Почти не сумасшедший человек

Обе сумки Кима, дорожную и наплечную, кейс с техникой нес человек, шедший в нескольких метрах сзади. Ким оглядывался на него, сам не понимая, зачем, но его настойчиво вели к минибусу — двое крепких мужчин, державшихся вплотную к нему. Он пытался добиться от них причин такого неожиданного внимания к себе, но получал лишь неинформативные отговорки. Пытался настаивать на журналистской неприкосновенности — и краем глаза успевал заметить тени ухмылок на лицах. Кима закинули в минибус настолько ловко, что он опомниться не успел: только что подходил к двери, она начинала открываться — и он уже сидит в кресле с кандалами на руках и ногах, цепочки от которых были присоединены к поясу, пристегнутый ремнем безопасности, и по обе стороны от него снова сидят его конвоиры. Удивительная натура его, с неискоренимым любопытством, даже когда ситуация кажется хуже некуда: глаз все равно подмечает детали, от которых прока — слегка приукрасить абзац в будущей книге, но эти детали были выразительными, при более пристальном внимании очень красноречивыми — и ужасающими. Люди, внезапно возникшие рядом с Кимом, были невероятно эффективны, совершенно незаметны и непоколебимы до такой степени, что с легкостью сошли бы за роботов. Он привычно фиксировал в памяти детали обстановки, внешности людей, хотя это все могло оказаться опасным для него в первую очередь, Человек, в котором Ким опознал главного, бросил косой взгляд в сторону, и перед Кимом тут же присел на корточки еще один, такой же невзрачный тип. Он начал деловито обшаривать карманы, по его безмолвному знаку Кима приподняли над сиденьем, и его задние карманы были обысканы с неменьшей проворностью. На столик рядом с главным приземлились два комма, записная книжка, носовой платок, связка ключей и почти пустая упаковка жевательной резинки. — Вы незаконно задержали журналиста, — ровно произнес Ким. — Вы представляете себе, какой скандал я устрою, когда вы меня отпустите? А вы меня отпустите рано или поздно. И я подниму весь канал против вас, другие каналы, наших адвокатов, всех. Ваши имена будут полоскать на всех экранах. И даже больше. Я прослежу за тем, чтобы лично вас ославили на всех форумах. И это после того, как вы выплатите мне энную сумму компенсации. Главный снисходительно улыбнулся и поднял глаза на человека, стоявшего за спиной Кима. — Ничего больше, никаких жучков. Все, что есть, лежит на столе. Коммы отключены, устанавливаются адреса, по которым передавались пакеты данных. Главный кивнул и хлопнул ладонью по стеклу, отделявшему их от водительского места. Минибус тронулся. — Куда вы меня везете? — на выдохе спросил Ким. По его спине ручьями лил холодный пот, предательски потели ладони, волосы липли ко лбу, и рос глупый, тщеславный страх, что Ким обмочится прямо в этом автобусе, на виду у пятерых людей и водителя. Наверняка потом в учреждении — к какой бы закрытой конторе они не относились — долго потом ходили бы слухи о трусливом журналистишке, возомнившем о себе невесть что. Тот даже не усмехнулся, просто повернулся к нему спиной. Он молчал, только печатал сообщения на комме, остальные были еще меньше настроены вести разговоры. Ким прикидывал, что именно и как он может сделать. Не сейчас — это было бессмысленно, никто из присутствующих не вознамерится пойти ему навстречу. Было бы неплохо разузнать, что именно от него хотят, но пока рассчитывать на это не приходилось. Самой неприятной была невозможность определить, куда его везут. Что слева, что справа поле зрения было ограничено конвоирами, и Ким сидел в глубине салона, так что о том, чтобы с относительным удобством смотреть вперед, тоже можно было забыть. Попытки поезрать, податься вперед пресекались, под тяжелым взглядом главного не особенно хотелось вести себя непосредственно, и, по большому счету, это все равно ничего не меняло. Либо по прибытии Киму милостиво сообщат, куда именно и зачем его привезли, и тогда можно будет что-то предпринять, либо нечто иное, совершенно неприятное — но исчезновение журналиста это не тот случай, который можно проигнорировать. По крайней мере, Ким на это рассчитывал. Но его надежда таяла: самоуверенность этих людей, пренебрежительное нежелание ничего пояснять, само их поведение вселяли серьезные опасения. Что сорок восьмой силен настолько, чтобы противостоять им, кем бы они ни были, чего бы ни добивались; что он вообще собирается это делать. Вообще, конечно, в их кругах плохим тоном считалось сомневаться в том, что родное начальство предпочтет дурной мир с власть имущими, а будет сражаться до конца за своих сотрудников. Это — первое и, наверное, единственное подтверждение надежности работодателя, которое любой из коллег Кима готов был принимать в расчет. Все остальное: заверения в признательности, бонусы, пакеты социального страхования — меркли перед необходимостью выступать против сильных мира сего. С ними в одиночку не справиться, и особенно такой неприметной птице как Ким Чарский. Он смог добиться известности и — казалось ему временами — чего-то похожего на славу, но едва ли это делало его незаменимым. Если быть до конца честным, изредка он признавался себе: не замолви за него словечко человек, близкий к Саулу Нортштедту, по непонятной прихоти решившему развлечь себя благотворительностью, возможно, пару раз поинтересовавшемуся судьбой Кима, и это было расценено как желане и дальше быть свидетелем его успеха, то не относились бы к нему благосклонно те, от кого зависела его судьба. К счастью, Ким не обращал внимания на эти мысли. Он не был ни первым, ни последним, воспользовавшимся случаем, при этом не обладал неизмеримым аппетитом, вполне добросовестно старался оставаться полезным Саулу, доказать ему, что способен на многое и инвестиции в него были не всуе. Наверное, это имело значение, возможно, было самооправданием; куда больше, чем доказать кому-то что-то, Киму хотелось не привлечь внимание Саула — это получилось однажды, — а удержать его. С другой стороны, подумал он, воспряв духом, а не поможет ли Саул и в этом случае? За попытками осмотреться, своими мыслями Ким не заметил, как они остановились. Либо водитель был настолько искусным, что мог любой машиной управлять так, что пассажиры с трудом определяли бы, едут они или стоят. Дверь резко открыли снаружи, конвоир слева расстегнул ремень, которым Ким был пристегнут к креслу, и со вторым своим коллегой его вынесли из салона и поставили рядом. Из-за кандалов руками почти невозможно было двигать, широко шагать тоже оказывалось непросто, пояс на талии был ощутимо тяжелым, и в него скорее всего был вшит не один пояс, позволявший найти конвоируемого на любом расстоянии. К лифту его тоже почти несли: Ким не успевал перебирать ногами вслед за размашисто шагавшими людьми. Он попытался было спросить, что с его вещами, но мысль эта на пару мгновений всплыла, побарахталась в пене куда более важных забот и снова канула в небытие. Надеяться на то, что ему все вернут в целости и сохранности, не приходилось, вполне допустим был вариант, что после проверки экспертов из той же структуры, что и эти безымянные, Ким недосчитается многих гигабайт информации, будет вынужден долго и обстоятельно работать с инженерами по безопасности канала, чтобы установить все следилки, которые навешают на его аппаратуру, и хорошо, если никто не предпримет ничего неожиданного, пока Кима будут держать в заключении. Совершенно неожиданно они оказались перед тяжелой дверью неопределенного серого цвета. Возможно, бронированной, возможно, усиленной иными средствами. Командир группы приложил руку к сенсорной панели, поднес глаз к сканеру, произнес фразу в динамик — Ким поразился, до какой степени она глупа: «Сегодня отличная погода, звезды сияют в вышине, свершений полны дни и ночи» — и отошел назад. Остальным, очевидно, не было нужды это делать: Ким покосился вправо и влево и не без сарказма поднял брови, отметив, что те стояли с каменными лицами, глядя перед собой и сквозь дверь, явно дожидаясь, когда двери откроют. Затем каждый из конвоиров подошел к сенсорным панелям, приложил ладонь и поднес глаз к сканеру сетчатки, и отпечаток ладони Кима тоже считали, хотя он и был уверен, что никогда раньше с ним этой процедуры не проделывали. Он давно уже впал в оцепенение, состояние, похожее на транс: он вроде воспринимал происходившее рядом с ним, с трудом, но отдавал себе отчет, что это связано с ним и может иметь самые непредсказуемые для него последствия, скорее плачевные, чем наоборот, но эмоционально отреагировать был не в состоянии. Вдобавок время и пространство искажались самым причудливым образом, определить, сколько времени прошло после рейса, куда они направлялись и в каких направлениях передвигались, Ким не мог определить. Его вели по бесконечным коридорам — или Киму казалось, что они бесконечны, а конвой этот длится целую вечность, и силы заканчиваются, а вестибулярный аппарат играет злые шутки, каждые две минуты новые и все более извращенные. Ким спотыкался, инстинктивно выставлял вперед руки — и дергал себя за ноги, потому что длины цепей не хватало; его удерживали от падения, несколько метров несли, он перебирал ногами, чтобы вернуть равновесие, снова возвращал себе возможность идти, до следующего раза. В коридорах было пусто, и Ким не понимал, то ли это казалось ему, то ли корпус был пронизан многочисленными коридорами и переходами, как швейцарский сыр дырками, и поэтому вполне можно было избежать встреч в нем, либо было поздно, и служащие неведомого ведомства разбрелись по домам. Внезапно выяснилось, что Ким сидит на металлическом стуле, цепи от кандалов пропущены через петли на ножках, за его спиной стоят конвоиры, а перед ним сидят двое людей, один из них изучает что-то на экране компьютера, а второй просто изучает его. Так вирусолог мог изучать безвредный вариант опасного вируса, или зоолог наблюдать по видеокамере за агонией смертельно раненного хищника: вроде небезосновательны предположения о том, что в иных условиях объект в твоем поле зрения может обладать значительной разрушительной силой, но его конкретная разновидность совершенно безвредна. — Вам понравилось в Тиране? — спросил мужчина, изучавший его. Второй, сосредоточенно смотревший в монитор, набрал короткий текст; он не обращал внимания на Кима, и едва ли его безразличие было демонстративным. Ким повторил про себя вопрос, чтобы понять, чего от него хотят. Слова не складывались во фразу, и куда меньше было понятно, чего именно хочет добиться от Кима по-прежнему безымянный человек. — Там современный аэропорт и очень педантично работающая служба безопасности, — наконец сказал он. — Желаете устроить проверку? Человек за монитором перевел на Кима слегка заинтересованный взгляд. Допрашивавший усмехнулся. — Нисколько. Для этого есть другие службы с другими задачами. Мы обязательно свяжемся с ними, если понадобится. А сам город — какое впечатление он произвел? Большой, маленький, многолюдный, наоборот? Ким долго молчал, прикидывая, зачем ему — им — нужны эти вопросы. Затем собирался с духом. Наконец произнес: — Не имею ни малейшего понятия. Наверное, современный, наверное, стереотипы, связанные с ним, вполне оправданы. Возможно, кое-что преувеличено. Я боюсь только, путеводитель по Тиране мне не составить. — По Скопье тоже? — с деланным сочувствием уточнил допрашивающий. Человек за монитором снова набрал несколько фраз, что-то отметил на экране, откинулся назад и скрестил руки на груди. Ким приоткрыл рот, выдохнул, опустил голову. Затем пожал плечами. — Я могу рассчитывать на стакан воды? — спросил он. — И что же привлекло вас в таких незначительных с точки зрения западно-европейского журналиста городах? — для допрашивающего словно не существовало вопросов, потребностей Кима. Или это была такая тактика — Ким равно допускал оба варианта. Придумывать нечто вроде историй о выборах, которые могут оказаться лакмусовой бумажкой для грядущих событий — так он совершенно не был уверен, проводится ли там что-то подобное. Утверждать, что по совету знакомых он решил провести отпуск как можно дальше от привычной обстановки — но тогда закономерен вопрос, отчего столицы и на жалкие несколько часов. Заявлять, что это не касается их ни с какой стороны? Ким посмотрел на него, на протоколиста (или специалиста по бихевиоральной психологии, или кем он там был) и сказал именно это. — И я настаиваю на том, чтобы узнать, почему меня незаконно удерживают в неизвестном месте и задают странные вопросы, — вызывающе глядя в глаза допрашивающему, сообщил он. В ответ получил только насмешливо вздернутую бровь. Допрос продолжился. Но неспешная, вальяжная интонация сменилась на нечто куда более агрессивное. Кима забрасывали вопросами о том, как именно он выбирал рейсы, какими целями был движим, кто помогал ему, кто сопровождал, был водителем и переводчиком. Как звучали задачи редакции, кто выступал инициатором репортажа, который Ким жаждал сделать, было ли получено одобрение и от кого лично. Ким уворачивался, ссылался на право неразглашения, чуть ли не на конституционном уровне гарантированное журналистам, но любые декларации подобного толка вызывали всего лишь презрительный смешок допрашивавших — их было двое основных, но иногда присоединялись другие. Все они не считали нужным представляться, не особо желали отвечать на вопросы, не обращали на Кима никакого внимания, предпочитая негромко, почти неразличимо для него уточнять детали, задавать вопросы, мало или совсем несвязанные с допросом, человеку, сидевшему за мониторами. Ким снова и снова заявлял, что не желает отвечать, требовал озвучить ему причины для задержания, но его слова не производили никакого эффекта на допрашивавших. Он, растерянный, поддававшийся страху и, что могло оказаться для него куда более значимым, — унынию, полному, парализующему безразличию, отвечал все более скупо, обмякал на стуле и с трудом воспринимал вопросы, которые ему задавали сидевшие по другую сторону стола люди. Иногда один из них вставал, неторопливо обходил стол, останавливался за спиной у Кима, дергал его за волосы или тряс за плечи, требуя прийти в себя, собраться и ответить наконец на вопросы ко всеобщему удовлетворению. Ким смотрел на него мутными глазами и вяло пытался высвободить волосы из захвата. И допрос продолжался — Ким потерял ориентацию во времени, полностью лишился способности думать, на вопросы отвечал только после того, как их повторяли несколько раз и трясли за плечо. Он желал одного — заснуть, проснуться в своей спальне или хотя бы в келье в заброшенном монастыре. Иными словами, где угодно, только не в той реальности, в которой его держали даже не за преступника, а за нечто значительно менее ценное. Человек, руководивший его арестом (или задержанием — хотя едва ли с точки зрения процессуальной речь шла именно об этом), поставил стул перед Кимом, сложил руки на колене, замер. Ким поморгал несколько раз и сощурился, глядя на него. — Непростая ситуация, Чарский, согласись, — сказал ему главный. — Ты оказался в очень непростой ситуации, которая для тебя будет иметь самые плачевные последствия. Киму понадобилось неприлично много времени, чтобы понять, что именно ему сказали. Что хотели, он не понимал, но небрежно пожал плечами: — Или для вас. Нехорошо будет, если все вдруг заговорят о странных людях, средь бела дня похищающих журналистов. Ладно, сейчас не то время, чтобы это было темой номер один, но может и оказаться. — Если ты выйдешь, Чарский. Если твоя мелочная душонка способна будет вызвать сочувствие. Так все-таки, что ты делал в Албании? — Похищения журналистов — это последнее дело для структуры, призванной служить гражданскому обществу. — Ким старался говорить внятно, но ему не удавалось: рот пересох, а просьбы о воде оставались неуслышанными. Мужчина перед ним громко хохотнул, встал, повернулся к своим коллегам — те тоже посмеивались — и развел руками. — Нам нечего возразить, — широко улыбаясь, произнес он в ответ, не пытаясь выглядеть задетым или удрученным, не то что испуганным. — Для структуры, призванной служить этому самому гражданскому обществу, это действительно последнее дело. Не сомневаюсь, такие структуры ведут себя соответственно, потому что боятся такого агрессивного, порядочного и громкоголосого журналиста, как ты. Ким нашел силы широко улыбнуться в ответ. Заветы Энеш Адами: не знаешь, что делать, — улыбайся. Или что-то такое, у Кима не получалось вспомнить ее наставления. Или нападать, когда нападают на тебя. На это у него не было сил. Но попытаться стоило. — Когда слухи о моем похищении дойдут до моего начальства, вам не поздоровится. А кроме того, союзы журналистов, когда узнают об этом происшествии, сравняют вас с землей. Каждого из вас, сидящих здесь, или сидевших в машине, или следивших за мной. Раскатают по земле тонким слоем. Мужчина навис над Кимом. — Ты действительно думаешь, что твоему начальству есть до тебя дело? Думаешь, им не все равно, что именно я сейчас сделаю с тобой? — Он ухватил Кима за ухо и потянул в сторону, тот попытался воспротивиться, но мужчина до такой степени крепко держал его, что Ким нешуточно испугался, что ему оторвут ухо. Просто потому, что могут. Он поддался усилию, наклонился влево, рефлекторно задергав ногами, чтобы удержать равновесие. В этом не было особого смысла, кандалы на его ногах оставляли ему мало свободы; к счастью, мужчина разжал пальцы, положил ладонь Киму на голову и выровнял его. — Твоему начальству плевать на тебя, Ким Чарский. Ты очень хотел совершить геройский поступок, заработать геройскую премию, и считал, что у тебя получится. Думаешь, начальство так сильно хотело с тобой спорить? Ему плевать. Избавится от тебя — придут другие. Более послушные, мальчик. Менее везучие, хех, тут с тобой не каждому сравниться, о твоем везении легенды складывать, но и менее требовательные. Едущие, куда пошлют, делающие ровно то, что от них требуют, и ни на йоту больше, и не пытающиеся изображать из себя единственных порядочных людей во всем вашем вертепе. — Он неожиданно продолжил гневно, громко, резко, сопровождая свои слова оплеухами: — Кто именно сообщил тебе, куда лететь? — И голова Кима откинулась влево, зубы клацнули, Ким от неожиданности расправил руки, словно рассчитывая ухватиться за что-нибудь, если полетит со стула. — Что именно ты обещал в обмен на поездку? — И его голова дернулась влево, Ким выгнулся, пытаясь удержаться вертикально, испуганно заморгал. После следующей оплеухи мужчина потянул Кима за волосы вверх, продолжая спрашивать: — Где именно состоялась встреча? Ким крутил головой, пытаясь увернуться от необходимости смотреть ему в глаза, дышать в лицо или самому вдыхать запах из его рта, но захват был силен, и все попытки Кима тщетны. Он пытался говорить: наш канал разберется с вами, наши адвокаты уничтожат вас, вас лишат всех лицензий, вы никогда больше не сможете занимать государственных должностей, — но звучало это тем менее убедительно, тем агрессивнее становился мужчина. Его остановил коллега, положив руку на плечо и успокаивающе произнеся: — Не переусердствуй, лишишь нас ценного свидетеля, чего доброго. Мужчина фыркнул, но выпрямился и отступил от Кима. — Снимите с него биометрические показатели, и пусть насладится роскошью наших камер. Ким слышал слова, но у него совершенно не получалось сложить из них фразу, понять, что именно ему только что сообщили. Его вздернули со стула, снова повели по бесконечным коридорам и лифтам, сняли показатели. Он едва не потерял сознание, вставая со стула, и наконец ему вручили стакан с водой. Наверное, прямо из-под водопроводного крана, возможно, над ним решили посмеяться, пользуясь полной беспомощностью, и зачерпнули из сливного бачка — Ким в любом случае не заметил бы разницы. Он жадно выпил воду, облизал губы, сжал веки и потряс головой в попытке отогнать сон. Тщетно: усталость безжалостно давила на него, более того: ему снились сны. Кто-то входил в комнату, кого не должно было оказываться в ней, стены растворялись, за ними обнаруживалась бесконечная дорога, или поля, или море. Или внезапно в стенах открывались окна, и через них в комнаты заглядывали существа, похожие на людей отдаленно, отвратительные создания, жадно следившие за тем, что проделывают с Кимом. Кима привели в камеру, и он тут же упал на кушетку и заснул. Проснулся, когда его безжалостно затрясли, требуя просыпаться. Времени прошло то ли три часа, то ли двадцать четыре, определить не удавалось совершенно; Ким привычно потянулся за коммом, чтобы проверить время, но не нашел ни столика, ни комма. С трудом вспомнил, что его личные вещи тоже находятся под арестом, а скорее всего у экспертов, схватился за запястье левой руки — с тем же результатом. Офицер нагнулся перед ним и зашипел: «Сейчас пойдешь к подполковнику, ясно?». Ким тупо смотрел на него, не понимая, чего от него хотят. Когда ему рявкнули наконец: «Вставай!», — он послушался и начал подниматься. Ноги подкосились, Ким попытался удержать равновесие, схватившись за что-нибудь, и едва не упал на пол. Офицер выдохнул несколько ругательств и рывком поднял его, еще раз тряхнул и толкнул к двери. Двое других офицеров проворно надели на него наручники и пояс, к которому они пристегивались, и потащили. То ли на продолжение допроса, то ли для иных, непонятных Киму целей. За столом сидели двое в офицерской форме и с хмурыми лицами смотрели на экраны перед собой. На Кима, усаженного на стул, в два мгновения пристегнутого к нему, они не обратили внимания, только сидевший слева глянул на конвоиров. По шороху сзади можно было предположить, что они отступили чуть назад, но остались в помещении. Сидевший справа сложил руки откинулся назад. — У вас отличные знакомства и весьма любопытные знакомые, — негромко сказал он. Ким поежился к удовлетворению сидевших перед ним офицеров. По их лицам почти синхронно пробежала тень улыбки, но тут же погасла. — Любопытно, как вы смогли с ними связаться. Он поднял глаза чуть поверх головы Кима: едва ли его угрожающий взгляд адресовался конвоирам, скорей кому-то третьему, возможно, тем, кто арестовывал его накануне, а Ким не мог определить, было это еще вчера или куда раньше. Точно так же он терялся, сколько времени все же длился допрос, шесть часов, восемь, двенадцать, пятнадцать — двое суток, в течение которых его выматывали однотипными вопросами, регулярно, чуть ли не по часам повторявшимися их циклами, неожиданно сменявшимися ритмами и людьми, наседавшими на Кима. И если ему снова предстояла эта же карусель, цели которой он не понимал, Ким предпочел бы признаться во всем подряд, лишь бы его оставили в покое. Проблема была в том, что он не понимал, чего от него хотят. Ему не предъявили никаких обвинений, по вопросам невозможно было выяснить, что именно их интересовало: если до них неведомыми путями дошло осуществившееся желание Кима добраться до Бриггера Урслера, то ничего конкретного они (и кем бы они ни были, если речь идет о государственной или хотя бы условно государственной структуре, они обязаны были это сделать) пока еще не сообщили. Глаза Кима лихорадочно перебегали с одного офицера на второго, память тщетно пыталась определить род войск или парамилитаристской структуры, и безрезультатно, и пытаться как-то дальше определяться насчет тактик было бессмысленно. Его дернули за плечо: очевидно, погрузившись в собственные размышления, Ким не расслышал вопроса, обращенного к нему. Это вызвало крайнее недовольство людей перед ним, чьих имен он не знал, ровно так же, как и в предыдущий раз. Он получил затрещину, дернулся, пригнул голову, недовольно глянув через плечо, и угрюмо уставился на сидевших перед ним. — Как ты смог связаться с Энеш Адами? — медленно, раздельно повторил вопрос сидевший справа. Ким поднял брови и пожал плечами. Говорить, что он вообще не предпринимал никаких попыток связаться с ней? Делать вид, что его планом изначально было держать ее в курсе? Придумывать что-то еще? — Отвечай, — приказал тот же человек, и его тон звучал почти дружелюбно. — Отчего вас интересует, как именно я мог связаться с ней? Какое отношение это имеет к моему похищению? — вежливо, располагающе, как положено телевизионному метеорологу, улыбнувшись, спросил Ким. Сидевшие перед ним широко заулыбались, обменялись понимающими взглядами друг с другом. За спиной Кима раздались приглушенные смешки и кашель, призванный их скрыть. Впрочем, непростительная, с точки зрения конвоиров, оплошность не вызвала никакого гневного взгляда со стороны главных в этом помещении. Что показалось Киму симптоматичным. — Ох уж эти журналисты, — продолжил сидевший слева. — До какой степени им нравится играть в следопытов, героев и прочих ассенизаторов общественных пороков. Просто не угнаться за их буйной фантазией. И как им при этом нравится изображать из себя жертв, подумать только. — Удивительно, как мало у меня для этого оснований, — ровно ответил Ким, удерживая улыбку на лице. — Если мне не изменяет память, еще вчера в шесть вечера я должен был участвовать в редакционном совещании, но не смог, потому что меня против моей воли удерживали от этого люди, имен, званий и целей которых я до си пор не знаю. Сидевший слева задумчиво посмотрел на наручные часы — массивную старомодную вещь, выглядевшую одновременно и дорогой и активно носимой, переглянулся со своим соседом. — От совещаний всегда мало проку, даже если ты не пропустишь парочку, ничего трагического не случится. Тем более твоя редакция упорно отказывается признавать свою связь с тобой. Уж мы просили-просили их сообщить хоть что-нибудь о тебе, а они только и разводят руками, мол, не знаем такого, не имеем никакого представления о редакционном задании, не выдавали никакого поручения, мы всегда тщательно следим за соблюдением законности и ставим общественные и правовые интересы выше личных. Так что ты молодец, конечно, что так стремишься на службу, беда только, Ким, детка, едва ли у тебя все еще есть работа. Выражение его лица вызвало самоудовлетворенные ухмылки у обоих офицеров. Ким опустил голову и медленно покачал ей. У него нет работы — что может быть прекрасней в складывающейся ситуации. У него нет защиты канала, на которую он так рассчитывал — отличная новость, достойный топпинг для торта, который изготовили Киму неведомые силы. Это значит и еще одно: неизвестно что происходит с рабочими материалами на сервере канала, едва ли получится так просто получить к ним доступ. Скорее всего, эти люди уже распоряжаются ими по своему усмотрению, Киму до них не добраться еще долго, и правовая страховка вряд ли покроет гонорар адвоката, толкового достаточно, чтобы вырвать их у этой конторы. — Так что там с Энеш, говорите? Как я смог связаться с ней? — задумчиво произнес Ким, поднимая голову и внимательно глядя поочередно на каждого. — Не поверите, мы поддерживаем приятельские отношения. Всегда поддерживали. Потрясающий человек, способный быть верным. Хм, и другом и врагом. Хотите проверить? Сидевший слева задумчиво почесал пальцем висок и развернул один из мониторов к нему. К неожиданной, детской радости Кима, которую он постарался скрыть, перед огромными стальными воротами стояла Энеш, ее фирменные интерактивные очки были подняты на лоб, в руке она держала внушительных размеров микрофон — неожиданно пафосно, непривычно для влоггера, но уместно в ситуации, старательно ею спланированной; едва ли от этой штуковины была польза больше, чем от банальной микроскопической штучки, приколотой на ворот джемпера, но смотрелось это солидно, антуражно. Если что, можно использовать в качестве дубины, не без нежности подумал Ким и насмешливо поглядел на человека рядом с монитором, и к искренней радости, вид у того был не самый довольный. Звук был отключен, и выяснить, что именно вещает Энеш, размахивая микрофоном, было невозможно. Но, если исходить из того, что эти люди заговорили о ней, что Ким сидит перед ними и, кажется, все отчетливее осязает легкий пока еще ветер свободы, Энеш неведомыми путями выяснила, где именно его держат, и начала действовать по собственному разумению и исходя из своих представлений о том, что можно и должно. — Не хотите, — печально сказал Ким, склонив голову к плечу. — Понимаю. Это не каждому по плечу, нужно обладать специфическими качествами, чтобы выдержать напор Энеш. И внимание пятисот с лишком миллионов подписчиков, с неодобрением смотрящих на вас с другой стороны экрана, бесспорно, тоже. Кстати, ваши имена она еще не вынюхала? Или она придерживает это для вечернего блока? — Не буду спорить, что внимание подобной одиозной личности не является желательным ни для кого из нас, — медленно произнес другой, сверля Кима взглядом. — Но есть небольшая проблемка, господин Чарский. Я не буду многословным, ни вы, ни мы не можем позволить себе такой роскоши, скажу кратко: если не хотите оказаться в самом центре уголовного расследования, задумайтесь о том, о чем именно и с кем вы будете разговаривать. Ким приоткрыл рот, но, подумав, не сказал ни слова. У него едва ли достало бы сил, чтобы оказать достойное сопротивление, это тем более могло оказаться значительно более сложным, чем обычно, из-за огромной, всепоглощающей усталости Кима; он чуть ли не физически ощущал, насколько вязки его мысли, непослушен и неповоротлив язык. Он кивнул, чуть потянул руками вверх, по давнему рефлексу желая если не скрестить руки на груди, так сложить их на коленях, чтобы хотя бы психологически защититься. Не получилось: наручники чуть сжались, Ким вздрогнул от легких разрядов электричества. Его передернуло, он опустил руки, выжидающе уставившись на людей перед ним. Их физиономии с трудом сохраняли подобие вежливости, перед ними, словно по мановению духа, показались планшеты и листы бумаги, и они поочередно начали объяснять Киму, что он не имеет права разглашать ничего из происходившего с 23 по 25 числа никому, включая личного адвоката не имеет никаких претензий и жалоб, отказывается от всяких гражданско-процессуальных прав. — Подписывайся, — сказал сидевший справа, положил планшет на край стола перед Кимом и рядом с ним стилос. Ким долго молчал, смотрел на планшет, на человека, его положившего, на стол, на свои колени. Не думал — по крайней мере, его состояние сложно было назвать размышлениями. Он прикидывал, какие последствия для него может иметь подпись, поставленная под таким документом. Что эти люди могут обеспечить ему немало проблем — очевидно, нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать этого. Что он может справиться с этим самостоятельно — Ким ни на секунду не сомневался в обратном. Что в дело уже вмешалась Энеш — неизвестно, насколько можно рассчитывать на нее, и пока Ким не поговорит с ней, не узнает ее мотивацию, делать благоприятные для него выводы тоже чревато неприятными последствиями. С другой стороны, неожиданно подумал он, что он теряет: возможность работать на канале, уже предавшем его, уже отказавшемся от замечательной истории в пользу сомнительной политической безопасности, возможно, дальше перемещение в какую-нибудь незаметную редакцию и постоянное профессиональное молчание. Даже если Энеш по сентиментальности своей решила вытащить его из этой дыры, а потом помахать платочком вслед, это уже результат. А дальше ни от него, ни от нее ничего не зависит. Ким сказал: — Не буду. Разумеется, вы можете меня заставить. Шокером, например. Дубинками, или что у вас в арсенале есть. Ваше право, ваша привилегия. Но я отказываюсь подписывать. Он натянуто улыбнутся и откинулся назад, ожидая чего угодно, вплоть до физического воздействия. Правда, если он правильно помнил привычки Энеш, она наверняка объявилась с полноценной съемочной группой, редакторами и парой юрисконсультов, гримером и, чего доброго, бригадой скорой помощи. Истеричность должна обставляться с размахом, чтобы выглядеть убедительной для простого зрителя. Очевидно, по другую сторону стола о ее привычках были осведомлены не менее хорошо. Сидевший справа усмехнулся и пододвинул планшет к себе. — В любом случае, стоило попытаться. Твое право. С ней поговорят другие, ты не обольщайся. Ким пожал плечами. И — снова напрягся, на его запястьях снова запульсировал электрический ток, потому что ему на голову набросили мешок и повели-понесли куда-то. Он смиренно позволял вести себя, покорно следовал за конвоирами, не пытаясь запомнить направления и расстояния. Кажется, Ким снова задремал, потому что когда с него сдернули мешок и толкнули к двум людям в деловых костюмах и со строгими лицами, он чуть не растянулся прямо перед ними. Двое людей — очевидно, юрисконсульты Энеш — задвинули его за свои спины и обратились к конвоирам с требованиями, которые Ким не слушал. Ему было безразлично, что за торг ведется за его шкуру, что именно уготовила ему судьба, как поведет себя Энеш при встрече. Он зевал, тер глаза и пытался причесать волосы. Одна из юрисконсультов обратилась к нему, требуя сообщить, какие именно вещи были при нем во время похищения. Ким послушно перечислил, что смог вспомнить. Когда он добавил, что не надеется на свою память, потому что все время похищения он был лишен нормальных условий сна и отдыха, а также приема пищи, а посему не может рассчитывать на память, оба юрисконсульта одобрительно переглянулись и снова набросились на конвоиров. Еще через пять минут Ким шел к автобусу с огромным логотипом Энеш, и она сама спешила к нему навстречу, расставив руки и, кажется, с мокрым от слез лицом. Огромный микрофон она держала в руке, перехватив его наподобие биты, и Ким даже присел, всерьез испугавшись, что она применит эту штуку против его многострадальной персоны. Но его обняли, обхлопали, повертели, словно чтобы убедиться, что все части тела присутствуют в относительной целостности и полноте, отдали ассистентам, чтобы те затащили его в автобус, и Энеш поспешила навстречу к юрисконсультам. Правда, калитка рядом с воротами уже лязгнула, отсекая Энеш от безымянной полиции, лишив ее тем самым возможности наброситься на несчастных исполнителей чужих приказов. И она, разочарованная, повернулась к юрисконсультам. На Кима тут же набросили одеяло, два медработника проворно налепили ему на кожу несколько дюжин датчиков, сунули в руку бутылку с питательным раствором, а он смотрел на мониторы перед собой. Энеш взволнованно, страстно говорила, то ли обличала, то ли проклинала, то ли просто бранилась на погоду, собственную обувь и звукооператоров. Это было совершенно несущественно, и пока Ким просто наслаждался ощущением безопасности, жал руки давним знакомым и принимал от них поздравления. Наконец дверь распахнулась, и в нее вплыла Энеш. Она воздела руки, и повинуясь ее безмолвным приказаниям, все отступили от Кима. Она подошла к нему, нагнулась и крепко обняла. Ким не смог не подумать, что искусственные слезы, размазанные по ее щекам, вполне могли быть смешанными с натуральными: когда Энеш входила в транс, она верила в то, что проповедовала, отчего бы и не переживать искренне за его шкуру в том числе. Затем она выпрямилась, неторопливо отвела руку и от души отвесила Киму затрещину. Медработники негодующе вздохнули, юрисконсульты забубнили, какие именно нормы закона были нарушены тем самым, Энеш же подняла руку, приказывая им замолчать. — Мы едем ко мне, и не смей перечить. Твою конурку очищают мои люди, кое-кто с очень приятным уровнем интеллигентности проверяет жучки, которые они там могут обнаружить. Можешь связаться с твоим адвокатом и заявить ему об еще одном похищении. — Дорогуша, это самое приятное умыкание в моей жизни. Я полностью твой, — расплывшись в блаженной улыбке, заверил он. — Мои кисочки воюют с этими страшными преступниками за твое барахлишко, потому что мой инстинкт подсказывает мне, что они вернули далеко не все, — подобрев, сообщила ему Энеш, садясь рядом. — Ты препогано выглядишь, малыш. Даже когда мне перекраивали веки и разглаживали носогубные складки, я в бандаже выглядела куда эротичней. — Ты всегда выглядишь эротично, сокровище мое, — тут же ответил Ким, кладя голову ей на плечо. Энеш похлопала его по плечу. Автобус начал набирать скорость.