Почти не сумасшедший человек

Изображение на экране было неплохим, но угол, с которого камера снимала происходившие, отвратительным. Невозможно было разглядеть, что именно происходит в комнате, и микрофон тоже не справлялся — то ли расстояние, то ли какие-то уловки, на которые Саул был горазд. Эрменгильда в задумчивости пригубила вина, следя за ними — можно было рискнуть и установить аппаратуру получше, но шанс, что верный пес Саула определит без особых затруднений, что именно она развлекалась, был куда выше — и на благодушие Саула в таком случае рассчитывать не приходилось. Оставалось ограничиваться съемками средней паршивости, благо для того, чтобы оставаться в курсе, что именно происходило, и этого доставало. Кристиан, по своей доброй привычке, был близок к истерике, жаловался на всех и вся, начиная с самой верхушки, Саул, по своей, разыгрывал заботливого старшего брата, и разговор шел исключительно о том, как дотянуть до выборов. Даже это было интересно: с одной стороны, Саул действительно вложил немало времени, средств и усилий, чтобы партия, членом которой, и все более важным — что особенно развлекало Эрменгильду — был Кристиан; с другой, Саул не мог не понимать — должен был, это было очевидно любому, мало-мальски следящему за политикой человеку (и других нынче просто не осталось), что рассчитывать на успех в нынешних обстоятельствах просто бессмысленно. Этому причиной была не только отчаянная, патологическая неспособность федералистов противопоставить что бы то ни было движению — скорее даже движениям протеста, уникальная невыразительность кандидата от нее, особенно заметная на фоне страстной, не стеснявшейся громких слов и обвинений Летиции Плакке, к примеру, на фоне надменного, занимающегося морализмом при каждом удобном случае Ольшевского. Даже в сравнении с Урслером и несколькими другими представителями протестного движения, неопрятными, нелощеными типами, говорившими сбивчиво и срывавшимися то в пафос, то в жаргонизмы, федералисты во главе с Куравчиком смотрелись неказисто. Соцопросы показывали, что у них сохранялся определенный круг сторонников, но точно так же благодаря им становилось очевидно, что этот круг не очень заметно, но вполне устойчиво сокращался. Эрменгильда была уверена, что Саул не намерен цепляться за федералистов до конца — черт бы с ними, деньгами, которые он уже вложил в кампанию: венчурное предприятие, то ли выгорит, то ли нет, иногда приходилось смиряться с десятками миллионов потерь. Она не сомневалась и еще в одном: Саул до последнего будет сражаться за Кристиана. Это не всегда было данностью: очень долго, после появления мачехи, а особенно после его рождения Саул был зол и оскорблен на весь свет, на родителей, на мачеху, и Кристиан оказывался первоочередным объектом его раздражения. Это изменилось — глупо было бы пестовать детские-юношеские обиды, и одно время Эрменгильда чувствовала, как трон под ее задницей зашатался, уже была готова к тому, чтобы защищать его руками, ногами, зубами и когтями, но, к ее счастью, все закончилось относительно мирно. Саул не намерен был отказываться от нее, не собирался выпускать из челюстей Кристиана, и, по большому счету, оказалось возможным сосуществовать им троим. Вполне мирно, без особых травм. Поддерживать друг друга, заботиться, опекать, если необходимо, не сомневаясь при этом, что ответ будет недостаточно приемлемым. Не ревновать — особо. Не бояться за свое положение в семье, влияние и прочее. Это не значило, что Эрменгильда не ревновала их, — еще как. У них оставались тайны, ей не доверяемые. Не во все тонкости своих жизней они посвящали ее, и не все ее попытки добиться полной открытости принимались добродушно. Кристиан обижался так, как мог только он: молчал неделями, игнорировал все семейные сборища, очень ловко находил дела как можно дальше от них — от нее; Саул наверняка не обращал внимания на выразительные обиды Кристиана, ему ничего не стоило свалиться как снег на голову, чтобы истребовать своего. С ним было куда сложнее, если он решал, что Эрменгильда посягает на его свободу, его первостепенное право принимать решения и распоряжаться собой и другими, и не всегда он высказывал это мирно. Настаивать значило рисковать собственной безопасностью, собственным привилегированным положением в его жизни, а с этим она расставаться не желала ни за какие сокровища. Эрменгильда не сомневалась, что вялотекущие, по большому счету отношения Саула и Кристиана будут продолжаться бесконечно: из них троих никто не был способен на иные отношения, связаться с посторонним, и, если подумать, ее это устраивало. Достаточно было представить, что Саул вводит в дом некую женщину, садит ее по левую руку от себя и дает указания всем и вся слушаться ее, как его самого. Это было почти невозможно: Саул не был замечен в достаточном внимании к женщинам, предпочитал мужчин, но брак для людей их положения всегда считался и наверняка долго еще будет рассматриваться как чуть ли не единственно надежное подтверждение социальной ответственности, респектабельности, основательности, так что иногда он вполне серьезно приценивался к вакантным невестам — к отчаянному облегчению Эрменгильды, не настолько внимательно, чтобы решиться на следующий шаг. Достаточно было представить, что Кристиан сбежит от вечной суеты, в которую его забрасывали то собственные страхи и демоны, то решения, принимаемые за него сначала отцом, а затем Саулом, и в качестве цели своего бегства выберет отчаянную глушь, вроде малообитаемого островка на юг от Австралии или поблизости от мыса Горн. Главное, чтобы отказаться как можно дальше от общества, являвшегося существенной, неотъемлемой частью его жизни и чьим значительным членом он оставался, как бы ни пытался уверить себя в обратном. Такой мысли хватало, чтобы ощутить рядом зияющую пустоту. Саул отстранился от Кристиана, заглянул ему в лицо, сказал что-то успокаивающее (тот судорожно вздохнул и обмяк, опустился на кресло и вытянул ноги), по своей привычке начал шагать по комнате. Типичная его привычка, которую он контролировал в большинстве случаев. Сунув в руки в карманы, говоря в такт шагам, иногда взмахивая рукой, словно отсекая мысли друг от друга, он ходил от окна к креслу, в котором полулежал, вытянувшись, Кристиан, замирал, спрашивал его, и снова говорил, снова шагал. У него было достаточно возможностей разнюхать что угодно о ком угодно, его верный пес не просто так получал очень внушительные деньги, и сведения, добываемые Киприаном, изрядно помогали в принятии самых невероятных решений. По сути, Саул не собирался делать ничего, что бы не делал раньше. Эрменгильда налила себе еще шампанского, изучила в зеркале кожу на лице, прислушиваясь к тому, что он говорил Кристиану. Очевидно, ни один из них не питал особых иллюзий в отношении предвыборной кампании, но сдаваться не собирался тем более. Кристиан, беспрерывно варившийся с этом супе, ожидаемо был полон самых мрачных мыслей и готов делиться ими что с Саулом, что с Эрменгильдой. Саул, в свою очередь, видел ситуацию по-иному, потому что, очевидно, знался не почти исключительно с политиками, а со многими другими — чиновниками, представителей компаний и корпораций, не только в Европе, но и по всему миру. Эрменгильду немного развлекало почти детское отчаяние Кристиана и решительность, с которой он явился за утешением именно к ним. Ее развлекала и та целеустремленность, с которой восстал против нее Саул. Он был слишком оптимистичен, на ее взгляд; с другой стороны, ему нужен был дееспособный и способный реагировать на ситуацию и не в последнюю очередь предугадывать ее Кристиан. Что Саул разберется с Матиасом Куравчиком, оказавшимся всеобщим разочарованием, Эрменгильда не сомневалась и готовилась всячески способствовать этому. Точно так же она была уверена, что от Кристиана в сложившемся положении мало чего зависит — не того калибра человек, но если направлять его, то есть неплохой шанс продержаться до завершения нынешнего фарса. Возможно даже, с федералистами у власти. Правда, скорее всего, без Кристиана, но об этом Эрменгильда предпочитала помалкивать. Куда больше, чем все эти тонкости, ее интересовало, зачем именно Кристиан явился сюда, на что рассчитывал. Не только на утешение, что Эрменгильдино, что Саула. Едва ли и Саул решит предпочесть его компанию Эрменгильде, кажется, сама возможность ее дурного настроения испугала его. На интимные поползновения с его стороны не походило, Кристиана куда больше занимали его собственные страхи, и пытаться избавиться от них столь незамысловатым способом не в его натуре. Эрменгильда снова села на софу, положила ногу на ногу, задумчиво покачала ей, сосредоточенно изучила носок туфли. Саул сел на подлокотник, склонился к Кристиану — наверняка убеждал его, обращаясь не к разуму, не без издевки подумала Эрменгильда: тоже очень характерная его особенность. «Сделай это ради меня», «потерпи ради меня», «ты замечательный», «ты удивительная», произнесенное мягким, воркующим голосом, и ради него можно пойти на любое преступление. При этом меньше всего приходилось сомневаться в его искренности, но верить в нее мог только глупец из глупцов. Саул переместился на кресло рядом с Кристианом, подпер голову, внимательно слушая, что тот говорит ему. Кристиан оставался верен себе: возносил руки, хватался за волосы, наклонялся вперед, жалуясь, закатывал глаза и прятал лицо в ладонях. В нем определенно присутствовал актерский талант, и немалый, и Кристиан относился к нему вполне серьезно — профессия обязывает. Едва ли эти уловки действовали на Саула, но из милости он позволял Кристиану наслаждаться своими способностями. И Эрменгильде становилось все более любопытно: он не видел, не мог не осознавать, что все легально действующие партии находятся в исключительно сложной ситуации, речь действительно идет о сохранении существующего строя, но при этом говорил именно о том, чтобы продолжать делать то, что сейчас. Это было очень, крайне любопытно. Иногда в их разговоре проскальзывали имена, заставлявшие Эрменгильду удивленно приподнимать брови. Она считала, что с той и той персоной что Саул враждует, что Кристиан демонстративно не здоровается, а оказывается, и она вовлечена. Ее, впрочем, успокаивало, что они оба находились рядом друг с другом, но недостаточно, чтобы в каждый момент времени иметь возможность коснуться друг друга. Едва ли и Саул сойдет с ума настолько, чтобы развлекать Кристиана и дальше. Это была бы не самая дрянная терапия, подумала Эрменгильда, криво усмехаясь: Кристиану по вкусу, вдохновит самого безнадежного, утешит страдальца, успокоит истеричного. Саул бывает щедр, когда ему нужно, а ему наверняка необходим успокоившийся Кристиан. Едва ли, правда, Кристиан сошел с ума настолько, чтобы возжелать этого в их доме, это место было населено далеко не приятными для него воспоминаниями, связанными как раз с Саулом. Едва ли и Саул пойдет на такую крайность — по их с Эрменгильдой негласному уговору некоторые вещи остаются недопустимыми. Не с ней под одной крышей — и пока он неукоснительно следовал этому. На экране Саул опустился на корточки перед Кристианом, взял его руки в свои, потерся подбородком о ладонь, заглядывая ему в лицо. Что он говорил, было не расслышать; Эрменгильда со всей силы сжала руки в кулаки и заскрежетала зубами, когда ногти впились в ладони. Если бы хотя было слышно, что именно Саул втирал ему — но любые попытки подстроить громкость, да хотя бы воспользоваться алгоритмами распознавания не давали особых результатов; можно было только предполагать, стараясь не наделять слишком большим значением жесты Саула: он был ласков, даже нежен, заботлив до тошноты, ни на секунду не отпускал от себя Кристиана, прикасался к нему так или иначе. Отличная тактика, чтобы отвлечь и вдохновить его, замечательный способ окончательно испортить Эрменгильде настроение. Они вышли из кабинета; если не спешить, возможно, заглянув по пути в кухню, путь должен занять несколько минут. Эрменгильда нашла какую-то оперу Вивальди, устроилась на софе поудобнее и начала ждать. Прошло жалких двенадцать минут, когда Саул пришел. Она повернула к нему голову, неторопливо поднесла ко рту бокал, отпила. Саул замер в паре метров от дивана, сунув руки в карманы, мрачно глядя на экран на стене, затем пошел к бару. Эрменгильда пристально следила за ним, изучая, чтобы определить, есть ли, остались ли на нем следы преступлений, или это ее болезненная фантазия и ничего больше. Брюки казались в порядке, рубашка застегнута на те же пуговицы, что в кабинете, на лице никаких следов блудодейств, волосы взъерошены — очевидно, пока Саул дошел от комнаты Кристиана до ее спальни, не раз в отчаянии хватался за волосы. Эрменгильда отпила вина и негромко произнесла, обращаясь к спине Саула: — Я, признаться, уже хотела потребовать, чтобы Маркус обеспечил мне какого-нибудь добра молодца, чтобы не чувствоват себя полностью забытой и заброшенной. Саул повернулся было к ней, но промолчал. Он стоял, дожидаясь, пока будет готов кофе, и, если Эрменгильда была права, скрежетал зубами. Едва ли из-за замечания Эрменгильды — для этого у него слишком толстая кожа, чтобы заставить его ревновать, необходимо было нечто куда более существенное, чем примитивное замечание. И едва ли его дурное настроение испортилось еще больше — и при этом Саул не спешил делиться с Эрменгильдой содержанием разговора. Едва ли она упустила нечто существенное; едва ли ей следовало рассчитывать, что Саул немедленно вывалит на ее голову все подробности, но она ждала, что он поделится с ней хотя бы своими соображениями. — Боюсь, самым ранним утром мне придется вновь оставить тебя наедине с нашим огромным и пустым домом и истериками Кристиана, — глухо сказал Саул, глядя на экран. Эрменгильда подняла брови в притворном удивлении: мало того, что он терпел Вивальди, пусть и слегка модернизированного, так и был неожиданно куртуазен. — Где именно должен произойти очередной финансовый коллапс? — флегматично полюбопытствовала она, переводя взгляд на экран. — Никакого коллапса, пока, по крайней мере, — пробормотал Саул, изучая чашку, затем залпом выпил кофе, поставил чашку рядом с кофе-машиной, скинул пиджак и подошел к софе, на которой расположилась Эрменгидьда. Она неторопливо повернулась к нему, перекрестила ноги, чуть сползла вниз, медленно отпила вина. — Супермен снова спасает мир, — промурлыкала она. — Все в соответствии с графиком. Саул навис над ней, упираясь рукой в спинку рядом с плечом Эрменгильды. — Нам бы свои задницы вовремя унести, милая, — тихо произнес он. Эрменгильда поежилась, нахмурилась. — Дорогой, все до такой степени отвратительно? Помнится мне, тебе пришло не менее сорока предложений со всего мира воспользоваться гостеприимством. От Чили до Тайваня. В лучших домах, от выдающихся людей. И сразу же обеспечить себе неплохой доход. Откуда такое самоубийственное благородство? Саул медленно провел ладонью по ее подбородку. Эрменгильда затаила дыхание: не от наслаждения — страха. Что-то в нем клокотало, проявляясь в угрожающе блестевших глазах, в гневном румянце, складке на лбу, губах, сжатых плотно, до белизны вокруг рта. То ли это было связано с неожиданной строптивостью Кристиана, то ли на пути сюда Саул получил некие сообщения, которые и ввели его в бешенство. — Отправишься готовить нам гнездышко? — ласково спросил у нее Саул. — Или одна? Или с кем-нибудь, кого найдет тебе Маркус? Эрменгильда приоткрыла рот: она была уверена, что он пропустил ее замечание мимо ушей. Но нет, он решил воспользоваться им, чтобы уязвить ее, самую малость, но ощутимо. Это все-таки могло стать отличным поводом для самых неожиданных с его стороны поступков. — Как прикажешь, милый. Возможно, с Кристианом. Малышу так не хватает материнской фигуры, и я с огромным удовольствием ее ему обеспечу, — негромко отозвалась она, стараясь звучать уравновешенно — и двусмысленно. Если Саул одержим неопределенными пока для Эрменгильды проблемами, он с легкостью может проигнорировать ее замечание. Если зол на Кристиана — взорвется. Саул бережно убрал волосы с ее лица. Его пальцы были неожиданно нежными — и угрожающим жест. Эрменгильда не мигая следила за ним, он — не спускал с нее глаз, словно не мог определиться, перегрызать ей яремную вену или раздавить череп. Ситуация становилась все более многообещающей, сколько бы у него ни оставалось времени до вылета или черт знает до чего, что Саул решил, идя сюда, у него определенно найдется час на Эрменгильду. Ее грудь сдавило предвкушение, по телу пробежалась легкая волна возбуждения. Эрменгильда рефлекторно сжала бедра, чуть заметно улыбнулась Саулу. — Ты и материнство, — тихо ответил Саул. — В одной фразе. Большей самонадеянности, большего самолюбования от тебя мне слышать не доводилось. Да еще Кристиану, бог мой. Эрменгильда, я пока еще не нищий, чтобы ты грела себе местечко рядом с ним. Эрменгильда скривилась. — Неужели мне стоит бояться этого? Неужели твое дурное настроение основано на такой милой мелочи, как банкротство? — Чушь! — рявкнул Саул и выпрямился. — Какое банкротство, что ты несешь! Ты ведь наверняка сунула свой нос в отчеты, черт побери, там нет красных цифр и долго не будет! Эрменгильда ухватила его за пояс брюк и потянула к себе. — В таком случае отчего дурное настроение? Наш милый послушный мальчик оказался куда более неуправляемым, чем ты мог допустить? — Наш милый послушный мальчик был и остается половой тряпкой, от которой глупо ждать подвигов, — процедил Саул, гладя Эрменгильду по руке. — Как оказывается, обеспечить победу на выборах — дело плевое, заставить его держаться в рамках всю легислатуру после — вот где проблема. — Какое глубокомысленное замечание, — ухмыльнулась Эрменгильда. — Ты только сейчас это понял? Наш мальчик способен действовать только наперекор, либо когда его толкают в спину. Все время, Саул. Не его маменька, эта самовлюбленная дрянь, так ты, или я, или кто угодно еще. Он так хорошо себя чувствовал, изображая нервного, страдающего, но самоотверженного представителя народа, и это так хорошо смотрелось на экране, эта его испарина, напряженный взгляд, суровая складка губ, по нему текло столько журналисток, просто не передать, но что будет, когда игры в верность демократическим идеалам закончатся и придется разгребать все дерьмо, которое достанется ему и этому куску мяса, этому ничтожеству Куравчику, который пустил на самотек эту кампанию, интересы партии и все остальное? Как ты собираешься заставить их? Саул оторвал от себя ее руку и пошел к кофе-машине. — Или даже это перестало быть твоей самой отчаянной головной болью? — вкрадчиво поинтересовалась она. Саул процедил: «Эспрессо, двойной», — и отвернулся к окну. — Или ты боишься, что на нашего мальчика предъявил права какой-то аферист? — чуть громче, чтобы ее слова не заглушила работающая машина, продолжила Эрменгильда. Он резко повернулся к ней. Эрменгильда торжествующе ухмылялась, глядя на него. — Уж не собрался ли наш мальчик вычеркнуть нас из своей жизни? Ах, это будет таким ударом по твоему самолюбию, милый. Саул подчеркнуто медленно взял чашку, поднял ее к лицу и неспешно вдохнул аромат кофе. По его губам скользнула змеиная улыбка. — Дорогая, тебе напомнить, на каких основаниях функционирует «НХ»? — спросил он, не поворачиваясь к Эрменгильде. — Как именно действует фонд имени нашего драгоценного родителя и его не менее драгоценной супруги? Сколько процентов этого фонда принадлежит нам с тобой и сколько Кристиану? А теперь пораскинь своими куцыми мозгами и ответь сама себе на вопрос: можем ли мы допустить появление в жизни нашего мальчика какого-то афериста? — Я помню, — прошипела Эрменгильда, поднимаясь с софы. — Я отлично помню и то, как папенька упивался собственной предусмотрительностью, и взгляд этой твари. И лица этих гребаных нотариусов я тоже помню. Такое не забудешь. Ах, бедный мальчик, на чьи плечи свалилась такая ноша, и благородный его брат, готовый подставить свои плечи и облегчить ношу. — Она положила руки Саулу на плечи и прижалась к нему. — Смелый и бескорыстный старший брат, сражающийся со всем миром за наследство младшенького, как щедро, как удивительно благородно с твоей стороны. — Пальцы Эрменгильды скользнули по его шее, царапнули кожу под воротником; она прижалась лбом к его плечу. — И кто-то обещал мне, клялся небом, что сделает все возможное, чтобы вернуть то, что принадлежало нам по праву. И теперь, когда наш мальчик превращается в истеричную бабу, когда ему самое место в очень закрытой клинике, где твое обещание? Саул неторопливо пил кофе, глядя сквозь окно в темноту. Едва ли он видел что-то, вряд ли мог разглядеть; его не интересовало их отражение в окне, и даже кофе был возможностью перестроиться и ответить Эрменгильде — так, чтобы она не осмелилась больше заводить эту тему. Она была права: поначалу Саул действительно горел желанием отомстить отцу и Кристиану, после многих маневров заполучив все, что так или иначе принадлежало холдингу, в свою личную собственность — и Эрменгильды, потому что она в любом случае играла бы в этом не последнюю роль. Но Кристиан нуждался в них — или Саул нуждался в том, чтобы держать в своей власти Кристиана, Эрменгильда не могла определить с достаточной достоверностью. Постепенно, когда Саул полностью утвердил контроль над «НХ», а попутно и над Кристианом, можно было не бояться за свое будущее в «НХ». Его намерение занимать Кристиана чем угодно, но как можно дальше от холдинга было, по мнению Эрменгильды, очень неплохой идеей, которая, тем не менее, требовала постоянного внимания. — Гильда, милая, — протянул Саул. — Кажется ли мне, или твои интонации звучат, как бы это… обличительно? Уж не обвиняешь ли ты меня в чем-то? Она повернула к себе его лицо. — Какая неимоверная чуткость, какая удивительная внимательность к моим артикуляционным талантам, — усмехнулась она. — Надеюсь, Кристиан будет и дальше ревностно выполнять твои мельчайшие пожелания? Иначе, если он вдруг воспротивится и возжелает самостоятельности, нам будет очень сложно сохранять лицо. В отсутствие «НХ» за спиной это, скорее всего, окажется непосильной задачей. Саул отставил чашку и рывком ухватил ее волосы и оттянул голову назад. Эрменгильда выдохнула от неожиданности, попыталась воспротивиться; Саул намотал ее волосы на кулак и дернул. — А так это проще? Пока еще нет нужды бояться за внезапную жажду ничьей самостоятельности. М, дорогая? Эрменгильда взмахнула руками и вцепилась в его предплечья, чтобы не упасть и не остаться совсем без волос. Впрочем, она подозревала, что уже лишилась доброй их половины. — Отпусти, — зашипела она, изгибаясь. Саул тянул ее назад, затем резко вздернул и прижал к себе. — Гильда, сокровище, золотко, милая, — заворковал он, — откуда в тебе столько желчности? Может, есть смысл поговорить с твоим диетологом, чтобы оно подобрал тебе что-нибудь этакое, без горечи? Или твоя внезапная агрессия против нашего милого, растерянного, сбитого с толку братишки вызвана чем-то другим? Он не отпускал ее волосы; Эрменгильда не сомневалась, что если посмеет применить нечто подобное к нему, то Саул вполне может ударить ее. Она осторожно улыбнулась, вкрадчиво произнесла: — Дорогой, твое самолюбие несколько болезненно, тебе не кажется? Неожиданно для тебя. Неужели адвокаты Кристиана что-то там предпринимают? — Нечто предпринимают наши адвокаты. И не только они, но тебе нет нужды волноваться об этом, все под контролем, — ласково ответил Саул, проведя ладонью по ее лицу. Эрменгильда издевательски засмеялась. — Вот это меня и беспокоит. Сейчас заявлять, что все под контролем, не может никто, ни один вшивый полицейский, ни один толстобрюхий клерк в каком-нибудь захудалом муниципалитете. Саул кивнул, медленно прикрыв глаза, касаясь губами ее шеи, вдыхая ее аромат. Эрменгильда выдохнула и спросила: — Ты не хочешь отпустить мои волосы? Саул покачал головой и толкнул ее к кровати. Эрменгильда упала на нее, поднялась на локтях, Саул начал снимать пиджак, рубашку, задумчиво глядя на нее.Она отползла назад и положила под голову подушку, Саул навис над ней. — Так говоришь, Маркус заказывает тебе мужчин? — вкрадчиво поинтересовался он. — Ох не за то он получает деньги. Эрменгильда раздвинула ноги. — Хочешь заработать немного? — спросила она. Саул засмеялся и покачал головой, гладя ее бедро. — Хочешь заплатить мне? — Только если это отразится на качестве услуги, — надменно ответила Эрменгильда, откидывая назад голову. — Но для этого ты должен предложить мне нечто невероятное. Саул неторопливо поднял ее сорочку. — Попробуем проверить, — мурлыкнул он, наклоняясь к ее паху. Она подняла голову, затем выдохнула и, закрыв глаза, снова уронила ее на подушку. Спустя немного времени Саул лежал на спине, Эрменгильда сидела, оседлав его, и слушала. Он собирался лететь в Дели во имя очередной попытки добиться сотрудничества в Индии, лениво подсчитывая при этом, во сколько обойдется ему это удовольствие. — Четыре года, Саул. Китайцы оказываются менее твердолобыми, чем они, — заметила Эрменгильда. — И ведущая по населению страна. Четвертая в мире экономика. Связи по всему южному полушарию, концессии в Экваториальной Африке. То, на что здесь смотрят неодобрительно, там делают если не все, так почти многие. Нам нужно сырье, а прямые пути оказываются этически сомнительными. — Саул Нортштедт, говорящий об этике, — усмехнулась Эрменгильда, гладя его по груди. — Если не уточнять коннотации, то звучит глупо, согласен, — хмыкнув, признал Саул. — Кстати, следи за нашим благородным мальчиком, он все о той же промышленной этике будет говорить в сенате. — Он делает это каждые две недели. Хорошо, что его образования хватает хотя бы на это. Я поговорю с Этилией, она курирует всех этих Голубых, Зеленых, Радужных ангелов. В «Голубом ангеле» сменилось руководство, ты знаешь? — Он нахмурился, пожал плечами, Эрменгильда продолжила: — Ирония мироздания. Три из семи членов попечительского совета обвиняются во взяточничестве, причем получали взятки от промышленных кланов из Южной Азии, чтобы с минимальными пошлинами ввозить древесину. Эти ученые, разрабатывающие все более точные спектрографы. Смогли установить, что древесина не соответствует сертификатам, что район, в котором была произведена, не подлежал промышленным вырубкам, а сертификат о законном и экологически безопасном производстве древесины прилагается, как раз от «Голубого ангела». От него мало что зависит, но иметь его куда приятней, чем не иметь. Было, по крайней мере. Возможно, новые директора будут немного осмотрительней. Она должна их знать. — Какая опасная штука эта ваша общественная деятельность, — усмехнулся Саул, заправляя ей волосы за ухо. — И, кстати, как ее кураторские отношения с «Голубым ангелом» соотносятся с ее личным джетом? Ты-то хотя бы на рейсовых самолетах летаешь. Эрменгильда поморщилась. — И твои помощники очень удачно пригоняют к твоим рейсам журналистов, — развеселился Саул. На ее лице проявилась брезгливая гримаса. Эрменгильда отстранилась от него. — И каждый раз приходится платить этим шавкам, — бросила она, поднимаясь. Саул обхватил ее за бедра и удержал. Она хлопнула его по руке: — Я всего лишь хочу вина. Будешь? Саул покачал головой и лег на бок, наблюдая за ней. Эрменгильда взъерошила волосы, посмотрела на их кончики, помассировала кожу головы, взяла бутылку, изучила этикетку. — Сделай мне кофе, — попросил он. Она посмотрела на него через плечо. — Если ты расскажешь мне, что именно так обеспокоило тебя в Кристиане, — мягко произнесла она. — Кроме того, что он не знает, как выстоять выборы? — Саул пожал плечами. — А у меня отчего-то сложилось впечатление, что он там едва ли не единственный, кто хоть что-то делает для этого. — Есть еще та старая грымза, — заметила она. Саул поднял брови. — Макдермонн? — Покачав головой, он задумчиво ответил: — Она всего лишь курирует юридическую службу. Бог мой, Гильда, они собрали в одной группе специалистов высшей квалификации в узкоспециальных областях и поставили над ними одного педантичного исполнителя и одного безответственного говоруна. — Куравчик делает то, что от него требуется, — Эрменгильда подхватила чашку и бокал и пошла к кровати. Саул приподнялся, чтобы взять кофе; Эрменгильда села рядом с ним и оперлась о него, Саул погладил ее плечо и дотронулся до губ. — Он ведь и дальше будет делать то, что от него требуется? — Мы работаем над этим, — официально улыбнулся Саул. — Ты можешь работать над исполнительностью Кристиана, Куравчик пополняет мошну совсем не за твой счет, — заметила она. — Я примерно это и сказал, — оскалился Саул, не желая оскорбляться. Эрменгильда пожала плечом. — Ваше право. — Их рейтинг катится в задницу. Есть возможность немного поднять его? Она усмехнулась. — Для начала нужно сделать что-то с вечным нежеланием Куравчика светить своей мордой на ведущих каналах. И его баба могла бы немного больше внимания уделять социальным вопросам. Не знаю, кто именно этим займется, но, Саул, голосуют не за гребаную программу федералистов… между нами, редкой убогости опус, неолибералы и то отнеслись к своей камасутре ответственней. Хотя она в любом случае никому не интересна. Голосуют все еще за людей. Парламентская у нас республика, не парламентская, партийная система или нет — важны люди, ее возглавляющие. А именно эти физиономии видны на экранах хорошо если в хронике. — Она задумчиво отпила вина. — Их безопасность обеспечивать все сложнее, — рассеянно водя пальцем по кромке чашки, глядя на нее, произнес Саул. — Он из полиции, кажется, — сухо напомнила Эрменгильда. — Для него в этом нет ничего нового. Еще раз напомню. Кристиан, этот слюнтяй побывал в полусотне передряг и даже остался дееспособным. — Что удивляет меня самого. Эрменгильда повернулась к нему, заинтересованная интонацией. Саул пребывал в созерцательном, меланхоличном настроении, и если бы он вдруг начал цитировать кого-нибудь из романтиков, любивших оды страданиям и смерти. Эрменгильда не особо удивилась бы. Она поднесла бокал к губам, но не спешила делать глоток. — Ты ведь не сомневаешься в том, что он сохранит дееспособность? — спросила она. Саул потянул бокал к себе и отпил из него. — Да плевать бы, — негромко ответил он. — Такой вариант даже удобней. Эрменгильда пожала плечами: с этим трудно было поспорить. Кристиан пришел в столовую — и застыл, удивленный: Эрменгильда поправляла цветы в вазе. — Они ведь не имеют ничего общего с бриллиантами, — воскликнул он. — И тебя не оскорбляет необходимость прикасаться к ним? — Было неосмотрительной мещанской выходкой с моей стороны, — высокомерно ответила Эрменгильда. — Жаль, что ты так близко подобрался к моим самым унизительным тайнам. Она чуть повернула вазу, поморщилась и вернула ее в исходное положение, затем подошла к Кристиану. — Я счастлива, что ты полон любви ко всему свету и твоей скудоумной сестре, — сказала она, касаясь губами его щеки в приветственном поцелуе. — Выглядишь дерьмово. Такая живописно дряблая кожа. И побриться мог бы лучше. Маркус может вызвать цирюльника, если у тебя с координацией проблемы. Кристиан неожиданно радостно улыбнулся. — Я думал, ты терзаешься от отчаяния. Биржевые индексы летят в тартарары, рейсы отменяются, бутики закрываются после актов вандализма, благотворительные балы освистывают на всех каналах, премьеры случаются только в захолустных театриках, и остается только страдать в заточении. — Биржевые индексы интересуют в первую очередь Саула, а он пребывает в оптимистичном настроении на этот счет. Я никуда не собираюсь убираться отсюда, а тем более на самолете, в ближайшие недели здесь должно быть очень интересно, включая, дорогой, и благотворительные балы, за право попасть на которые те же свистуны со всех каналах дерутся на штативах от камер. Бутики меня не интересовали никогда, я предпочитаю каталоги либо ателье. Насчет премьер ты отвратительно информирован. Кстати, составишь компанию в среду? Ничего особенного, но вполне живенькая вещичка. Режиссер обещал голые мужские ягодицы на спектакле и пиво вместо шампанского на премьерной вечеринке. Она сложила руки на столе перед собой и сдержанно ухмыльнулась. Кристиан смотрел на нее и улыбался. — Ты должна была возглавить наш штаб. А еще лучше генштаб. А еще лучше — министерство обороны. Мы посылали бы тебя на переговоры с протестантами, и ты бы раскатывала их по поверхности тонким слоем, улыбаясь вот так учтиво. Эрменгильда закатила глаза. — Помилуй, я бы просто приказала раскатать их тонким слоем, не доводя дело до переговоров, — пробормотала она. — Удивительно, как у нынешней власти хватает времени, терпения и ресурса избирательского доверия на все эти сарабанды. Кристиан засмеялся. — Зная тебя, я готов предположить, что тонкий слой был бы создан в считанные дни. — Так нынешние власти по-прежнему не собираются ничего предпринимать и рассчитывают дотянуть до выборов, чтобы потом с радостью и улюлюканьем свалить проблему на плечи нового правительства? Я правильно понимаю? — Эрменгильда, для того, чтобы эту проблему могла решить нынешняя легислатура, нужно было изначально выстраивать иное видение и давать совершенно иные оценки ситуации, — заметно занервничав, огрызнулся Кристиан. Она чуть подняла подбородок, прикрыла глаза, внимательно глядя на него. Глаза Кристиана забегали, он скомкал салфетку и бросил ее на стол. — Вначале ни у кого не было сомнений, что вспышки протестов — это разовые явления, не более, и их можно было просто задушить. Невозможно было в самом начале разглядеть вот этот неимоверный масштаб. Понимаешь? — Вполне, — милостив улыбнувшись, снисходительно ответила Эрменгильда. — Я не понимаю другого. Почему нынешняя легислатура, которая в любом случае станет историей, и не самой приятной причем, не усугубит свою неприятность, устроив небольшие ковровые бомбардировки… образно выражаясь. Возможности ведь у армии по-прежнему есть? Кристиан беспомощно пожал плечами, глядя куда угодно, но не на нее. Маркус принес завтрак. Эрменгильда повернулась к нему. — А что бы сделал ты? И не прикидывайся, что ты не слышал, что именно мы тут обсуждаем, — резко одернула она его, когда Маркус попытался изобразить непонимание. Он откашлялся и сцепил руки за спиной. — Предложу раскатать тонким слоем, — невозмутимо ответил он. Эрменгильда мрачно посмотрела на него и потеребила сережку. — Вон отсюда, — наконец велела она. — Армия находится не в самой лучшей форме, — тяжело вздохнув, произнес Кристиан. — С планами насчет массовых операций с ее участием приходится распрощаться. Эти постоянные рейды вымотали ее. Не поверишь, какие страстные и тоскливые депеши пишут в комитет по обороне начальники воинских частей. И бюджет тоже скорее пуст. Эрменгильда скрестила руки на груди. Помолчав, сказала: — В какое интересное время мы живем. Кристиан не сдержался, хмыкнул. — А… Саул придет? — спросил он. — Он где-то в воздухе над Ираном, посмею предложить, — вежливо ответила Эрменгильда, пристально глядя на него. Кристиан сглотнул, потянулся за стаканом, отпил. — Он не говорил, что собирается куда-то улетать. — Он сказал бы, только если бы собирался остаться, — пожала она плечами. — Это было бы чем-то из ряда вон. Между прочим, твое последнее интервью получило очень одобрительные отзывы. Читал? — Было бы чему удивляться, оно было именно для этого дано и вполне предусмотрительно выстроено. — Он передернул плечами. — Не буду спорить, с твоим опытом общения с журналистами мне не тягаться, — заметила Эрменгильда. Кристиан подозрительно посмотрел на нее: на ее лице ничего подозрительного не отражалось, но он был уверен, что Эрменгильда намекала на вполне конкретные знакомства. С нее станется. Кристиан решил связаться с Энеш — на всякий случай. И с Кимом, чтобы очистить совесть. Он глубоко вздохнул и принялся за завтрак. Эрменгильда тоже переключилась на него с Кристиана. Она вполне довольно улыбалась при этом.