Почти не сумасшедший человек

Первые четыре часа ожидания дались Киму сравнительно легко. Аэропорт Тираны был новым, сравнительно современным и — неожиданно большим; создавалось ощущение, что его искусственно раздули до размеров, подобающих столичным. Как вариант, по вполне объективным причинам количество пассажиров значительно сократилось; логично, что вместе с ними сократилось количество магазинчиков и кафе. Невозможно было определить достоверно, свойственны ли мрачные физиономии всем людям страны без исключения, или это как-то связано с происходящим в ней: Албания никогда не была особенно процветающей, слава о ее людях ходила не самая лестная, внешние инвестиции, которые способствовали развитию экономики, все не появлялись, и, очевидно, на фоне предыдущих событий причин для оптимизма тем более не наблюдалось. Ким не удивился, увидев, что финансы на реконструкцию выделила федерация, она же одобряла проект и контролировала его исполнение; дополнительный поиск по сети нашел всего ничего англоязычных статей и пару отчетов комиссий перед общеевропейским сенатом. По ним выходило, что итоговая стоимость аэропортного комплекса превысила проектную чуть ли не в четыре раза; автопереводчик любезно предложил несколько местных расследований — без пары уголовных дел о хищениях и растратах не обошлось, и это вызвало мстительный смешок Кима. Но слишком долго развлекать себя этим ему наскучило, он нашел уголок поукромней и связался с главным редактором. Тот успел отправить ему не одно гневное письмо за время полета, затем, успокоившись, обдумав ситуацию, пришел к выводу, что это может быть интересным репортажем. Если, разумеется, соблюсти ряд условий. Ким почти привык к этим оговоркам. Нужно проверить факты, проконсультироваться с экспертами, особенно по безопасности, с юристами, со знакомыми наверху, у которых непременно сформировано мнение о том, как именно ту или иную тему следует преподносить; и снова проверки на самых разных уровнях. Они, к немалому облегчению Кима, проводились достаточно быстро, потому что как ни осторожно было начальство, оно отлично понимало ценность времени. Быть первым — только это можно было обратить в монету. Второй — уже не рассчитывал ни на что. Возможность не просто вживую пообщаться с Урслером — легендарной уже личностью, в чье существование верило все меньше людей, но и оглядеться, присмотреться к его окружению. Возможно, пообщаться со второстепенными игроками: они могли здорово прибавить к образности, «выпуклости» сюжета. И, разумеется, само по себе погружение в общество существующих в особом пространстве людей, разговоры об их целях и намерениях, причины, по которым они занимаются тем, чем занимаются, попытка выяснить идеологические, политические и социальные предпосылки — если Ким грамотно подойдет к решению этой задачи, то получится, наверняка удастся нечто невероятное. По крайней мере, именно это Ким доносил до главного редактора и его помощников. Они соглашались, но с оговорками, уточняли снова и снова, на каких условиях Бриггер Урслер согласился давать интервью, как именно вообще велись переговоры о нем, какие темы он согласился поднимать. Бесконечные технические вопросы: какую аппаратуру Ким брал с собой и согласована ли она с другой стороной, где именно они организуют встречу и как туда доставят его. Каковы гарантии безопасности — протестанты не всегда показывали себя с лучшей стороны, а об их мирных намерениях говорить не приходится в принципе. Они словно тянули время, то ли не зная, как именно реагировать на решение Кима, то ли рассчитывая на какое-то событие извне, чтобы оно враз разрешило все их сомнения. Их колебания были объяснимы: совершенно неординарная ситуация, и она наверняка привлечет внимание самых разных сил. Возможно, силовых структур, но, определенно, свои восторги или негодование могут возжелать высказать многие, не всегда психически уравновешенные люди — нужны меры по обеспечению безопасности, словно до этого не предпринималось ничего. И по возвращении непременно нужно будет совершить куда более развернутые действия по обеспечению безопасности Кима: против него ополчатся многие, и это не оспаривалось никем, в том числе им самим. После короткого перерыва главный редактор сказал Киму: — Над окончательной версией придется работать очень плотно, но с этим определимся, когда вы вернетесь. Просьба, Ким, у нас у всех к вам настоятельная просьба: не ленитесь, давайте о себе знать. Это Ким пообещал с готовностью, хотя не был уверен, что у него будет получаться выделить хотя бы несколько минут. Не говоря о том, что ему могли запретить любую связь с коллегами и начальством: наверняка должны были беспокоиться о своей безопасности и меры для этого предпринимали соответствующие. Еще одна вещь заботила Кима: как распоряжаться материалом. Держать его при себе — опасно, вдруг накопитель потеряется, загружать в онлайн-хранилище родного канала — получится, только если качество связи достаточное, если не возникнет проблем с тем, чтобы залогиниться далеко за пределами главного здания с серверами, на территории страны, которая, прямо сказать, отставала на добрых десять лет во всем, что касалось не столько сетевых технологий, сколько безопасности. И Ким, заведомо веренный в колоссальной резонансности материала, исполнялся все большей паранойей, прикидывая, как сохранить для себя дополнительную копию, если начальство вдруг решит, что иной куда более достоин славы, и заставит Кима сотрудничать с теми, кто ничего для успеха не сделал. Он озаботился этим до такой степени, что не заметил, когда к нему подсел какой-то человек. — Погода нынче отвратительная, — уныло сказал он с сильным акцентом. Ким повернулся к нему: невысокий, коренастый человек, скорее полный, чем плотный, смуглый, темноглазый, с черными кучерявыми волосами. Таких в этой местности должно быть сотни тысяч. — Не настолько, чтобы рейсы отменяли, — вежливо ответил Ким, прикидывая, избавляться от него — например, в туалете, или потрепаться о том о сем — всяко неплохо для антуража. Он почти потянулся за камерой, но его непрошеный собеседник кивнул и сказал: — Рейс АСТ307 тоже не отменяют. Разве что задержится вылет. Регистрация скоро закончится. Ким недоуменно посмотрел на него и огляделся, снова уставился на собеседника. — Тебе на него, — через зевок произнес собеседник, встал и кряхтя потянулся. Добавил, направляясь к окну: — Пять минут еще есть, там еще пара человек. Как раз справишься. Ким, приподнявшись и ухватившись за ручку сумки, беспокойно смотрел то на часы на табло, то на спину человека. Тот стоял, заложив руки за спину, и глядел в небо. Его наплечная сумка стояла рядом с Кимом. Как будто он тоже попытался убраться подальше от довлевших объемов общего зала, а к Киму обратился с просьбой присмотреть за вещами. Мужчина покосился на него через плечо и выразительно поднял бровь. Ким кивнул и быстро зашагал к стойкам регистрации. Самолет был непривычно маленьким, старым, летел в место, о существовании которого Ким не подозревал, и тем более не догадывался, что там тоже есть аэропорт. Наверняка жалкая одна полоса, сарай вместо здания, три человека, вынужденных заниматься всем подряд, чтобы как-то отработать свое жалованье. Попытки воспользоваться интернетом провалились; Ким попытался занять себя просматриванием заметок, добавлением вопросов, которые хотел бы задать Урслеру, деталей, на которые следовало обращать больше внимания, но и это наскучило ему, никак не помогало справиться со все усиливавшимся беспокойством. Он летел непонятно куда, ему предстояло провести неизвестно сколько времени в окружении людей, неизвестно как к нему относящихся, и он не мог составить более-менее внятного представления о самом Урслере, а о людях, его окружающих — и того меньше. Кима удивило, что полет прошел и завершился вполне благополучно. Он сам себя одернул: ни возраст, ни размеры воздушного судна ничего не говорят о квалификации экипажа, и едва ли что-то о компании-владельце. Точно так же с его стороны непростительный для журналиста снобизм считать, что в той дыре, куда его направили, не может быть ничего хорошего, соответствующего его, Кима, уровню. Правда, если прислушаться к разговорам впереди и за спиной, можно было убедиться: другие считали как раз именно так, брюзжали в полный голос, не особо стесняясь людей в форме — предположительно парамилитаристсткие части, призванные поддерживать полицию, если Ким правильно расшифровал нашивки. Те внимания на недовольство не обращали, мрачно смотрели поверх их голов; и если их функцией, помимо прочего, было внушить пассажирам уверенность в собственной безопасности, то с ней они справлялись из рук вон плохо. Проверка закончилась быстро, Киму достались несколько подозрительных взглядов, связанных скорее с городом, в котором он проживал постоянно: что, мол, ему делать в такой дыре. Объяснять что-либо смысла не было, туманная фраза «деловые интересы» подозрения не то чтобы развеяла, но, по крайней мере, вызвала понимающий кивок, который сопроводился, тем не менее, скептически поднятыми бровями. И Ким оказался в зале ожидания — тесной каморке, не сравнимой с аэропортами, через которые он прошел за последние несколько суток, но точно так же пустой наполовину. Связь была так себе, на сообщения скорости хватало, на переговоры едва ли; Ким отправил сообщения коллегам и начальству, подумал — и Энеш, спрашивая ее, можно ли, если что, воспользоваться кое-какими старыми привилегиями на сервере ее блога. Ким прятал комм в карман, когда рядом с ним прошло двое мужчин, подозрительно похожих на того, в предыдущем аэропорту: невысоких, смуглых, плотных, одетых по-спортивному и пристально, подозрительно зыркавших по сторонам; один толкнул его, второй тихо сказал: «Иди за нами». Они пошли дальше, Ким схватил сумку и бросился за ними. Через восемь минут он сидел в обшарпанном джипе и отключал комм по требованию водителя и его напарника. — Никаких съемок и записей без разрешения, — говорил ему сидевший рядом с водителем человек. Он едва выглядывал из-за сиденья, не смортел на Кима, а только в окна джипа и говорил негромко, быстро, словно повторял в тысячный раз однажды заученный речитатив. Ким не смог бы различить их двоих между собой и отличить любого из них от того, другого и подозревал, что ему придется встречаться со многими другими клонами. По большому счету, ему не говорили ничего неожиданного: в одиночку не гулять, нос никуда не совать, ничем не провоцировать гнев заправил. Ким согласно кивал, на безразличное: «Понятно?» — с готовностью ответил «разумеется». Они выехали за город на проселок, который никогда за свою многовековую жизнь не видел асфальта. Неизвестно даже, знали ли о нем картографы. Джип остановился. Сидевший справа сказал: — Выходи. Ким вцепился в сиденье. Водитель глянул на него через плечо и усмехнулся: — Не бойся, проверим шмотки. Чтобы ничего на тебя не прилепили. Выходи. Это звучало чуть более оптимистично, но все равно не вызвало восторга. Сложно было представить, что именно они понимали под осмотром, насколько вообще были цивилизованы. Что им, относящимся к неизвестной, но очень агрессивной силе, нужно было от Кима, и какое влияние те, кто отправил его сюда, имеют на них. Ким вылез из машины. Пассажир сказал: — Давай комм. — На возмущенный выдох Кима он вполне миролюбиво пояснил: — С ним ничего не станет. Просто проверим. — Там все мои контакты, — процедил тот сквозь плотно сцепленные зубы. — Понимаю, ценю. С ними ничего не случится. Водитель, уже открывший багажник, лениво перекапывал содержимое сумки, держа в другой руке длинный стальной сканер. Поколебавшись немного, Ким протянул комм. Затем, не удержав любопытства, следил, как мужчина кладет комм на небольшую графитно-черную пластинку с рядом индикаторов на торце. Они загорелись вразнобой, он следил за данными на планшете. Очевидно удовлетворенный, положил комм в чехол. — Ты не хочешь вернуть его мне? — не особо надеясь, спросил Ким. — Вернем обратно, получишь его. Полежит пока в надежном месте. Для безопасности, — невозмутимо ответил ему тот и крикнул: — Я готов, у тебя? Водитель закрыл багажник и подошел со сканером к Киму. — Кому-нибудь говорил, куда направляешься? — Только в редакции. Но последний раз связывался с ними на пересадке, — честно ответил Ким, глядя то на него, то на другого. — Точно никому? — негромко уточнил водитель, перехватывая сканер. Волосы Кима встали дыбом. Энеш не в счет, они не говорили — и ответа от нее еще не было. — Точно никому, — чистыми, преданными глазами глядя на него, подтвердил Ким. — Даже не подумал. И Киприан предупреждал, чтобы я не распускал язык. Эти двое переглянулись, водитель кивнул, поднял сканер. — Его нужно слушаться, — почти беззвучно произнес он и посмотрел на Кима прищуренными глазами. — Подними руки. Ким медленно закрыл глаза и подчинился. Ему, наверное, казалось — если он правильно помнил, сканеры как правило не излучают ничего инфракрасного, поэтому теплоты он не мог ощущать, но вдоль его тела прошла волна жара вслед за движениями сканера. Затем ему приказали повернуться спиной, снова обследовали. Наконец он услышал: — Все в порядке. Забирайся в машину. Ким подчинился, судорожно нащупал в кармане платок, промокнул лоб. Чтобы отвлечься, изучал влажные пятна на ткани, снова спрятал, перевел дыхание. У него все неплохо складывалось. Диктофоны, камеры, планшет с клавиатурой ему разрешили оставить, «все равно там сможешь использовать их по назначению», — любезно пояснил сидевший справа. Водитель молчал, не обращая внимания на Кима, только изредка переключал каналы радио. Вопросы об именах были оставлены без ответа; Ким попытался настоять, но водитель повернулся к нему и негромко откашлялся — вполне красноречивый ответ, который трудно было неправильно интерпретировать. Он попытался задавать вопросы. Нечто примитивное: чем занимаются, есть ли семья, что думают о политике, о политиках. Первые два вопроса были проигнорированы. На третий ему ответили: — Они воры. Все, как один. Воры и хапуги. Преступники. Просто они сейчас у власти, поэтому их должны уважать. Понял? Чем они занимаются, это, я тебе скажу, в нормальной стране гарантия смертной казни. — Ты знаком с ними? С кем-то лично? — спросил Ким, наклонившись вперед. — Мне это нахрен не упало, — скривился тот. — Но если бы я кого встретил, я бы вставил ему дуло в глотку и выстрелил. А сначала долго бы смотрел в глаза. Потому что в той жопе, в которой мы сейчас, виноваты только они. Мы жили хорошо, но потом понадобилось делать эту хренову федерацию, и теперь у нас нет денег. Совсем. Ким нахмурился и счел своим долгом заметить: — Ей больше сорока лет. А интеграция до этого шла не одно десятилетие, потом просто законодательно оформились уже устоявшиеся отношения, это естественный процесс. В ответ он получил тираду, из которой следовало, что представления умных мужиков и баб в дорогих костюмах о том, что хорошо и что плохо для обычных людей очень сильно отличаются от того, что на самом деле нужно. Он попытался расспросить их о том, что именно оказывалось хуже, но на него прикрикнули. Куда проще было расспрашивать о том, что за деревня осталась по правую сторону, что за трубы торчат на горизонте и какой город виднеется вдали. У него складывалось впечатление, что его возят кругами, не особенно приближаясь к месту назначения, но он не делился с сопровождающими своими сомнениями. А затем, когда солнце село и воцарилась до такой степени темная ночь, что без света салонных фонарей почти невозможно было разглядеть собственную руку, джип снова остановился. — Привал. Отлить там, все такое, — скупо пояснил водитель. Идея была неплохой, решил Ким. И немного размять ноги. Даже если учесть совсем малую скорость джипа, особенно если учитывать ее, они проехали приличное расстояние за очень внушительный отрезок времени. Он вышел, и ему бросили в спину: — Далеко не отходи, чтобы волки яйца не откусили. Или змеи за лодыжку не цапнули. Второй громко засмеялся, словно это была самая отличная шутка за весь день. Ким не особо поверил, но стал куда осторожней. Долго колебался, стоит ли пытаться искать уединение, но, судя по звукам за спиной, оба — водитель и сопровождающий — отошли от машины хорошо если на полметра. «Это ли не деревенская идиллия», — пробормотал он, нащупывая в наплечной сумке салфетки и заворачивая за корму машины. Водитель поджидал его со сложенными на груди руками. Пассажир проверял на прочность нечто, напоминавшее лыжную маску. — Дальше поедешь с закрытыми глазами — сообщил он. — Руки тоже свяжем. Попытаешься сдвинуть маску, будет худо. Понял? — Связывать руки необязательно, — осторожно сказал Ким. — Я ничего не буду делать, обещаю. И это… если авария или что-то такое, небезопасно ведь со связанными руками. Они оба в ответ засмеялись. Пассажир хлопнул его по плечу, словно благодаря за отличную шутку, и толкнул в дверной проем. — Аварий не будет, мой приятель дольше за рулем, чем ты по этой земле ходишь. Садись давай. И не лезь в пузырь. Ощущения были отвратительными, накладывавшимися, многократно усугубленными беспомощностью, с которой до сих пор он боролся с переменным успехом. И отчетливое понимание того, что его дурили до этого — возили кругами по той же местности, возможно, по соседним долинам: уже через двадцать минут джип преодолевал горный перевал, затем немного серпантина, его пересадили в другую машину — и наконец гладкая, ровная магистраль, заполненная машинами. Ким дремал, просыпался, когда ему казалось, что из-за крутого виража он свалится с сиденья. В салоне молчали, разве что обменивались малозначительными фразами о невежливых водителях или приметных автомобилях. И самой удручающей была невозможность как-то определить, сколько времени прошло, какое расстояние они проехали, хотя бы приблизительно. Киму снились самые дурацкие сны: то Энеш грозилась выпороть его и бросалась с когтями на Урслера, то Урслер стаскивал с лица силиконовую маску и оказывался Владиславом Ольшевским, то Летиция Плакке в униформе стюардессы указывала ему на место в хвосте самолета, рядом с которым расширялась трещина, мало того — Плакке еще склонялась и пристегивала его не только обычным ремнем на талии, но и руки с ногами. То открытое заседание сената проводилось отчего-то на поле рядом с балканской деревней, и по одну сторону возвышались горы, а по другую маячила ажурная арка моста. То самолет, на котором Ким летел, несмотря на трещины, пищавшие приборы и жуткий сквозняк, совершал маневры, чтобы увернуться от ракет. Когда Кима потрепали за плечо, он решил, что это сон, и попытался увернуться от прикосновения. Ему сказали: — Эй, парень, приехали. Поднимайся. Ким неловко сел, повернул голову в сторону открывавшейся двери. Его больно ухватили за плечо, придерживая, сказали: «Осторожно, не слети со ступеньки», поддержали, когда он все-таки едва не упал. Затем вели куда-то, все не снимая маски и не развязывая рук. Ким изредка тряс головой, пытаясь избавиться от остатков дремоты, начать соображать, подготовиться к тому, что его может ожидать, старательно вслушивался в звуки, их сопровождавшие, прикидывал, что за здание. Получалось фигово: что на улице было холодно и сыро, в воздухе угадывались какие-то неприятные запахи, которые у Кима никак не получалось определить; что в здании, в которое его втолкнули, тоже ощущался схожий холод. И пахло дешевой казармой, что ли, решил Ким: много тел, мало гигиены, вроде даже животными воняло; дерьмовая еда и что-то помимо этого, вроде машинных масел или чего-то похожего. Сложно было определить и язык, на котором говорили: в нем проскальзывали английские и голландские слова, итальянские и французские, но говорили в основном на предположительно славянском языке. — Сюда. Стой, — произнесли справа от Кима глубоким, хриплым голосом. Глухо стукнули о пол сумки. Кто-то развязал ему руки, кто-то снял очки и толкнул вперед. Ким рефлекторно зажмурился и закрыл рукой глаза, затем осторожно открыл глаза. В комнате было сумрачно, хотя за окнами бушевал день. Пришлось щуриться, чтобы разглядеть людей, сидевших и стоявших перед ним. Глаза привыкли, Ким начал растирать запястья, проморгавшись, поздоровался. Кто-то бросил ему приветствие в ответ. Ким широко улыбнулся и сказал, что очень рад оказаться здесь и познакомиться с уникальными людьми и очень важными в мировой политической жизни игроками. По наитию или, напротив, из-за тщательно лелеемого в себе цинизма он ожидал, что в ответ получит высокопарные слова о незначительности славы, а важности дела, которому они преданы, и целей, поставленных перед собой. В ответ он услышал: — Хочется верить, дорога не слишком вас утомила. Произнесено это было с выговором вполне образованного человека, скорее из Северо-восточной Европы, и звучало очень насмешливо. Словно Кима проверяли: до какой степени пресмыкания он готов опуститься ради горячей темы, актуальнейшего материала. Он пожал плечами и ответил: — В любом случае, я благодарен за ее безопасность и гостеприимство, оказанное мне. — Он посмотрел на сумки, стоявшие у его ног. — А также за целостность транспортировки моих вещей. Я ведь могу быть благодарен и за это? Он посмотрел на человека, говорившего с ним, улыбнулся и развел руками. — Вас забирали многократно проверенные и надежные люди. И они же доставят вас обратно. Если, разумеется, вы не захотите остаться здесь. — Он добавил последнюю фразу и посмотрел на других. Кто-то ухмыльнулся, кто-то хмыкнул и отвернулся. — Очень любезное предложение. Боюсь, не смогу им воспользоваться. Но я очень рад, что смог получить возможность узнать поближе вас и… — он оглянулся. — Господина Урслера? — Вы сможете встретиться с Бриггером немного позже, — произнесла женщина, сидевшая перед окном. — Он сейчас занят. Очень сильно. Не расскажете, отчего именно вы решили, что из встречи с ним и его соратниками выйдет что-то толковое? — Потому что из этого не может не выйти нечто толковое. Вы не можете не признать, что воздействие господина Урслера… никто ведь не против, что я использую привычный мне этикет — на политическую ситуацию значительно, практически исключительно? Практически все дискуссии, которые мне приходилось освещать либо знакомиться с ними, в сенате и правительстве, на разных уровнях администрации, и в армии, рано или поздно соскальзывали на обсуждение движения, известным представителем, воплощением, если позволите, которого, стал он. — Ким немного колебался поначалу: не слишком ли усердствовал, не звучит ли неприемлемо для людей перед ним, не является ли представителем чего-то чуждого и опасного, что следовало уничтожать без попыток познакомиться ближе. Но он унюхал если не расположение, то любопытство с их стороны точно, и его несло, благо к этой речи он готовился даже не пять последних пять суток — куда больше полугода, начиная с изучения всех возможных сведений о нем, первых попыток контакта с предполагаемым близким окружением самого Урслера, с туманных слов Саула Нортштедта, звучавших в невероятном унисоне с собственными желаниями. — Мне действительно интересно, как он — как вы воспринимаете сложившуюся ситуацию, как именно представляете будущее. В конце концов, мир оказался в очень сложной ситуации, не только политически, но и экономически и социально, и он зависит от вас. Дело даже не в том, что я хочу получить представление о ваших целях. Бриггер Урслер не скрывает их, хотя нужно признать, что они слишком велики, наверное. Реформа общества, которой он жаждет, не социальная, а онтологическая, что ли, она невозможна за несколько месяцев, и ему, изучавшему философию, это должно быть ясно, как никому другому. Дело в том, что я хочу узнать, что за люди стоят за этим движением. — Именно люди, — уточнил у него другой мужчина. — Люди, — подтвердил Ким. — Я просил Киприана передать вам материалы, которые уже подготовил, чтобы вы могли с ними познакомиться, возможно, если вы предоставите мне дополнительные сведения, кое-что я изменю. Несущественно, это, надеюсь, ясно. Но мне очень интересны люди. Сам Бриггер Урслер. Другие, кто следит за тем, чтобы его мысли и выступления были донесены до народа. И так далее. Снова заговорила женщина: — Собственно, именно потому, что мы — я, — уточнила она не без самодовольства, — ознакомились с вашими материалами, вы и стоите здесь. Можете садиться. Ким оглянулся, увидел сиротливо стоявший у стены стул, выглядевший неудобно, с жестким сиденьем, неизвестно кем и когда забытый, неизвестно для чего использовавшийся раньше. Схватив стул, Ким поставил его на том месте, где только что стоял, сел и широко улыбнулся женщине. — Благодарю вас. Признаться, путешествие утомило меня куда больше, чем я готов признать. Разумеется, в вашем присутствии говорить об этом по крайней мере непристойно, но ничего не могу поделать. Я дитя цивилизации, хотя и оказываюсь регулярно в стрессогенных ситуациях. Она негромко засмеялась грудным смехом, переглянулась с другими. — Могу представить. Ким благодарно улыбнулся ей, откинулся назад и расслабился. Затем последовал детальный инструктаж: что ему дозволялось делать, чего не допускалось ни в коем случае. Ким яростно сражался за право снимать все и везде, они требовали вести съемки в строго определенных местах, и те с ограничениями. Он объяснял, что именно и как может делать, чтобы никакой эксперт не догадался, где производилась запись и кто именно попал в кадр. Попытки передать сведения из этого лагеря запрещались сразу и однозначно, только с контролируемых точек подключения. И никаких имен. Женщина любезно предложила называть ее Анной, других — Марком, Лукасом и Матиасом, и предупредила ни в коем случае не пытаться подобраться к Бриггеру без их на то разрешения. — Я не сомневаюсь, что вы сообщили кое-кому, куда отправляетесь, это понятно, — любезно предположила она. — Возможно даже, принятые нами меры могут оказаться недостаточными, и кое-что мы не учли, а поэтому даже об этом месте могут узнать так называемые правоохранительные органы. Но, — и она сочувственно улыбнулась, — к тому времени, как они окажутся здесь, вам уже много месяцев будет все равно. Ким почувствовал, что бледнеет. Опустив глаза, затем снова подняв их на нее, он сказал негромко: — Не думаю, что кто-то пойдет на такие ухищрения вообще. Не ради меня, я совершенно незначительный для этого человек. — Объективно — вполне. С точки зрения вашей уникальной способности влезть к нам под кожу — скорее да, чем нет, — флегматично заметил Матиас и встал. — Давай-ка я тебя отведу, где ты будешь ночевать. Киму действительно выделили целую комнату. Она ненамного превышала гроб размерами, до потолка можно было дотянуться беспроблемно, и даже руку для этого не нужно было вытягивать, на кровати мог поместиться тринадцатилетний подросток, но Киму она показалась слишком короткой. И жесткой, добавил он, усаживаясь на нее. В комнате же была жестяная раковина, и вся эта роскошь освещалась лампой без плафона, видевшей, очевидно, еще первую мировую войну. Ким сделал несколько снимков комнаты, подошел к окну, забранному частой решеткой, открыл его и прислонился к холодным прутьям. Рассеянно проведя по железу пальцем, он потер подушечку и поднес ее к глазам: ржавчина, на лбу останется отпечаток от нее. Ким подошел к кровати и лег на нее. Глубоко вздохнул, закрыл глаза, старательно расслабляясь и заставляя себя отдохнуть, затем дотянулся до планшета и включил запись. И долго, долго говорил, пытаясь не упустить ни одной из деталей, которые всплывали в памяти. В дверь постучали, он приподнялся на локтях. В дверь просунул голову парень лет девятнадцати и сказал, изучая Кима с жадным любопытством: — На ужин пора. Сюда принести, или с нами будете? — Если не против, с вами, — с готовностью отозвался Ким, свешивая с кровати ноги. Парень открыл дверь. Ким схватил объектив миникамеры и прикрепил его к воротнику майки, схватил планшет и пошел за ним. Парень с радостью рассказывал о себе: учился в школе, работал с родителями на фермерском хозяйстве, пока школу не закрыли, а хозяйство не обанкротили. Земля потом перешла банку, тот продал его под застройку, теперь там дом престарелых для людей из Германии и Австрии. Они не против, но туда устроиться работать — почти невозможно, и о том, чтобы стать клиентом, можно забыть: месяц в этом пансионе стоил больше, чем они зарабатывали за год всей семьей. Ким хмыкнул: никогда не сталкивался с этой проблемой, не думал о ней, но кто-то из знакомых делал серию репортажей об очередной реформе пенсионной системы, и что-то такое рассказывал, что шустрые предприниматели действительно основывали в бедных странах федерации подобное. Расходы несопоставимы: аренда, налоги, расходы на зарплаты и так далее значительно ниже среднеевропейских, доходы, даже с учетом более низких по сравнению со среднеевропейскими расценок — существенны. — Мы их не трогаем, — пояснил парень, — мы не сражаемся против стариков и детей. Но мы, живущие здесь, имеем первостепенное право, чтобы работать там, а они привозят людей издалека. И так во всем. Ужин растянулся: Кима поначалу приняли настороженно, затем, благодаря местным пиву и наливке, атмосфера потеплела, и ему взахлеб рассказывали одну за одной свои истории, спорили, ругались и проклинали, требовали, чтобы он показал, что именно уже написал, пытались смотреть его сюжеты, заставляя более образованных переводить. Пиво было неплохим, настойка — отменной, запахи в помещении по приходе сшибали с ног, но Ким быстро привык к ним, и даже начал дышать носом, и — слушал, задавал вопросы, снова слушал. И пытался не думать, как именно преподнесет это: пока у него не складывалось четкой картинки, только мешанина из обрывков вчерашних мыслей и какие-то непонятные предчувствия. О них невозможно было сказать, дурные они или хорошие, но они беспокоили Кима, как все, что не удавалось облечь в слова. Второй день закончился безрезультатно; наверное, единственным достижением было относительно четкое представление о границах своей свободы. Кима постоянно сопровождали двое-трое людей, тщательно следивших, чтобы он делал записи только внутри дома и ни в коем случае не снаружи. Внутренний двор и тот оказывался спорной территорией. Сопровождавшие Кима люди начали спорить. Один отмахивался, всем видом говоря: что особенного, ничего такого, второй негодовал: сказано «нельзя», значит, нельзя. Ким виновато улыбнулся и демонстративно отключил камеру. Это в любом случае было безвредным решением: из окна своей кельи он мог видеть куда больше. Что привлекло внимание, но от чего его оттащили сразу же: мощные антенны на крыше, Ким видел такие только мельком в военных частях, даже аппаратура родного канала не шла ни в какое сравнение. Он спросил у своего толмача — то ли денщика, то ли тюремщика, и тот тут же сделал вид, что не понимает, о чем речь. На третий день его отвели к Анне. Подниматься пришлось высоко: здание не очень образованный в архитектуре Ким отнес бы скорее веку к девятнадцатому — обычный помещичий дом, по сути, но часть его, одна башня и примыкавший к ней ход могли быть значительно старше. — Не заскучали еще? — спросила она. Парень, приведший Кима, исчез, подчиняясь ее взгляду. Ким — сел, тоже повинуясь безмолвному разрешению. — Напротив. Очень интересно. Невероятно. Достойно романа, не меньше. Я уже жалею, что у меня не хватит таланта, — искренне признался Ким. — Можно попробовать, конечно, но я не уверен, что с вами удастся договориться о правах. — Не удастся, — подтвердила Анна и ласково улыбнулась. — Если посмеете, если ситуация в той стране, в которой вы посмеете его опубликовать, будет похожа на прежнюю, то я засужу вас. И ваш канал, и ваше издательство. И буду делать это старательно, долго и основательно. Ким поежился. Она усмехнулась, кивнула, подтверждая, что он прав, боясь ее. — Вы хотели познакомиться с Бриггером. Все еще хотите? Он подозрительно посмотрел на Анну: та улыбалась вполне приветливо, но сам вопрос был с подвохом. — Разумеется, — осторожно сказал Ким. — Я за этим здесь оказался. Она встала и хлопнула себя по ляжкам, приказала: — В таком случае следуйте за мной. Комната, к которой она привела Кима, располагалась на том же этаже, дальше от лестницы. У двери Анна внимательно осмотрела его, словно сканировала, едва уловимо поморщилась и открыла дверь. Ким вошел следом — застыл, затаил дыхание, но смог сдержать изумленный выдох. Комната была такой же старой, как и остальные, и точно так же обставлена новой мебелью. А еще — новейшим больничным оборудованием. И рядом с больничной кроватью сидел в инвалидном кресле, повесив голову, человек, в котором Ким узнал Бриггера Урслера. Подойдя к креслу, Ким поздоровался. Урслер начал кивать головой и говорить фразы, казавшиеся Киму знакомыми. Анна стояла за его спиной, положив руки Урслеру на плечи, и внимательно смотрела на Кима — он смутно ощущал и враждебность, и злорадство, и многое еще. — Органическое повреждение мозга, милейший Ким. Он почти полностью несамостоятелен, и это прогрессирует. Пока еще остатки личности сохранены, но ненадолго. Жить в таком состоянии может долго, и мы тщательно следим за этим. Вас он едва ли слышит и не воспринимает. — Но его последнее выступление — он вполне нормален! Анна улыбнулась, подошла к экрану, бросила: «включить имитатор», и — Ким приоткрыл рот: на нем появилось лицо Бриггера Урслера. — Отличная работа, — произнесла она. И изображение на экране повторило ее улыбку и слова, но голосом Урслера. — И как долго вы собираетесь продолжать этот… — Ким задумался. — Обман? — предложила Анна. — Имитация? Фальсификация? — В его биографии нет сомнений ведь. Он учился, защищался, работал, публиковался… — И мы до сих пор используем его работы, — охотно подтвердила она. Ким прислонился к стене и склонил к плечу голову. Урслер повторял фразы то ли из своих статей, то ли цитаты откуда-то, это можно было установить немного позже. Пока он прикидывал: — Поэтому до определенного времени его выступления были такими… — он задумчиво оттопырил губу. — Унылыми. Потом они стали бодрей, не такими многословными, пожалуй. Но у него уже сложился вполне узнаваемый медийный образ. Куда удобней воспользоваться им. Ким не добавил еще одно: «и при прочих равных обстоятельствах ни один суд не признает его дееспособным». Анна торжествующе улыбалась. После недели в этом лагере на Кима снова надели лыжные очки с полностью непрозрачными стеклами, связали руки и втолкнули в машину. Сумки бросили на пол — Ким только крякнул, надеясь, что с аппаратурой ничего не случится. И снова поездка по плохим и очень плохим дорогам, по магистрали и снова проселкам, его опять перетащили в джип и те же люди, что в предыдущий раз, доставили его в аэропорт. Самолет в Скопье, билет на который Киму вручили рядом с аэропортом, вылетал через пять часов, и времени хватало на то, чтобы записать впечатления, которые не хотелось озвучивать в усадьбе. На радость Кима, связь восстановилась, Энеш многословно и истерично бранила его и конечно же разрешала воспользоваться сервером, даже выделила новую учетную запись. И весь обратный путь Ким загружал свои заметки в свой рабочий ящик и на сервер влога Энеш. Он удивлялся, до чего много материала получилось: бесконечные рассказы людей, готовых за небольшие деньги участвовать в разных акциях неповиновения и даже веривших, что этим служат великому делу демократии. В искренности некоторых не приходилось сомневаться, других — еще как. Деньги же были в ряде случаев единственным источником дохода, возможным в том регионе в той ситуации, а народ подобрался из самых разных мест. Рассказы Анны, Марка, Лукаса и Матвея — страстные и агрессивные, иногда лицемерные, иногда откровенные; интервью с Бриггером Урслером — всевышний, думал Ким, просматривая его, теперь, зная великую тайну, можно было отделить искусственную медийную персону, которой дирижировала Анна, и прежнего Урслера. И многое еще. Над этим работать и работать, и кто знает, во сколько репортажей это выльется, и в книгу — отчего нет. И это будет бомба, с чувством, похожим на панику, думал Ким. Самолет приземлился в Брюсселе. Ким забрал сумку из багажа, пошел к выходу. К нему подошли трое людей, двое стали по обе стороны от него, один перед ним и показал небольшую пластиковую карту. — Федеральное криминальное агентство, старший следователь Бросковски. Просим прогуляться с нами. Это ни в коем случае не звучало, как просьба, совсем наоборот. Один из его коллег уже забирал у Кима наплечную сумку, второй перехватывал ручку дорожной. Ким глянул по сторонам: до него никому не было дела. — Будь умницей, парень. Не сопротивляйся и не заставляй нас нервничать, — сказал Бросковски. — Как насчет журналистской неприкосновенности? — спросил Ким. — И об этом мы тоже поговорим, — успокаивающе произнес тот. Ким понятливо кивнул.