. — Следственная группа рассматривает под микроскопом именно ту сенатскую группу, в которую ты входишь. — Я в курсе, — не без удовлетворения подтвердил Кристиан. — Мы регулярно общаемся с ее представителями, находим друг друга исключительно приятными в общении людьми и взаимно имеем высокое мнение о деловых и личных качествах. — И ты не был осведомлен о некоторых спорных моментах в деятельности представителей генштаба и минобороны? — подобравшись, насторожившись, почти радуясь, осторожно спросил Ким. — В наших сутках, дорогое дитя, — Кристиан самодовольно ухмыльнулся, — не менее восьмидесяти шести с половиной тысяч спорных моментов. — Позволишь процитировать? — спросил Ким. — Брось, — Кристиан поморщился. — Лучше как-нибудь поизящней объясни благодарным зрителям, если они хоть за что-нибудь благодарны, разумеется, что мы допускаем, что в очень многих случаях вынуждены действовать в очень стесненных условиях — предписания, требования, инструкции, интересы самых разных инстанций и так далее. Чтобы облегчить себе жизнь, хотя бы немного, мы исходим из справедливой игры со стороны людей, готовящих нам частные проекты. Вроде министерских. — Даже если речь в них идет на миллиарды? — Особенно если речь в них идет на миллиарды. Впрочем, если я не ошибаюсь, лица, находящиеся в настоящий момент под следствием, твой Пегас Эйландер в том числе, предпочитали заниматься проектами поменьше. Значительно меньше. — Но некоторые из этих проектов так или иначе были связаны с «Нортштедт Холдинг». — Разве? — спросил Кристиан. Ким поежился: в комнате ощутимо похолодало. И Кристиан смотрел на него крайне неприветливо, хотя улыбался вполне фотогенично. — Ну да… — Ким начал приводить проекты министерства обороны и то, как они были связаны с «НХ», и Кристиан снова перебил его. — Милый Ким, ты регулярно повторяешь: «Нортштедт Индастриз», «Нортшедт Финанс», «Нортштедт Инвестмент Банк» и так далее. К холдингу это какое отношение имеет? Вот именно. Почти никакого. Это самостоятельные финансово-экономические единицы — во-первых. Во-вторых, как бы ни приятно было осознавать иное, рынок, с которым сотрудничает то же министерство обороны, куда меньше, чем хочется думать нашим уважаемым оппозиционерам. Количество активных участников, способных разработать и изготовить продукт, необходимый министерству, составляет единицы, даже не десятки, а если мы начнем изучать его на предмет соответствия государственной безопасности, так он сокращается в разы. Естественно, предприятия «НХ», находясь на рынке подчас и в течение почти века, не могут не участвовать в данном соревновании. Это коммерческие предприятия, и их основной задачей является получение прибыли. Или нет? Ким энергично закивал головой. — Так что там о связи с «Нортштедт Холдинг»? — Подозреваю, доверенные лица обладают давними и надежными контактами во многих министерствах, — подумав, ответил Ким. — И что именно делает их более подозрительными, чем, например, связи Чоллосов, Миллеров, Круппов и прочих? Ким внимательно смотрел на него. Он, пожалуй, мог добавить еще пару фамилий, так или иначе всплывавших в расследовании. — Ты ведь был знаком с Эйландером? — Разумеется, — не задумываясь, ответил Кристиан. — Если я не ошибаюсь, Эйландер даже получал приглашения от Эрменгильды. Вполне нормальная практика. Я понимаю, ты продолжаешь заниматься этим делом, несмотря на настоятельное указание руководства заниматься сенатскими делишками за несколько недель до выборов? — И это тоже. — Усмехнулся Ким. — Ты позволишь задать тебе несколько вопросов о деятельности комиссии по закупкам минобороны? И ты совершенно прав, я очень хочу узнать как можно больше о том, что именно и как происходит в твоей фракции за несколько недель до выборов. Кристиан согласно кивнул и взял галстук. Ким установил камеру, попутно спрашивая его, на какие именно вопросы он хотел бы отвечать, что может оказаться преждевременным, неуместным, что угодно. Кристиан был вполне расположен к сотрудничеству, сам принес бутылку с водой и стаканы и даже снизошел до комплимента: Ким-де стал куда более независимым, то ли повзрослел, то ли повидал многое, что и привело к иному, более уравновешенному взгляду на жизнь. — Но прическа у тебя ужасная, — не преминул он заметить. — Не прическа, — осклабился Ким, — ее отсутствие. Никак не доберусь до толкового парикмахера, все стригусь в дискаунтере под боком. — Кристиан изумленно поднял брови и брезгливо поморщился. Ким фыркнул: — Да-да, с роботами. Зато на пути на работу и занимает всего ничего времени. — Удивительно, но твои уши по-прежнему при тебе, — пристально оглядев его, заметил Кристиан. — Слухи о ненадежности этой технологии сильно преувеличены, — отмахнулся Ким, усаживаясь. — В любом случае, в камере я буду появляться спорадически, весь фокус будет на тебе. Позволишь показать первые кадры? Картинка в норме? Они продолжили разговор: о фракции федералистов в сенате, проблемах, с которыми она сталкивается в преддверии выборов и с учетом крайне нестабильного рейтинга, о других партиях и их представителях что в сенате, что в локальных органах самоуправления. Об армии и том, как она показала себя в последнее время. О предстоящих выборах: это была, бесспорно, самая важная тема изо всех. Кристиан охотно признавал, что обрушившийся пару месяцев назад рейтинг был вполне заслуженным, но выводы были сделаны, а по здравом размышлении, немного времени спустя, так и ситуация представлялась куда менее драматичной. Он смотрел в будущее с оптимизмом, и его в этом поддерживали все. Ким был счастлив, когда он начал сплетничать об однопартийцах — иначе это не обозвать. Тот собирался жениться, тот, напротив, жаловался, что слишком много времени проводит вне дома, питается просто ужасно и вынужден каждые две недели обновлять гардероб, потому что не помещается в старый. Это Ким ни за какие серебренники не пустит в эфир, и они оба это знали, но Кристиан щедро предоставлял ему информацию, которую вполне можно было использовать в качестве обмена с другими журналистами. Когда заговорили о вспышках недовольств на юге и в крупных городах на севере и северо-востоке Европы, Кристиан заговорил жестко и обличающе; Ким поневоле удивился, откуда у него, сутки за сутками проводившего на работе, время для занятий с репетитором по актерскому мастерству. Кроме этого, Кристиан позволял себе не самые лестные слова в адрес Куравчика — но в этом не было ничего неожиданного, недовольство им что внутри партии, что со стороны избирателей оставалось стабильно высоким. И, разумеется, желчные и жесткие слова в адрес тех псевдо-революционеров, не гнушавшихся прикрываться неправильно интерпретированными учениями социалистов и неосоциалистов, искажавших их до неузнаваемости и устраивавших беспорядки просто потому, что их развлекало именно такое развитие событий. — Они отказываются от диалога, в принципе не способны на конструктивное сотрудничество, — ожесточенно говорил Кристиан, — попытки к нему с нашей стороны наталкиваются на высокомерие и безразличие. Это — ярчайший индикатор того, что огромная территория, населенная полумиллиардом людей самых разных национальностей, убеждений и взглядов, окажется подведенной к обрыву. — Вы уверены, что по другую сторону, эм, ширмы? Плаката? Маски? Не могут оказаться силы, люди, готовые к тому, чтобы продолжить развитие общества в мирном, цивилизованном направлении? — До сих пор у меня не было ни одной причины заметить интерес этих сил именно к этому, — сурово отвечал Кристиан. Было глубоко за полночь; Ким просматривал запись интервью, Кристиан наблюдал, держа в руке стакан с бренди. — Неплохо получилось, — признал Ким. Кристиан промолчал. — Кстати, об Урслере. Известно о нем что-нибудь существенное? — полюбопытствовал Ким. — Ведется работа, собираются и уточняются сведения, бла-бла, — лениво отозвался Кристиан. — И почему бы тебе не подосаждать тем, кто занимается этим напрямую? До меня сведения доходят из третьих рук и значительно обработанные. — Компетентные источники предпочитают хранить загадочное молчание. Невозможно даже понять, то ли они разнюхали что-нибудь и молчат, чтобы не спугнуть, то ли они ничего не разнюхали и молчат, потому что стыдно. — Так чего ты хочешь от меня? — Чтобы ты намекнул, что именно из этого. Если они хоть что-то знают, я подосаждаю им, а иначе лучше у тебя еще одно интервью возьму, — вкрадчиво произнес Ким. В ответ Кристиан только усмехнулся. Репортаж и интервью были одобрены, их выложили на сайте канала, правда, не на главной странице. Ким не удивился, но был уязвлен. Собственно, какой интерес вызывают подобные сюжеты, становилось очевидно уже по количеству просмотров: невпечатляющем, прямо сказать. Ким недовольно ворчал в компании приятелей, что осторожность руководства приведет к тому, что канал перестанет интересовать всех и вся, за исключением, разве что, поисковых и новостных искинов. Такое настроение не было чем-то новым, и во время подобных встреч хотя бы один из старших коллег говорил, что начальство всегда было таким, его нужно непрестанно дергать, чтобы оно отваживалось на нечто радикальное. С другой стороны, непременно замечали в ответ, в подобной стабильности есть своя прелесть. Ким злился, пытался продолжать информацию о расследовании против Эйландера и других, но это было тем сложней, чем дальше он от них находился. Однажды ему позвонили. Дело было в три с небольшим часа ночи, Ким подумал было сбросить звонок, тем более он поступил от анонимного пользователя, но решил ответить. Сразу же звонок прекратился, и Ким неоуменно смотрел на экран. Он подумал было связаться с работниками службы безопасности канала, чтобы установить, кто именно развлекался подобным образом, но передумал, когда ему пришло сообщение на нидерландском языке: «хочешь поболтать с Б У? Через три дня». Киприан ответил на встревоженный вопрос Кима: — Зашевелились, наконец. Долго к тебе присматривались. Ким растерянно смотрел на темный экран: ни он, ни Киприан не включали видео. — Могу сказать, чтобы оставили тебя в покое, — равнодушно предложил Киприан, когда пауза затянулась. — Не нужно, — негодующе отозвался Ким. Через три дня он сидел в самолете в Тирану. И он подозревал, что его путешествие только начинается там.