Почти не сумасшедший человек

Поджидая официанта с едой, Ким и Даниэль молча поднимали бокалы и отпивали пиво. Ким с мрачным выражением на лице изучал скатерть, упрямо отказываясь даже приблизительно обдумывать предложение — скорее, требование Даниэля. Тот же скользил взглядом по залу, ни на ком особо не останавливаясь, ни на секунду не расслабляясь. В левой руке он держал бокал с пивом, правую — под столом. Человека подозрительного его напряженная поза, его внимательный взгляд, а особенно поза сразу бы насторожили. Ким предпочитал не забивать голову еще и этим. Ему хотелось думать о чем-то незначительном, никак не связанном ни с Даниэлем, ни с Энеш, ни с теми, кто мог стоять за ней, с кем она могла поддерживать контакт ради своих целей, о которых Ким едва ли имел даже смутное представление. Очевидно было, что ее помощь далеко не бескорыстна и Энеш вполне могла воспользоваться моментом, чтобы отомстить не только кому-то неведомому, но и Киму. Ясно было, что и Даниэль имеет своеобразное представление о возможностях Кима и точно так же рассчитывает воспользоваться ими себе на благо или другим во вред, и меньше всего Киму хотелось взгромождать на себя еще и это бремя. И при этом Ким осознавал, что будет заниматься тем, что предложила, на что вдохновила его — или спровоцировала рефлекс противоречия Энеш. — Что ты делаешь здесь? — хмуро спросил Ким. Челюсть Даниэля замерла на полпути; он скривился, заставил себя дожевать и мрачно посмотрел в сторону. — Хочешь, отправлю любовное письмецо, которое получил от местных чиновников? — медленно отпив пива, предложил он. — Чиновников? — уточнил Ким. — Против твоих генералов расследовала федеральная прокуратура, не она ли должна допрашивать тебя? Или хотя бы требовать, чтобы ты выступил перед следственным комитетом? Судьями? — Со мной хотела общаться и полиция. Военная, госбезопасность, финансовая. Мне пообещали, что и прокуратура самого высшего ранга захочет пообщаться со мной. Чего, красавчик, я жду уже третий месяц, — криво усмехнулся Даниэль. — А выступаю я перед какими-то унылыми тенями из какого-то скучного комитета. Ким отложил вилку, сцепил руки на затылке и задумчиво уставился на него. — Как здорово, — после долгой, сочащейся сарказмом паузы сказал он. — Меня несколько ночей мытарили в неопознаваемом месте неназываемые люди, и Энеш должна была дергать за хвосты, прячущиеся в очень глубоких норах, чтобы хотя бы узнать, в каком именно направлении меня умыкнули. Тебя финансовые следователи допрашивали вроде как свидетеля, но не скрывали возможности и непонятного желания неопределенных, опять же, сил переквалифицировать в обвиняемого, пусть оно так и осталось всего лишь желанием. И это я не говорю, что сам факт твоего допроса перед скучной комиссией, состоящей из скучных теней, но не где-нибудь в столице округа или даже земли, а федерации, без лишних слов вопиет о занимательнейших соображениях, которые просто рвутся на волю. Сикора, я… — Ким хмыкнул, криво усмехнулся и скрестил руки на груди. Помолчав немного, он продолжил, но говорил медленно, словно не без сложностей подбирал слова: — Я по здравом размышлении могу признать, что допускаю мысли о причинах такой невезучести меня, беспечного. Но ты-то? Кристально честный офицер с биографией унылой настолько, что ни одного романиста не возбудит, только и способный, что на безупречное проведение некрупных операций, ты-то отчего? Даниэль благоговейно улыбнулся и не без восхищения произнес: — Мерзкая твоя душонка, гаденький твой язык. Тухлый твой мозг. Я имею сильное желание сломать тебе челюсть. — Я имею сильное желание не сопротивляться твоему желанию, — огрызнулся Ким и навис над столом. — Более того, я был бы очень благодарен тебе, если бы ты чуть-чуть переусердствовал и загнал часть лицевых костей как можно глубже в черепную коробку, нанеся тем повреждения, несовместимые с жизнью. Что-то мне подсказывает, что это может соответствовать самым возвышенным намерениям твоей скрипуче-чистой натуры и упругости твоих мышц. Ладно. Вернемся к нашим баранам. Это действительно не лезет ни в какие рамки, никак, понимаешь, никак не объяснимо. Или я чего-то не понимаю. — Что именно никак не объяснимо? — Ты ведь был честен со мной. Каждый раз, когда… — Ким собрался с духом и поднял на него глаза. Даниэль смотрел на него надменно, в глазах совершенно не угадывалось ни пламени оскорбленного достоинства, ни искр уязвленного самолюбия. Он был невозмутим и, кажется, сдерживал добродушную усмешку. Что Ким никак не мог объяснить. — Каждый раз, когда рассказывал, как именно тобой затыкали дыры. — Разумеется. Более того, приятель, я был искренен с тобой, просто как с духовником. Все, что знал, выкладывал. — Не сомневаюсь. — Ким поморщился. Еще раз посмотреть ему в глаза удалось не в пример легче. Даниэль же стряхнул маску, которую развлечения ради натянул на лицо полминуты назад, и снова хмуро смотрел поверх его головы, и его рука, лежавшая на столе, нервно сжималась и разжималась в напряженный кулак. — Я… — Вздохнув, он покачал головой. Попробовал еще раз: — Я подумаю. Я действительно не уверен, что вообще буду заниматься чем-то подобным. Даниэль хмыкнул, откинулся назад. — Что-то такое я подозревал. Один раз тебя легонечко щелкнули по носу, и ты сложил ручки и смиренно пошел ко дну. Ладно. Другой вариант. Есть люди, которых ты знаешь, которые могут из этого сделать что-то? Ким пожал плечами. — Знаю. Но если ты думаешь, что они бросятся записывать за тобой все, что ты расскажешь, что они пойдут туда, куда ты укажешь, и что руководство встретит их расследование с распростертыми объятьями, особенно сейчас — Даниэль, напрасно. Даже если я найду человека, готового заниматься этим — ладно, я навскидку могу назвать полдюжины людей, для которых ты был бы просто превосходным подарком, по большому счету, они и сделали бы из твоей информации, что бы это ни было, нечто шедевральное, и мне до этого было бы далеко, как до неба. но. — Ким облизал губы и отпил пива. Тяжело вздохнув и вытерев испарину, он поднял на Даниэля измученный взгляд. — Сейчас за это не возьмется никто. Либо возьмется и будет ковырять больше из упрямства, отлично понимая, что в ближайшие полгода никому до этого дела не будет. А потом и вовсе. До выборов меньше трех недель, впереди не один месяц со ступенчатыми перевыборами во все эти мелкие органы, и на этом фоне никому нет дела до командования какой-то полунищей части. Понимаешь? Даниэль кивнул. Он поколебался немного, наклонился, словно собираясь встать. — Я, наверное, скажу отвратительно циничную вещь, но если ты думаешь обратиться ко всем этим онлайн-платформам по разоблачению и так далее, — Ким не удержался и хмыкнул. — Там это тем более затеряется. Скандалов-то нынче — хлебай большой ложкой. — С откровениями о коррупции в министерстве обороны мне не тягаться, — охотно согласился Даниэль и выжидающе уставился на Кима. Тот потер лицо руками. — Я не хочу этим заниматься. Этим, другим, ничем вообще, — глухо сказал он из-под ладоней. — Это до такой степени бессмысленно, это никому не нужно, ни к чему не приведет, это опасно. Это — недели, месяцы работы, которые могут не дать никакого результата вообще, потому что плевать на материал, важен источник распространения. — Ким пригладил волосы и рассеянно щелкнул по кромке тарелки. Щелчок получился неожиданно звонким, и Даниэль вздрогнул. Ким не заметил этого, продолжил сидеть, качая головой и глядя вниз. — Я готов ждать. Мне все равно ничего другого не остается, — негромко сказал он. Ким поднял на него удивленный взгляд. — Послушай. То, что ты мне предлагаешь, это сырье. Я должен превратить его в товар. И я могу сделать его сколь угодно замечательным, выверенным и все такое, но если на него не будет спроса, он не взлетит. — У тебя есть блог. — У меня был блог, — мрачно поправил его Ким. — И права на него принадлежат моему работодателю. Что это значит сейчас, когда я уволен с совершенно непонятной формулировкой, ты понимаешь? Адвокаты пытаются добиться выдачи архива, но это дело бесперспективное. А вне этого моего имени хватит на то, чтобы привлечь внимание двух сотен знакомых, но и то больше из любопытства, чем по страстному увлечению и желанию внимать каждому моему слову. Он глянул на комм, проверяя входящие сообщения. Смысла в этом не было, адрес комма был новым, знакомым считанным людям, и это было больше данью старой привычке, чем необходимостью. Действительно, новых сообщений не было, и Ким невесело усмехнулся еще одному подтверждению собственной никчемности. — Иными словами, светский хлыщ, любимчик судьбы и просто красивый малый Ким Чарский бодро строит свою карьеру, говорит о социальной справедливости и общественном договоре, но исключительно до тех пор, пока он ходит по твердой земле и каждый месяц получает круглую сумму на счет в престижном банке, — понимающе кивнув, подытожил Даниэль. — Но как только любимца судьбы сбрасывает с обочины прямиком в канаву проехавший автомобиль, он послушно складывает на груди руки и идет ко дну. Очень, очень разумно. Дай координаты тех людей, которые могут хоть что-то сделать. — Да тебе-то зачем это? — хмыкнул Ким. — Все равно же тебя вычислят и жизни не дадут. Зачем тебе эти бесконечные дисциплинарные расследования, или как они у вас называются? — А затем, что мне уже намекнули, до какой степени не желают видеть обратно, — сквозь сжатые зубы процедил Даниэль. — Позволь не чертить схем, чтобы объяснить тебе динамику власти в моей части, тебе это все равно ни к чему, учитывая твое страстное желание лечь на дно и не отсвечивать, но позволю себе проинформировать тебя, что я уже стал персоной нон грата в высшем офицерском обществе, мной пугают курсантов, меня вспоминают, когда нужно припугнуть слишком борзых офицеров. Меня отстранили от всех операций, пока — на время, необходимое для моих выступлений в этом проклятом совете, который невесть чем занимается и непонятно для чего вообще создан, а потом — хорошо если просто спишут под каким-нибудь невразумительным предлогом, а то и подставят так, что проще сразу в петлю. И знаешь, что? Я вынужден был давать показания в расследовании против Эйландера и еще нескольких высших офицеров. Как свидетель обвинения, и это подчеркивалось многократно, хотя я не уверен, что мои показания что-то дали прокуратуре. Ты видишь, где я? А ты знаешь, где Эйландер? У Кима закололо губы. Он допускал, что у Эйландера, скорее всего, все сложилось оптимальным для той ситуации образом, пусть и хуже, чем тот желал бы. Поэтому Ким предположил самый невероятный вариант, который только взбрел в голову: — Неужели претендует на кресло министра обороны? Даниэль перевел дыхание и изобразил оскал, по-видимому, призванный обозначать ухмылку. — Не удивлюсь. Может, не сейчас, в следующий раз, когда весь континент пойдет выбирать очередной сенат. Нет, пока он всего лишь является штатным консультантом бюджетной комиссии министерства. В генштабе его видеть не хотят, но ему это и не нужно. — Если он пробрался в бюджетную комиссию, ему совершенно ни к чему генштаб, — задумчиво произнес Ким и посмотрел на Даниэля. Тот пожал плечами. — Следствие вроде еще идет. Мне даже задали пару вопросов по поводу моих показаний. — Он нервно пожевал губы, бегло посмотрел на Кима и тут же отвел взгляд. — Но их явно интересует не то, насколько рьяно Эйландер приторговывал всем, до чего дотянулись его руки. А совсем другое. Политические мнения, а у меня их нет, этический кодекс, а я соблюдал его, и сексуальная ориентация. Он цыкнул, поморщился и опустил взгляд. Ким открыл рот, но вопрос никак не формулировался. — Я мог бы рассказать многое еще вдобавок к этому, — тихо продолжил Даниэль. — По большому счету, всем наплевать. Но командование считает, что в том числе и поэтому мое присутствие в части нежелательно в такое неспокойное время, ибо слухи поползут, журналисты узнают, и оправдывайся потом вместо исполнения долга. — Это… неконституционно… совершенно! — Существует несколько приказов минобороны, решений геншаба и сенатских комиссий, согласных с тобой. Но мы живем в неспокойное время… и так далее. Ким схватился за голову. — Послушай, — пробормотал он и потер подбородок. — Если говорить о тебе — о том, что ты хочешь дать нам в распоряжение, то придется и об этом. Это ведь тоже опасно, и все такое. — Мне плевать. Я готов. Я всегда держал мою личную жизнь как можно дальше от службы… — Даниэль неожиданно усмехнулся печально и обреченно. — Или пытался. Если она у меня была, личная жизнь. Ни с кем не обсуждал, все такое, и дальше продолжал бы. — Он пожал плечами. — Теперь со службой покончено, так и о личной жизни можно говорить вполне открыто. Это вроде не запрещено. — Это не приветствуется, — уклончиво ответил Ким. — Скажем, для политиков или при выборах это гарантированный провал. Он активировал меню и заказал кофе. Даниэль скептически хмыкнул и развернул экран к себе, тыкнул, выбирая напиток. — Разумеется, мы не говорим о том, что происходит вдали от посторонних глаз и все такое. Я имею в виду как раз публикации в СМИ. Так-то это известно посвященным, — буркнул Ким. Он немного помолчал, переплетая пальцы, затем признался: — Я действительно хотел избавиться от всей этой головной боли, начать жизнь заново где-нибудь подальше от этой жизни. Но, наверное, зря. Я подумаю. Что именно у тебя есть? Даниэль открыл для него доступ к документам; они выпили кофе, перекидываясь отдельными фразами. Поставив на стол пустую чашку, Ким долго колебался, прежде чем сказать: расходимся, пора. Даниэль согласно кивнул. Всю дорогу в гостиницу Ким изучал обивку сиденья перед собой. Энеш отправила сообщение, что задерживается на вечеринке у знакомых, советовала ему укладываться спать и не дожидаться ее; Ким отчего-то почувствовал укол чего-то похожего на ревность. Это удивило его: в лучшие времена, когда у них вроде как были определенные права друг на друга, Ким, видевший куда больше, чем было принято в приличном обществе, знавший о легкомысленном, болезненом даже отношении Энеш к верности, никогда ничего подобного не переживал. Здесь же — с чего бы это странное ощущение? Или оно было основано на неком ином чувстве, а просто распознается подобным образом? Или Киму просто не хотелось возвращаться в огромное и совершенно пустое помещение, ему нужно было общество, которого Энеш так эгоистично лишила его? Или это даже не ревность была, а зависть — Энеш могла не задумываться о высших целях существования человека и общества, не забивала себе голову большинством злободневных вопросов, участвовала в протестах, только если они ее развлекали, и этого легкомыслия, способного если не отвлечь его непосредственно, так предложить настолько сумасшедшие варианты разрешения ситуации, что от них только и остается, что весело и беззаботно смеяться, катастрофически не хватало Киму. Впрочем, Энеш прислала ему сообщение, как только он вернулся домой. Со снимком — она в окружении политиков высшего ранга, выглядящих далеко не презентабельно. «Милый, не поверишь, занимаюсь спасением твоей задницы, и это если не приятно, так познавательно. Не скучай, +++». Обо всех них Ким делал репортажи, с некоторыми был знаком лично и использовал информацию, полученную от них: пожелавший остаться неизвестным высокопоставленный сотрудник такой-то службы, пожелавший остаться анонимным высокопоставленный источник в таком-то министерстве. Кое с кем он делал блиц-интервью, чувствовал себя вправе задать лишний вопрос на пресс-конференции или даже мог рассчитывать на чашку кофе после завтрака. Едва ли эти люди захотят помогать ему сейчас, когда на кону не только его голова, но и многие другие. Ким походил по номеру, подумал было выйти на балкон и уже развернулся к двери, но покосился в сторону примыкающего номера, в котором со всевозможным удобством расположились группа Энеш и его охрана, решил не вызывать на себя их гнев. И отчего-то он колебался, не в силах определиться, что именно думать о разговоре с Даниэлем. Ким включил экран, рассчитывая развлечь себя политикой; тем более выбор наверняка был обширным, партии сражались за каждый голос так, как никогда до этого, при этом не могло обойтись без занятных инцидентов. Он просмотрел новости дня, удивился, что о нем говорили и не где-нибудь, а на центральных каналах, любопытства ради зашел на сайт сорок восьмого канала — и поморщился, убедившись в полном отсутствии связанных с ними сообщений Это действительно было забавно, словно тот самый человек, который предложил это место, решил избавиться от него, что наводило на самые невеселые размышления. Вздохнув, Ким решил обратиться к чему-то более оптимистичному — к событиям на континенте. В первом же блоке было сообщение о диверсии в сети общественного транспорта, которую удалось предотвратить. Это было любопытно: то ли силы безопасности смогли разработать противодиверсионные средства, то ли диверсанты работали без прежнего задора. Это же укладывалось и в ощущения, которые у Кима сложились после интервью с людьми, прикрывавшимся Бриггером Урслером: не того уровня они были, чтобы раз за разом, да еще с такой частотой и на такой территории проводить массированные атаки, для этого у них не хватало людей и техники; в самом начале то ли благодаря везению, то ли потому, что товарищи из других нелегальных организаций с избытком обеспечили их технологией и специалистами. Он бы начал изучать другие направления, тем более по некоторым намекам, фразам, обрывкам разговоров, свидетелем которых Ким периодически становился, он мог сделать вывод, что у «Анны» были знакомые, снабжавшие ее знакомствами в темной сети. И это же не противоречило молчанию Киприана в ответ на вопросы Кима. В любом случае, внятных требований так и не было выдвинуто, кроме передела власти, требования действующего правительства уйти в отставку и объявления любых результатов выборов недействительными. Ким проверил территории, на которых по-прежнему действовало чрезвычайное положение: что в статике, что в динамике их оставалось всего ничего. Он снова вернулся к новостям: на каком-то предприятии проводили итальянскую забастовку, и журналист, бравший интервью у организаторов, охотно поддался общему оптимистичному настроению. В какой-то военной части произошел пожар, и полиция не опровергала возможность поджога. Выступление малоизвестного либерального политика пришлось прервать, потому что его забросали яйцами; политику пришлось оказать медпомощь, задержанные категорически отрицали связь с каким бы то ни было политическим движением, но признавались, что являлись членами ремесленной палаты и были крайне недовольны несколькими законопроектами, касавшимися их профессии. Открытие провинциального форума либеральной партии, открывать который должна была Летиция Плакке, задержалось на три часа из-за проблем с транспортом, и все равно Плакке не смогла добраться до места. Попытки установить телемост провалились — скорость обмена данными неожиданно обрушилась; полиция категорически отрицала возможность диверсии и ссылалась на общее напряженное положение из-за вируса, который все еще не удалось ликвидировать. Ким помимо воли потянулся за планшетом и стилусом. На другом канале он нашел интервью с Плакке, пытавшейся обернуть случившееся себе на пользу: они-де не просто так подверглись этой атаке, а потому что являлись реальными и очень серьезными противниками ведущей, номенклатурной партии, но и не одобряли преступные действия неинституциональной оппозиции; она-де еще раз убедилась в мужестве и предприимчивости членов своей партии и благодарит за поддержку рядовых членов. Причем интервью, подобных этому, она в кратчайшие сроки дала несколько, и в каждом настаивала: мы молодцы, наши враги ненавидят нас, потому что мы одни за правду, но мы все равно молодцы, и я горжусь возможностью руководить партией в такое сложное для нее и для общества время. Она, не будь дурой, воспользовалась провальной ситуацией с максимальной выгодой. Для себя, разумеется, но и для партии. Ким не удержался и проверил рейтинги до и после случившегося: ее личный, общепартийный, локальные — они были неплохи. Зачем нужен был этот форум, если до выборов в той провинции оставалось добрых полгода, Ким не понял; слушая Плакке, он набрасывал самый общий план действий и ухмылялся, кивая, когда она звучала особенно торжественно. Новостные блоки сменились культурными, и Ким отложил планшет. Для того, чтобы как следует подготовиться, ему нужен был доступ к многочисленным базам данных, к собственным заметкам, нужно было связаться с пресс-секретарями самых разных людей, чтобы уточнить детали, нужно было поговорить с юристами, в конце концов, чтобы обезопасить себя. А самое главное — нужно было его журналистское удостоверение. Потому что только с ним был шанс добиться каких-никаких успехов. И именно удостоверения Ким был лишен. Более того, если адвокаты Энеш были правы, а не верить их мнению оснований не было, Кима вполне могли внести в некие черные списки, которые затруднили бы ему возможность работать с информацией. Это не было сказано прямым текстом, но ему дали понять, что время сложное, поэтому все службы предельно серьезно относятся к безопасности собственной информации, не желают, чтобы ее использовали не те люди, поэтому политика в отношении журналистов тоже была изменена — как легко догадаться, в сторону ужесточения. Собственно, и до этого сотрудничество кого бы то ни было из каких бы то ни было служб с журналистами основывалось прежде всего на благой воле обеих сторон, не всегда без исключений, но в большинстве случаев вполне взаимовыгодном. И до этого у служб было немало возможностей воспрепятствовать слишком любопытным или назойливым журналистам, причем сделать это можно было тысячью разными способами и так, что любые попытки доказать обратное разбивались о невинную физиономию и бесхитростно разведенные руки — увы, но мы ни при чем. Но чтобы так откровенно ограждать журналистов — это было нечто новое и вызывало в памяти давние и не самые благие события из истории. И, естественно, это сугубо касалось Кима, потому что даже в отсутствие каких-то официальных обвинений (и, по осторожному мнению одного из адвокатов, ничего, скорее всего, выдвинуто не будет — от этих слов у Кима вырвалось громкое «ха!», а Энеш яростно затрясла головой, соглашаясь) ничто не воспрепятствует внесению его имени в эти загадочные списки, благодаря чему любая его попытка контакта с представителями административных органов будет обречена на неудачу. От этих размышлений мысли Кима снова вернулись к Даниэлю. Ему хотелось верить, это бесспорно. Даниэль был — казался — абсолютно надежным человеком. Все ситуации, в которых они оказывались рядом, подтверждали это. Что самая первая встреча, оказавшаяся удачей для Кима только по воле случая, когда Даниэль поддался на расспросы Кима, потому что был категорически несогласен с тем, что происходило вокруг него. Следующие, когда Даниэля куда больше волновали другие — не те, которые далеко, а те, которые рядом: он заботился о своих подчиненных, но куда больше — о простых людях, которых — или, напротив, от которых был послан защищать. Он исполнял приказы, но делал это не без двойного умысла и никогда не делился с Кимом именами своих сослуживцев, чтобы оградить их от ненужного и даже опасного внимания. Ничего в их знакомстве не было такого, что намекало бы на двуличность Даниэля: он помогал, когда мог, старался не мешать все остальное время, если был согласен с Кимом или, по крайней мере, не был слишком несогласен. И Ким просто ощущал симпатию Даниэля к себе: нейтральную, любопытную, добрую, братскую симпатию, и одно это служило весомым доводом в пользу честной игры с его стороны. И на свои ощущения вполне можно было положиться, если бы не одно «но»: еще две недели назад Ким был уверен в абсолютной надежности своего начальства, его категорической поддержке во всех ситуациях, на которые оно давало добро. Взамен ему нанесли сильнейший удар, и из-за него Ким не мог найти в себе достаточно мужества, чтобы поверить Даниэлю, хотя он понимал: достаточно было глянуть на ситуацию трезвым взглядом, чтобы увидеть это. Более того: вполне ожидаемо Даниэль обратился за помощью, но не просто так, а готов был сделать все возможное, чтобы она не легла неудобоносимым бременем на плечи Кима, в качестве аванса предлагал поделиться собственной историей. Справедливости ради, Ким готов был признать, что даже это не было необходимо: информация, которую Даниэль сообщал Киму много раньше, уже была более чем достойной платой. Ким пребывал в состоянии глубочайшей неуверенности, когда Энеш вернулась наконец. Он не решался даже подойти к кухне, чтобы сделать себе пару сандвичей и кофе, боясь, что за время его отсутствия на диване, вдали от экрана и комма случится нечто ужасное, непоправимое. Он механически листал каналы, не задерживаясь ни на одном слишком долго, не в силах заинтересоваться, и не выпускал из рук комм, словно ждал какой-то жизненно важной новости. Энеш застыла у двери, удивленно глядя на него. — Милый, я восхищена неожиданно проснувшейся в тебе верностью. Или это в тебе говорит неожиданно заполыхавший жарким пламенем стресс? Какой ужас, пупсик, и кого же прикажешь вызывать? Врача или сразу гробовщика? Ким изобразил глубокую задумчивость. — Боюсь настаивать на третьем варианте, дорогая, — помолчав, ответил он. — Он, к сожалению, обойдется тебе куда дороже предпочтительного для тебя второго. — Скорее первого, милый, ты не представляешь, какой размах приобрела похоронная индустрия за последние пять лет. Кстати, я давеча трепалась с одним организатором похорон, совершенно удивительный, невероятно жизнерадостный человек. Между прочим, заявил, что именно его жизнерадостность и побудила его обратиться к такому богоугодному ремеслу, — не очень устойчиво державшаяся на ногах Энеш подошла к дивану и чмокнула Кима в макушку, затем грузно опустилась рядом и вытянула ноги. — Так вот, он делает совершенно невероятные похоронные системы, которые назвать гробами может только полностью лишеннный способности восхищаться человеческим гением человек. Кондиционирование, — она начала отгибать пальцы, — музычка, иллюминация, материалы получше тех, которые Фердинанд Солейк использовал для обивки салона собственного самолета, а он, мальчик мой, на свою задницу денежки жалеть отказывается. И вообще, удивительно элегантное конструкционное решение. Признаться, я уже который день горю желанием опробовать какой-нибудь из его артефактов в деле. Не хотелось бы на тебе, дорогой, и, между нами, врач, пусть даже с полноценным неторопливым курсом излечения тебя от ипохондрии все же обошелся мне дешевле. Она похлопала его по колену, сбросила туфли и, кряхтя, водрузила ноги на столик. — Очень, восхитительно братолюбиво с твоей стороны, дорогая. Я рыдаю от восторга, счастлив, что ты не настаиваешь на этом решении, — процедил он, сдерживая улыбку. — Ах, милый, пойми меня правильно, если ты все-таки настаиваешь, то мне придется смириться и… — Она вздохнула и повернулась к нему, озорно щурясь. — Но я рада, что ты не горишь желанием опробовать новаторские конструкционные решения в таком, эм, щепетильном состоянии. Так ты прекратишь моргать этой дрянью? Мои глазоньки не очень способны синхронизироваться, а это мельтешение еще больше все ухудшает. — Бар был хорош? — В первом месте — жиденький кофе и попытка замаскировать это напыщенными разговорами о судьбе западной цивилизации, которая, тварь такая, никак не закатится. — Энеш опустила голову ему на плечо, затем крякнула, подхватилась, сорвала парик и снова устроилась на плече у него. Ким поморщился: кость у Энеш была тяжелая, а у пьяной — тем более. — Во втором месте желание похвастаться хорошим коньяком не могли скрыть даже попытки удержать на лице печальную мину. — Она задумчиво оттопырила губу. — Знаешь, в этом есть что-то парадоксальное: обсуждать неурожай в Португалии и возможную гуманитарную катастрофу там же, потому что тупейшему правительству удастся растянуть стратегические запасы недели на три, если исходить из семисот калорий на желудок, и закидываться при этом первосортным коньяком и преотменными устрицами. И компания была хороша ровно до тех пор, пока бокал в моей руке был полон. Зато какие поблескушки лежали на сиськах тамошних дам, Ким! Я чуть не возжелала нечто подобной чистоты себе в пупок. — Позволь поинтересоваться: появились надежные зажимы, чтобы не было нужды прокалывать? — поинтересовался Ким, послушно глядя на ее живот. Энеш хихикнула и легонько ударила его по ноге. — Проказник! — игриво воскликнула она. — Стараюсь для тебя, дорогая. И было третье место? Или несколько мест? — Да! Ночной клуб, которым, по не очень надежным слухам, владеет сам Саул Нортштедт. Она замолчала. Ким задержал дыхание, растерянно прикидывая, какая реакция будет уместна. Он был благодарен Энеш, решившей многозначительными вводными предложениями, торжественной интонацией подготовить его к очередному удару. С умыслом ли как можно основательней натыкать его еще в одну оплошность? Или по жалости, желая сохранить ему остатки гордости? Ким облизал губы. — И, осмелюсь предложить, в этом месте была хороша и выпивка, и общество? — осторожно произнес он. — Первое — да, второе — а чего ты ждешь от этого гребаного города? Чем эти яйценосцы пьянее, тем азартнее они обсуждают повестку завтрашнего дня. Политика — это все-таки самая извращенная форма сублимации. — Но второе не могло лишить тебя удовольствия насладиться первым? Кстати, мамулечка, а снимок с твоей пьяной физиономией ты прислала мне не оттуда ли? Энеш удовлетворенно засмеялась. — Нет, еще до этого. — Вздохнув, она уселась поровней и закинула ногу на колено Кима. — Должна признаться, Нортштедт знает толк в клубах. Когда «НХ» обанкротится, он вполне может зарабатывать себе на жизнь, управляя каким-нибудь. — Когда? — насторожился Ким. — Когда? — повторила за ним Энеш. — Ах, я сказала «когда»? Я совершенно пьяна, я удручающе неспособна обращаться с языком. И, словно в подтверждение своих слов, она высунула язык и, скосив глаза, начала его рассматривать. Затем, встрепенувшись, важно сказала: — Если, я, конечно же, имела в виду «если». Чтобы «НХ» обанкротился? Чтобы та ледяная сука Эрменгильда позволила Кристиану оставить себя без денег? Не бывать этому, разумеется. Ким угукнул, хотя не поверил ни одному слову из последних. В интонации Энеш было нечто, заставлявшее его сомневаться в искренности этих слов и в том, что она хотела, чтобы он толковал их недвусмысленно. — Впрочем, милый, расскажи твоей дряхлой мамулечке, чем ты занимался и как прошла твоя встреча с тем восхитительным образчиком вирильности и маскулинности, — повернувшись к нему и счастливо улыбаясь, произнесла Энеш. — Дорогая, я не знаю, до какой степени отдокторены те снимки, которые тебе поставили мои няньки, но Даниэля Сикору едва ли можно было назвать образчиком вирильности. Скорее сплина и раскрошенных надежд. — Милый, я не только сегодняшние снимки изучала, — Энеш подмигнула ему. — И более ранние просто-таки сочились вирильностью и маскулинностью этого красавчика. Она блаженно зажмурилась, затем приоткрыла один глаз. Ким не мог не подумать, что Энеш явно была не так пьяна, как хотела показать ему. То ли еще не выпала из маски, в которой пребывала до этого, то ли сочла ее невероятно удачной и решила поносить еще немного. Ким хмыкнул. — Я боюсь спрашивать, что еще ты успела разнюхать о нем, прежде чем отпустила меня на свидание с ним. — Ага! — торжествующе воскликнула Энеш и вскинула указательный палец. — Это очень интересная ремарка. Я требую подробностей, грязных, вульгарных, пошлых подробностей. Порадуй мамулечку, после почти суток со старперами разной степени дряхлости я нуждаюсь в чем-то жизнеутверждающем. — Я же говорю, вообще твои характеристики к нему вполне применимы. Сегодня — увы. Пошлых, грязных и вульгарных подробностей не было. Энеш печально вздохнула и оперлась локтем о спинку дивана. — А какие были? Хотя бы что-то сочное и убойное? Ким кивнул. — Если вкратце, то его отстранили от службы, не особо утруждаясь внятной мотивацией. Его жаждут сделать важным свидетелем в деле о финансовых махинациях в армии, но обвиняемый в этом деле обзавелся теплым местом в министерстве обороны. О прогрессе в расследовании неизвестно ничего, скорее всего, его и нет, этого прогресса, хотя, насколько он знает, оно ведется. Кстати о мотивации. Сей кристально чистый офицер не может следовать своему призванию и служить на благо отечеству и народу, потому что командование внезапно обнаружило, что он гей. — Как предусмотрительно со стороны начальства, — сочувственно улыбнулась Энеш. — И что наш восхитительно вирильный, но ныне пребывающий в унынии красавчик? Он ведь тебя позвал не для того, чтобы жаловаться. Это вполне можно было сделать, уткнувшись в камзол какому-нибудь ксендзу. — Дорогая! — осуждающе воскликнул Ким. Энеш только подняла бровь. — Ну хорошо, ты права. Он далеко не дурак, совсем наоборот. Не уверен, что характер его так же тверд, как линия подбородка, но насчет ума никаких сомнений. И он готов, он жаждет делиться. Всем, в том числе и историей своей дискриминации. И он отчего-то считает, что эту историю должен рассказать я. — Очень интересно, — задумчиво произнесла Энеш. — Очень, потрясающе интересно. То есть мне его жаль и все такое, но это действительно интересно. Это потрясающе интересно, — повторила она еще раз, вставая. — Говоришь, он готов поделиться своей историей? — Ну да. Ему вроде как нечего терять, и он твердо намерен как следует потрепать всех и вся напоследок. — А что там за расследование? Ким попытался предельно кратко рассказать, что именно знал, мог подтвердить и доказать. Энеш сложила на груди руки и прошлась по комнате. — Милый, я внезапно усомнилась в великом уме этого красавчика с безупречным профилем. Или он до такой степени увлечен своим терновым путем, что даже за новостями отказывается следить? О тебе очень страстно вещали все, подчеркиваю, все новостные платформы, ты не представляешь, сколько усилий это от меня потребовало, но результат был вполне окей. Ну разве что эти слизни с сорок восьмого предпочли отсиживаться в сортире. И он считает, что ты можешь ему помочь размазать этих сволочей тонким слоем? Ким развел руками. — Он считает, что я не могу не сделать репортаж о своих злоключениях, а значит, мне не будет стоить сверхъестественных усилий и новелла о его страданиях. Энеш выжидающе смотрела на него. Ким попытался выдержать ее взгляд. Но, не справившись, отвел глаза. — Я многократно повторил ему, что не имею ни малейшего желания ввязываться в это дерьмо, Энеш. Я действительно не уверен, что это хорошая идея. Скорее, в обратном. Это глупейшая идея, и дело даже не в подготовке и обработке материала. Дело в размещении, где, как, когда? Я понимаю, что ты можешь быть права в том, что это для меня первейшая стратегия защиты — открыто и громко говорить о том, что именно произошло и из-за чего все так закрутилось, но не уверен, что смел настолько. Бог мой, да, я трус, я слизняк и непотребная скотина, но я боюсь! Понимаешь? Боюсь! — Ким вскочил и встряхнул руками, глядя на нее блестящими от слез глазами. — А еще я не хочу смотреть, что это никому не нужно. Что полтора человека прочитают, скажут: неплохо, — и пойдут дальше заниматься своими делами. Потому что это будет даже не часть меня, это буду я целиком и полностью. Энеш поморщилась и отвернулась. Ким опустился на диван. — Конечно, милый, — негромко сказала она. — Если хочешь, могу порекомендовать несколько очень милых домиков на крохотных островах в Атлантике. Там ты сможешь очень хорошо спрятаться от жизни. Не уверена, правда, что получится и от себя спрятаться, но тут уж каждый кузнец своего эскапизма. — Именно об этом я и говорю, — выдавил Ким, прижимая ладони к глазам. — Я же все равно буду заниматься в этом. Энеш посмотрела на него через плечо: он сидел, сгорбившись, опустив голову и плечи, закрыв глаза. Она ждала. — Ты потянешь его историю? Она же вписывается в твои, — поднимая голову, произнес Ким. — Еще раз. Если там и были какие-то заявления о его профнепригодности именно по причине ориентации, это будет его слово против их. Он будет отлично смотреться, он изумительно фотогеничен — и настроен решительно, это да. Не знаю только, насколько его хватит, Энеш, я не настолько хорошо его изучил. — Ким собрался с духом и посмотрел на нее: Энеш все так же стояла, глядя на него через плечо, не улыбалась, но внимательно слушала. — Но если браться за него сейчас, что-то да получится. Страстное.— Он усмехнулся. — Вирильное. — Категорически согласна, — величественно произнесла Энеш. Ким облегченно выдохнул. Она продолжила, направляясь к бару: — За это нужно выпить.