Почти не сумасшедший человек

Пока Энеш смешивала коктейли, вдохновленно рассказывая при этом, как именно она будет распространять гениальную — вне всякого сомнения — историю Кима, заказывая ужин и требуя от помощников немедленно заняться обустройством помещений специально для работы над его материалом, сам Ким сидел, бездумно глядя на экран. Сериалы один за одним казались ему слишком тоскливыми, звуковой ряд у большинства какофоничным настолько, что у него ныли зубы и странным образом кости ступней, а у остальных — невыразительным до такой степени, что сконцентрироваться не удавалось; аналитические программы, круглые столы, менее формальные дискуссии Ким пролистывал после пяти-семисекундной задержки по той же причине: сфокусировать внимание не получалось, оно постоянно соскальзывало на какие-нибудь незначительные детали, зацикливалось на них, раз за разом с периодичностью в две-три секунды пытаясь выискать едва заметные изменения в бесполезном факте. Счастье, что интонация Энеш была ему знакома: по незначительным ее изменениям Ким угадывал, что Энеш собирается задать вопрос и что за ответ она ожидает, приходилось прислушиваться, реагировать, чтобы не вызвать на себя поток ее причитаний, попыток воззвать к чувству гражданской ответственности, почтения к ее сединам и прочего, потому что это могло занять слишком много времени и украсть у него остатки сил. Его внимание привлек круглый стол. Ким уже переключился было дальше, но вернулся: на одном из центральных каналов, подчеркивавших свою объективность, несмотря на тесные связи на самом верху федерации, в сравнительно позднее время журналисты обсуждали перспективы федерации после выборов с главами ведущих партий. Летиция Плакке — и рядом с ней эксперт либералов по внешнеэкономическим связям, одно время был одним из вице-министров иностранных дел; Владислав Ольшевский, невесть какой из огрызков своей партии представлявший, но рассчитывавший на место в сенате, очевидно. Кристиан — с консультантом по экономике. Это было настолько неожиданно, что Ким несколько раз перечитал уже доступный скрипт программы. — А Куравчик где? — пробормотал он себе под нос. — Бедняжка внезапно зануждался в лечении, — охотно объяснила ему Энеш, усаживаясь рядом и суя бокал с коктейлем. Ким рефлекторно взял его, недоуменно глядя на Энеш. — Сейчас? — уточнил он. — До выборов меньше двух недель. Какое лечиться? И получается, что партию на выборы поведет… — Он замялся: называть Кристиана по имени — непростительная фамильярность, особенно в компании Энеш, называть по фамилии — «Нортштедт» прозвучит оглушающим взрывом, не меньше. — Да-а-а? — протянула Энеш, заглядывая ему в лицо. — Если это хитрый план по тому, как спустить партию в канализацию, то Куравчик явно преуспевает. — Ким повернулся к экрану и пожал плечами. — Но в таком случае ему придется разбираться со спонсорами, которые давали деньги и под его имя в том числе. — Какой ужас! — патетично воскликнула Энеш и неторопливо, не без продуманной эротичности обхватывая соломинку губами. — И особенно если сейчас выдвигать на первое место человека с такой фамилией — это гарантированно привлечет внимание СМИ, и я не уверен, что оно будет положительным. — Ким задумчиво посмотрел на бокал и снова посмотрел на Энеш. — Я целую вечность не интересовался всем этим, был куда более увлечен иными вещами. И как-то я упустил, что выборы неумолимо приблизились, а верхушки партий выглядят, как бы это сказать, потрепанными. — Одно время я со всех сторон слышала шепотки, что вот-вот возникнет новая партия, и она-то захватит добрых шестьдесят процентов всех голосов, потому что будет юна, прекрасна и целомудренна, — вытягивая ноги и прислоняясь к Киму, произнесла Энеш. — Я ждала этого едва ли не страстнее, чем министерство юстиции, я хотела посмотреть на тех смельчаков, которые преподнесут нам искупление от старых, затхлых, заплесневелых шутов, которых я вижу сначала на всех этих безобразно дорогих курортах, а потом на экране, а потом вылизывающими задницы Этилии, Марте— Инге, Фердинанду, Эдмунду и прочим. Я думала, что хотя бы Владислав взрастил себе достойную смену, потому что, прямо сказать, тот балаган, в который превратились неосоцы, достоин всех уголовных расследований, возбужденных против них. И — увы, мой юный и наивный друг. — О такой партии ходили слухи как бы не один год. Перед каждыми выборами должно бродить что-то такое, — мрачно отметил Ким и потерся виском о голову Энеш. — Это как «Летучий Голландец», наверное. Все знают, что существует, никто не видел, а о тех, кто видел, говорят посторонние, потому что те, кто видел, благополучно подохли. Не уверен, что все настолько плохо, но выглядит именно так. — Неосоцы действительно пытались зарегистрировать свою новую партию. Но я не возлагала особых надежд на тех детей. Владислав удивительно, невероятно предусмотрителен. Ким хмыкнул: Энеш мурлыкала, как бесконечно ублаженная и хорошо вычесанная кошка, возлежащая на теплом матрасике у самого окна. — Как именно? — не удержался, поддался, ее замечательному настроению, хмыкнул и улыбнулся Ким. — Ах, милый. Он так яростно восклицал, что не желает пачкаться о власть, что нет-нет, да и находились наивные люди, готовые поверить в это. — Энеш приподняла ногу, пошевелила носком, сделала глоток и продолжила: — Удерживать на плаву, относительно единой ту партию, которой он предпочитал править неофициально, это, мальчик мой, ужаснейший, тяжелейший, гноящийся и кровоточащий геморрой. Видишь ли, когда речь идет о благе страны и народа, обыватели предпочитают поддерживать один-единственный голос. Но когда речь заходит об общественной справедливости, каждый уверен, что именно его рецепт является самым истинным. А эти идиоты именно на общественной справедливости свою партийную базу строили. И попробуй удержать в узде несколько десятков тысяч безмозглых, голодных, но орущих исключительно громко грачат. Нет, Владислав невероятно ловок. Предпочел отдать руководство другим, а сам назидал и наставлял. — И дружил с денежными мешками, — усмехнулся Ким. — Разумеется. Я жаждала сделать репортажик подетальней о его новой хижине в Португалии. Под тысячу квадратов, на лоскутике земли на восемь гектаров, относящейся к поселку, в котором форбс к форбсу за солью заглядывает и форбсовы же розы обсуждает. Бедный, несчастный бессеребренник! Настроение Кима неукротимо улучшалось. — Я всегда подозревал, что это дурацкое дробление неосоцев в самом начале кампании произошло не без его участия. — Ох не знаю, никогда не интересовалась. Но, Ким, золотце мое, это ведь останется нашим страшным секретом? — Энеш сурово посмотрела на него. Тот закивал с самым преданным видом. — Так вот, милый. С одной стороны, Владислав умудрился сохранить вполне приятельские отношения со всеми этими яростными натурами, возжаждавшими собственных пятнадцати минут славы, а с другой… — она потянулась к его уху и зашептала: — О, как скоро можно было узнать противникам социалистического учения, что именно происходило в кулуарах носителей разных его направлений! — Кому именно? — мрачно спросил Ким. Энеш откинулась назад. — Да всем подряд. — Она пожала плечами и отпила совсем чуть-чуть, а затем продолжила: — И он очень, очень старательно прорывался если не в друзья, так в очень близкие приятели — да хотя бы Кристиану. Ким смотрел на экран, приоткрыв рот: Ольшевский яростно атаковал Кристиана, любая попытка Плакке провести контратаку разбивалась о его страстные и казавшиеся вполне искренними речи. — И он не хотел образовывать собственную партию? — Да он на гонорарах за свои мемуары заработает куда больше, чем за все места в партии, вместе взятые, государственную помощь и налоговые льготы, даже если их рассчитывать по максимуму. — Но звучит он именно так. — Как Сара Бернар он звучит. Ему бы на пару градусов накала сбавить и подбирать не те трагичные и высокоградусные слова о судьбах мира, как на встречах с читателями, а немного другие, — лениво отозвалась Энеш. Ким потягивал коктейль и вслушивался в дебаты. Возможно, их время и студия, может, ведущие дебатов — или договоренности перед эфиром, были причиной тому, что дискуссия казалась горячей, производила впечатление решительно настроенных людей, с трудом удерживающихся от обвинений в адрес друг друга, высказанных к тому же в категоричных формах. И при этом она казалась хорошо срежиссированной, что ли. Навскидку Ким мог задать с полдюжины вопросов: об отношениях с некоторыми азиатскими государствами, например — с теми, чьи ресурсы были замечены в кибератаках, об отношениях внутри континента, необходимости перекроить динамику сил, о социальной сфере, давно пребывавшей в застое, о необходимости менять и партийную систему, и так далее, но на экране что Ольшевский, что Кристиан яростно спорили о совершенно незначительных изменениях в налоговой сфере, неспособных затронуть больше полупроцента годового бюджета отдельных регионов. Энеш, сидевшая рядом, так и вовсе не слушала: если потребуется, ее помощники скорехонько подготовят выдержки из скрипта, если ей захочется поболтать на тему именно этой дискуссии с каким-нибудь малозначительным человеком. Чтобы охладить собственное негодование, Ким еще раз проверил, что именно заявлялось в качестве тем круглого стола: все-таки очередное шоу о спасении всех и вся, не ограниченное конкретными темами. И ведущие послушно следовали динамике, задаваемой Ольшевским, Плакке и Кристианом. — Между прочим, — сказала Энеш. Ким повернулся к ней, протянул: м-м? — В то время, в которое ты, дитя мое, пребывал в унынии и самолюбовательном самоуничижении, твоя покорная слуга получила несколько очень серьезных рекламных контрактов, а также пообщалась с продюсерами. Я решила, что негоже мне подчиняться мнениям этих серьезных дяденек и тетенек, и вообще пора мне самостоятельно определять политику моего влога. Ким удивленно посмотрел на нее. — У тебя случайно обнаружился двоюродный дед из Австралии, состояние которого оценивается в семнадцать миллиардов, он умер и оставил все тебе? — Что ты, милый. — Энеш самодовольно ухмыльнулась. — Все мои двоюродные деды благополучно мертвы, маменька с папенькой тоже никогда не соберут имущества в такую сумму, разве что долгов, но политическая ситуация такова, что можно попробовать. Сейчас, как никогда — время. Ким положил голову ей на плечо. — И ты так просто сообщаешь мне это? — спросил он. — Это не должно оставаться коммерческой тайной до самого успешного исхода? — У меня есть определенные соображения на этот счет. И ты, будучи умным мальчиком, сможешь сложить два и два, или я буду крайне, невероятно, хтонически разочарована. Она ухватила Кима за подбородок и развернула к себе. — Тебе ли, тощей крысе, не знать, что именно делать с коммерческими тайнами, когда их так откровенно развешивают перед твоим носом и даже стрелочками снабжают, куда смотреть. Тем более ты снова и снова будешь видеть те имена, которые ты мне уже называл. Этот мирок куда меньше, чем ты хочешь о нем думать. — Она молчала, внимательно изучая Кима. Тот заметно побледнел и покрылся испариной. — Не бойся, дитя. Все знают, что ты со мной, и никто не хочет спрашивать дальше, где именно я тебя прячу. Просто не бойся вплетать еще и мои коммерческие тайны. Я разрешаю. Энеш убрала руку, подмигнула ему и отодвинулась. — Удивительные вещи нынче происходят. Я становлюсь слишком дорогим удовольствием для моей медиа-группы, — негромко заговорила она, глядя на экран — Плакке что-то объясняла ведущим, наклонившись вперед и взмахивая руками, Кристиан внимательно слушал ее, Ольшевский тихо переговаривался со своим помощником и еще одним ведущим. Едва ли Энеш интересовало, что именно происходило, куда больше — то, что именно она говорила Киму. — Я приношу огромную прибыль, слов нет, но когда дело касается моего права на что-то, мне приходится бодаться со всеми подряд. С теми, кто непосредственно решает, что именно и как я делаю, и с теми, кто дает деньги первым. Я знаю многих людей на многих уровнях, милый, но если ты думаешь, что у меня так уж много возможностей, ты ошибаешься. — Она поморщилась. — Они радостно принимают мои идеи, а их у меня много, Ким, очень много, они хвалят меня и говорят, что это просто замечательно, но как только дело доходит до необходимости их осуществлять, начинается: техническая база, конъюнктура, зрительские вкусы и пристрастия, лицо влога, бла-бла-бла. А потом Барон осторожно предлагает мне ознакомиться с таким и таким шоу на совершенно левом канале в какой-нибудь заднице мира, я принимаю его предложение и с удивлением узнаю в шоу мои идеи. Ким закатил глаза. Он не был удивлен ни на гран; в подавляющем большинстве случаев из одной оригинальной идеи можно было сделать не менее полутысячи коммерчески выгодных, и только треть из них суды рассматривали бы как плагиат. Еще меньше он сомневался в способности Энеш придумать нечто относительно оригинальное, что люди, распоряжающиеся креативными базами, благополучно пристраивали бы не тем, кто генерировал идею, а тем, кого считали более подходящим — или по иным, куда менее приемлемым предлогам. Сам он, если подумать, тоже оказывался в числе удачно воспользовавшихся связями, причем многократно, куда чаще, чем сам хотел бы помнить. Но к Энеш он испытывал теплые чувства, был бесконечно благодарен ей за поддержку и какое-то безрассудное, фанатичное желание поддерживать, пусть его и питало неоглашаемое намерение воспользоваться Кимом и в собственных интересах. Энеш продолжала рассказывать: кто именно из руководства до сих пор сохранял скептические настроения в ее отношении, кто, напротив, был откровенен — или пьян настолько, чтобы признаться, что очень серьезные люди многократно намекали на то, что ее нужно приструнить, заставить вести себя прилично, установить более жесткий контроль. Несмотря на всю свою ловкость, Энеш обзаводилась врагами, и злопамятностью была для них чем-то вполне естественным. И что не во всех случаях юристы медиа-группы справлялись с конфликтами, а устанавливать контакт с иными — непросто и могло стать расточительностью, которую медиа-группа не могла себе позволить. Мечты же о полной независимости так и оставались мечтами, не тот Энеш (буде то сама Энеш Амади, человек из плоти и крови или ее виртуальное «я», бывшее лицом, душой и сердцем влога, по сути, бывшее влогом) человек, чтобы рассчитывать на это. Даже в случае максимально благоприятного стечения обстоятельств, чтобы поддерживать ее уровень популярности и особенно с его учетом, она не могла быть полностью независимой, потому что на два шага, которые она вполне могла совершить самостоятельно и без оглядок на других, приходилось на порядок больше иных. — Впрочем, милый, в битве, маячащей на горизонте аккурат перед моим прехорошеньким носиком — кстати, как тебе мои новые ноздри? — Энеш повернулась в правый и левый профиль к Киму, в полуанфас и анфас и самодовольно улыбнулась; Ким послушно изобразил одобрение и покивал. — Да, я тоже так считаю. Не то чтобы слишком выгодная сделка для меня, но мы живем в такое время, что бедная одинокая женщина, пытающаяся сохранить независимость… и так далее. И еще кстати, милый, ты не представляешь, каким успехом пользуется эта клиника сейчас среди политиков! Такое ощущение, что они массово готовятся сбегать куда-нибудь в Аргентину. Хотели бы, наверное, в Люксембург или Швейцарию, но кому они там нужны, эти тунеядцы. Если хочешь, могу пару имен сообщить. Не знаю, как именно ты их вплетешь в твой гениальный репортаж, но я уверена, что ты справишься. Ким закатил глаза и допил коктейль. Круглый стол сменился другой панельной дискуссией, краткая проверка сообщила, что речь снова шла о выборах, на сей раз провинциальных. Снова эксперты из партий и — о чудо — профсоюзов. — Я уже боюсь, что доверие, возложенное тобой, мое сокровище, на меня, слишком велико, — с трудом ворочая языком, произнес Ким. Энеш возмущенно воскликнула: «Ха!» — и встала, чтобы сделать еще коктейль. — И я предпочел бы не распыляться. А кроме этого, будет выглядеть несколько недвусмысленно. Твой влог выделяет площадку для очень спорного репортажа, и в этом репортаже поминается твой же влог, пострадавший от больших денег. Схема лишена изящества. — Я кое с кем поговорила, — загадочно улыбнувшись, произнесла Энеш, протягивая ему бокал. Ким посмотрел на нее, ожидая, что последует за этими словами, но Энеш молчала, только со смаком втягивала в себя жидкость. — И? — требовательно спросил Ким. — С кем, а самое главное — о чем ты говорила? Энеш успокаивающе потрепала его по колену. — Не о чем волноваться, дорогой. Все в порядке. Просто я тут подумала, кое с кем поговорила, и да, согласна. Моя площадка — это слишком сомнительно, слишком незначительно. Если ты будешь хорошим мальчиком и обеспечишь достойный материал, то другие хорошие дяди и тети с радостью выделят слоты для твоего гениального творения. Ким тяжело вздохнул, мрачно посмотрел на бокал, покосился на Энеш и сделал большой глоток. С ней, преисполненной самодовольства — неизвестно, насколько заслуженного и оправданного, — да еще после нескольких коктейлей едва ли можно было говорить серьезно. Энеш заснула, водрузив ноги Киму на колени и составив бокал на пол рядом с диваном. Ким продолжал прыгать с канала на канал. Рядом лежал планшет, и время от времени Ким делал заметки — когда в глаза бросалось нечто примечательное, когда изменения в ситуации со времени его вынужденной изоляции были куда сильнее, чем Ким мог предположить, исходя из ожиданий и собственной фантазии; когда ему в голову приходила мысль, казавшаяся до такой степени дурацкой, что в ней определенно было что-то годное. Убедившись, что она крепко спит, Ким решился проверить, чем именно жив Кристиан — по крайней мере, что из своей жизни он сделал доступным для масс-медиа, или что они разнюхали помимо его воли. Ситуация с федералистами действительно казалась подозрительно неустойчивой. Динамика избирательного рейтинга была вроде в их пользу, но с таким незначительным перевесом, что в иные времена это можно было расценивать как оскорбление. Личный рейтинг Кристиана рос, и если сравнивать количество упоминаний его имени и других функционеров партии, в том числе Куравчика, сравнение было явно в его пользу, и, как ни странно, за все время кампании в ней не появилось других годных кандидатов, способных потягаться с известностью Кристиана. О нем ходило множество слухов: ничего удивительного, внимание к нему всегда было повышенным, потому что помимо политических, им интересовались еще и светские журналисты; в основном речь шла о его амбициях в будущем правительстве: все были уверены, что он будет одним из ключевых его членов, возможно, в противовес Куравчику, предполагали, какими будут его действия, особенно если учитывать тесные связи не только с одним из крупнейших холдингов континента, но и многими другими семьями. Вскользь упоминали о проблемах с здоровьем, «которые возникают не без вины самого человека» — читай из-за неумеренного потребления спиртного, пояснил для себя Ким. И кое-какие из ведущих на каналах сплетен охотно обсуждали, что за все свое время в политике Кристиан не был замечен в длительных отношениях ни с какой женщиной, даже если протокол требовал появления в сопровождении спутницы, соблюдал это условие благодаря сестре или какой-нибудь родственнице или близкой знакомой семьи. К немалому своему любопытству, Ким нашел в архиве несколько обсуждений личной жизни Кристиана, в которых принимала участие и Энеш: и она ловко обращала внимание своих собеседников, а с ними и зрителей, что Кристиан полностью и практически беспрерывно занят политикой, причем если он не в разъездах, то вплотную занят делами внутрипартийными, а если не это, то вынужден разбираться с текущими скандальчиками, коих политические просторы поставляют просто в избытке. Сам Кристиан открыто признавался в симпатии к многим женщинам — коллегам и соперницам; поиск принес даже любительскую запись его флирта с женщиной-чиновником среднего уровня в Гамбурге в полуофициальной обстановке. Ким прикинул даты: дело было около трех месяцев назад; он присмотрелся к ракурсу: возможно, со стороны Кристиана это был умышленный шаг, наверняка его помощники обеспечили журналисту комфортные условия, чтобы нашлось, о чем поговорить. При желании можно было откопать, и от чего он отвлекал внимание, но нужды в этом не было. Куда интереснее было другое: реакция Кристиана на вопросы о связях с «НХ». Утром Энеш первым делом растолкала Кима. — Мне скучно завтракать в одиночестве, когда в моих покоях находится такое прелестное, мягкосердечное и отзывчивое создание, как ты, мон шер, — заявила она, ущипнув его за щеку. — Барон почти справился, я требую, чтобы и ты был готов. Через десять минут Ким приплелся к столу с завтраком и сказал угрюмо: — Я прощу тебя. В обмен на информацию. Энеш всплеснула руками и округлила рот в немом изумлении. Ким сел напротив и мрачно произнес: — Что за фигня творится с «НХ»? Она скупо улыбнулась и поднесла ко рту чашку. — Мы живем в уникальное время, милый, — печально произнесла она. — С кем только и какой только фигни не творится сейчас. — Ты невероятно красноречива, дорогая, — хмуро буркнул Ким и подтянул тарелку. Энеш потянулась и похлопала его по руке, пообещав непременно рассказать все в мельчайших подробностях после завтрака, ибо если начинать до него, то поесть не получится. Прозвучало угрожающе. Ким посмотрел на нее исподлобьяи принялся за еду. Если он ожидал чего-то ужасного, то Энеш его разочаровала. Она была уверена, что, во-первых, в неспокойное время досталось не только простым людям, но и непростым компаниям. «НХ», а с ним другие корпорации переживали сложные времена. Разумеется, не имело значения, где именно концентрировался капитал — в Европе, Азии или Америке, массовые беспорядки в одном месте волнами отдавались по всему миру; подавляющее большинство концернов заявляло о значительном снижении прибылей. «НХ» не везло больше других: отчеты за полугодие подтверждали убытки. Простой поиск по финансовым базам данных подтверждал это, а помимо этого многочисленные иски, в которых погряз «НХ»: с государственными службами, страховыми компаниями, профсоюзами, клиентами и поставщиками, и так далее. Ким сообщал это Энеш, та пожимала плечами и возвращалась к чемоданам. Попутно она рассказывала о Кристиане: не скрывая, что они знакомы, приятельствуют и даже время от времени наслаждаются обществом друг друга в самом интимном смысле, Энеш подчеркивала, что можно триста тысяч раз пробраться в постель к Кристиану, но он останется Нортштедтом, что значит крайне избирательное отношение к искренности. «У них очень запутанные отношения, что в семье, что в холдинге, — беспечно говорила Энеш, примеряя блузки одна за другой и снова бросая их на кровать, — и они запутаны не первое поколение. Ты знаешь, что старик Нортштедт был женат четыре раза? Четыре, милый, хотя у общественности перед глазами два подтверждения брака, первое — каменный гость Саул и ледяная сука Эрменгильда, и второе — нежный и трепетный Кристиан. А теперь задай вопрос, милый, кто из них наследник старого хрена Нортштедта? А им стал Кристиан. Бедняжка был юн и нежен, и как-то очень ловко его в оборот взяли старшенькие. Но тс-с-с, нехорошо об этом говорить, потому что я сама узнала об этом, только когда мы напились с прелестницей Этти так, что оказались в одной постели, ах, что это были за часы!». Ким клялся, что никто и никогда ничего не узнает, но что наверняка найдутся подтверждения этой версии где-то в более официальных источниках. Он слушал, не зная, восхищаться или негодовать: компания отца носила гордое имя «Нортштедт Лигаси», сейчас она точно так же есть на рынке, но занимается не самыми значительными финансовыми и логистическими операциями в сравнении с другими. А «НХ» был создан Саулом и этот же холдинг в течение нескольких лет раздробил и вывел из-под влияния «Нортштедт Лигаси» крупные доли собственности. Поэтому компаний с фамилией Нортштедтов на рынке около десятка, Кристиану принадлежит часть — но в трех-четырех из них, он сам понял, что именно проделали с его наследством, сравнительно недавно и не был особенно вдохновлен таким проявлением братской любви. — А Эрменгильда? Ты не убедишь меня, что она не имела никакого отношения к этим захватам. Энеш бросила на Кима многозначительный взгляд через плечо и захлопнула чемодан. Джемпер на ней выглядел, как половая тряпка, которой долго и старательно полировали тротуар перед торговым центром, кожаные леггинсы были протерты рядом со швами, на ногах — ботинки, похожие на промышленные. — Беггар шик, дорогой. Потрясающая вещь. Стоит, как последняя сука, я смогла найти только три бутика по всей Северной Европе, в которых продается нечто убедительное, выглядящее аутентично, но не оскверняющее кожу, — радостно пояснила Энеш и села рядом с Кимом. Взъерошив ему волосы и опустив руку на плечо, она сказала: — Опять же, это говорит Этти, а она, хм, очень обижена на суку Нортштедт, потому что та вертела своей заднице перед ее носом, а потом оставила ее ни с чем. Впрочем, если ты спросишь какого-нибудь генерала Эйландера, он тебе расскажет примерно то же. Фригидная сука Нортштедт расшвыривается авансами, как не каждый нувориш золотыми слитками, но нагнуть ее удавалось считанным людям. Так что слабая натура Этти может всякого рассказать. — И что говорит Этти? Энеш встала и потянулась. — Милый, она уверена, что именно сука Нортштедт и стояла за этой партией. Саул Нортштедт гениален в некоторых вещах, совершенно фантастичен в некоторых других, ублюдок в большинстве оставшихся, но малыша Кри-кри он защищал и опекал с колоссальным удовольствием. И это ты точно так же можешь найти в доступных источниках. А впрочем, даже это всего лишь мое предположение. Этти, знаешь ли, рассчитывала влезть не только в постель, но и в жизнь хотя бы кому-нибудь из Нортштедтов — эм-м, старших, — сочла нужным уточнить Энеш. — Кристиан был для нее слишком мальчик. И, кажется, не получилось вообще никак, даже на две недели в Карибике. Эти Нортшедты становятся отвратительно упрямыми, когда их хоть к чему пытаются принудить. — Кристиан всегда заливался соловьем о том, какая у него замечательная семья, какая героическая сестра и все такое, — нахмурившись, заметил Ким. — Если секретарь по связям с общественностью требует именно такого дискурса, очень непросто сказать «нет», — флегматично ответила Энеш и вздохнула. Затем шмыгнула носом и всхлипнула. — Бедный мальчик! Как только я подумаю, через что ему пришлось пройти! опустевший отчий дом, опустевший банковский счет, опустевшие банковские сейфы и ячейки в нотариальных хранилищах! О малыш Кристиан! Как ты справился! Ким попятился, отчаянно молясь про себя, чтобы Энеш не бросилась искать успокоения на его груди. К счастью, Барон монотонно сообщил, что самолет готов к вылету и лимузин уже ждет. Энеш радостно хлопнула в ладоши и унеслась в спальню. — Ты всегда сопровождаешь ее, чертова микросхема, — негромко сказал Ким. «Я вынужден протестовать громко и решительно, так меня еще никто не унижал», — добродушно поправил его Барон и сообщил, сколько именно в нем этих микросхем и сколько всего помимо. Ким закатил глаза. — И ты сейчас заявишь, что ты абсолютно, категорически надежен и взломать тебя просто невозможно и никто и никогда не пытается подслушивать через твои глаза и уши, — зашипел Ким. «Абсолютная надежность недостижима, равно как и абсолютный ноль, но в своем классе я приближаюсь именно к этому показателю и даже превосхожу его. Команда Энеш феноменально талантлива в этом плане и следит за моими успехами, и я стараюсь развиваться», — не меняя тона, ответил Барон. — Проклятая жестянка, — буркнул Ким и пнул его. Барон, тумба высотой около семидесяти сантиметров и с подвижной шапкой, выполнявшей функцию головы, кувыркнулся, покрутился и снова встал на ноги. «Постарайся не делать этого больше, иначе я буду вынужден расценить твое поведение как деструктивное и угрожающее Энеш и вызвать охрану. Я в любом случае сообщу Энеш об этом инциденте», — невозмутимо продолжил Барон. — А я сообщу ей, что ты шпионишь на Нортштедтов, — огрызнулся Ким. «Тогда уж скорее на третий, четвертый и шестой каналы, — отпарировал Барон, отъезжая к входной двери. — Именно они сейчас конкурируют за право участвовать во влоге Энеш». Энеш потребовала объяснений по поводу ссоры, на обвинения Кима в шпионаже долго хохотала, а затем утешала его, заявляя, что не той значительности она особа, чтобы ею заинтересовались Нортштедты. Тем более у них сейчас полна голова иных проблем. Сидя в самолете, Ким подумал, что его реакция действительно была странной и — что куда забавнее — неожиданной. С чего бы он решил, что именно Нортштедтам понадобилось так плотно следить за Энеш — непонятно. Он спросил у нее, тем не менее, где именно изготовили Барона. Выяснилось: на предприятии, через пятые руки тоже относящемся к их холдингу. Это было объяснимо: именно оно обладало одними из наиболее внушительных ресурсов по изготовлению домашних роботов, в том числе и штучных. Это одновременно успокаивало и усиливало подозрения. Правда, сведения Барона о замечательной команде по обеспечению безопасности тоже были верны, Энеш не поленилась и заставила Кима поговорить с дежурным инженером. Она не преминула спросить после разговора: — Дорогое дитя, а почему ты не требуешь проверки безопасности пилотов и этого борта? Представь: маленькая кибердиверсия, небольшие изменения личности пилотов, медикаментозные, суггестивные или какие-нибудь другие— и мы кубарем падаем на землю с высоты… сколько там, десять тысяч метров? Ким с оскорбленным видом отвернулся к окну. Вскоре, когда самолет попал в воздушный след большого трансконтинентального лайнера и его немного потрясло, он почувствовал, как зачастило сердце и покрылось испариной лицо. Через полчаса стюардесса давала ему успокоительное. По приземлении он выходил из самолета на подкашивающихся ногах, тихо пытаясь убедить Энеш, а с ней и себя, что это необъяснимая и совершенно исключительная реакция на стресс, не более. Несмотря на сопротивление Энеш, Ким настоял на том, чтобы сразу же отправиться в подготовленную для него студию. — Сейчас речь даже не на часы идет, пойми, — говорил он. — Каждая минута промедления значит отсрочку эфира, и это может стать непростительной оплошностью. Наверняка другие каналы хотят сделать нечто подобное, пусть они все гадают, кто именно и что именно уже предпринимает, но у нас горячие материалы, даже если выпустить сырой пилот, это уже привлечет внимание… я справлюсь, Энеш! Это был совершенно незначительный инцидент, просто страхи собрались воедино, и ты по-дурацки пошутила, со мной все в порядке! Он говорил это, сидя в кресле; пот выступал крупными каплями на его лице, щеки и лоб были зеленовато-бледными, губы — синеватыми, рубашка пропиталась потом и в некоторых местах липла к телу. Энеш стояла в полуметре и внимательно изучала лицо Кима. Наконец, пожав плечами, она сказала: — Будь по-твоему, Ким. В студии будет дежурить медработник. Ким кивнул и попытался встать; его рука подломилась, он чуть не упал. — Это была очень дурацкая шутка, — под нос пробормотала Энеш, помогая ему сесть. — Мне нужно начать работать, — огрызнулся он. Кима довезли до машины на кресле; они приехали к студии — он был в состоянии дойти до нее сам, без поддержки. Энеш потребовала сообщать о любых, самых незначительных изменениях в самочувствии, похихикала с сотрудниками и отбыла на некую важную встречу. В студии повисла выжидающая тишина, сотрудники исподтишка переглядывались, Ким смотрел перед собой и собирался с мыслями. — Повестку дня вы уже получили? — обведя взглядом присутствовавших, спросил он. — Смогли ознакомиться с материалами, которые были выпущены в эфир? Хорошо, сейчас расскажу, что именно видел, когда собирал материалы, что хочу видеть в эпизодах и с чем столкнулся в последние двое суток. Именно так, не с тем задержанием, которое ни одна тварь не желает и не позволяет называть арестом или похищением. Ну и ладно, мы найдем тысячу других способов обозвать это не менее жестко. Ему зааплодировали, раздалось несколько поощрительных восклицаний. Кто-то рядом с Кимом похлопал его по спине, кто-то обнял. Ким перевел дыхание. Он все еще не верил, что может переступить через некую невидимую преграду, отделившую бы его от странных и пугающих событий предыдущих месяцев — бесконечных переездов, атак и похищений, что он может обосноваться в светлой и хорошо защищенной студии и заняться тем, что подгоняло его все это время, беспокоило и не отпускало. Наверное, лучшим в этом случае было воспользоваться невероятной, необъяснимой и сверхъестественной уверенностью Энеш в необходимости именно такого шага; Ким нащупал платок в кармане и вытер лоб. Это не избавило его от неприятного ощущения влажной, покрытой липким потом страха кожи, но помогло отодвинуть его на второй план. Он встал и попросил показать его рабочее место. Энеш, вооруженная очками, отправилась на вечеринку, устроенную в честь дня рождения жены одного предпринимателя, по совместительству значительного спонсора федералистов. Вечеринка была не самой задорной, что не было удивительно, если брать в расчет возраст супружеской пары и общие настроения. Мужчины были одеты в темные костюмы; платья женщин не отличались разнообразием — за малым исключением, темными и с глухой застежкой. И — минимум украшений, словно в доме, в который входила Энеш, еще не наступили, но ожидались семь голодных лет. Сама Энеш, предпочетшая канареечно-желтое платье бирюзовому со светло-розовыми попугаями комбинезону, отказывалась вести себя тихо и говорить полушепотом. Она интересовалась всем: где именно хозяйка дома приобрела такое замечательное платье и укладывала волосы, требовала подробностей о следующих семи днях после дня рождения, интересовалась меню и умоляла познакомить ее с шеф-поваром. После десяти минут ее допроса именинница смогла заразительно засмеяться и даже поведала по секрету, что ее муж был невероятно романтичен, правда, отказалась признаться, как именно, хотя Энеш вцепилась в нее клещами, требуя подробностей. Кристиан Нортштедт, тихо беседовавший со знакомыми в дальнем углу гостиной, был привлечен энергичной болтовней Энеш и наблюдал, посмеиваясь, как та обрабатывает очередную жертву. — Господин Нортштедт! — воскликнула Энеш, сделав вид, что только заметила его, и исступленно заломила руки. — Бог мой, сам Кристиан Нортштедт! Простите ли вы мне, что я не спешу к вам за автографом? Увы, не подумала, да и где мне спрятать что-нибудь для таких благородных целей? — В подтверждение своих слов она провела руками по своему телу: платье было сшито из незначительного количества ткани, а посему облегало его очень лаконично, и спрятать на нем блокнот для автографов и маркер на самом деле было проблематично. — Разве что я воспользуюсь бюстом, вы же не будете против? — Нисколько, — весело ответил Кристиан под смешки и подбадривания окружающих, — пожалуй, по такому знаменательному поводу я должен написать нечто более значительное, чем всего лишь мою роспись. При активном участии Энеш Кристиан и его знакомые долго обсуждали, какую именно мудрую мысль следует увековечить на ее груди, так чтобы всем словам хватило места. До самого автографа дело не дошло: Энеш увидела известного писателя и понеслась к нему, чтобы поздороваться и насладиться его судорожными гримасами, которыми он пытался скрыть ярую неприязнь к ней. Через четыре часа — на улице светало — Кристиан сидел на кровати, держа в руке бокал с коньяком. Энеш устроилась у его ног, тоже с бокалом. Она рассказывала о разговоре Кима и Даниэля Сикоры. — Бедный мальчик нуждается в сильной руке, — печально вздыхала она. — Он смутно чувствует, чтó является правильным в сложившейся ситуации, но не уверен, что его моральный компас так уж точен. При дотошном водительстве и наставлении вполне может получиться что-то годное. В Киме я не уверена. Он — слишком хамелеон, чтобы доверять его нынешнему цвету. Кстати, о великий и могучий, нам может понадобиться доступ к архивам и все такое. Кристиан пожал плечами, всем видом говоря, что не видит проблем. — Дорогой, я не какой-нибудь там «Диалог в прямом эфире». Моим деткам могут и не дать этот гребаный допуск, потому что я — всего лишь очень известная сплетница. — Она стукнула ногтем по колену Кристиана и, улыбнувшись многообещающе, поцеловала это место. — Моя невероятная Энеш, я уверен, что тебе совершенно не понадобится моя помощь, потому что какой здравомыслящий человек осмелится выступить против тебя? Но я буду держать это под контролем, — мягко улыбнувшись, ответил Кристиан и потянулся к ней, чтобы поцеловать. — Что еще? — Я не уверена, о мудрейший, что историйка о внутрисемейных распрях привлекает внимание нашего ревностного журналистика, — печально вздохнула Энеш. — Посмотрим, что бы такое подсунуть, чтобы он впечатлился. Кристиан удовлетворенно улыбнулся.