Кошачья мята

Щелчок замка он услышал так громко, что невольно поморщился: каждый звук тонкой иглой впивался в висок, поэтому в квартире не разносились привычные звуки джаза. Мир не любил музыку. Раньше, когда прочитанное за день сводило его с ума, и мозг, казалось, крошился на кусочки от мыслей, музыка спасала его. Позже он научился не прокручивать в голове бесчисленные объявления с номерами телефонов, составы на пачках сока и обрывки статей из газет, оказавшихся под ногами. Мир научился «забывать», а привычка слушать музыку осталась. Звуки шагов — легкие, неслышные, сейчас оглушительно громкие — были незнакомы. Он ничего не сказал, когда женщина вошла в комнату, потому что не хотел и потому что пересохшее горло не слушалось. — Ключ мне дала Маша, — сказала Нина, остановилась в дверном проеме и посмотрела на него оленьими глазами. Как же они с сыном были непохожи. — Выглядишь паршиво. Мир моргнул. Болело все — сочащиеся раны на груди, которые давно нужно было обработать, сбитые в мясо костяшки пальцев, каждая мышца словно чужого тела — он сидел на полу без движения так долго, что секундная стрелка успела щелкнуть восемьдесят семь тысяч четыреста шесть раз. Нина вышла из комнаты, и из кухни начали доноситься звуки. Проклятые звуки, от которых становилось ещё хуже. Если он вырежет Нине только что пересаженную печень, кот будет винить в этом себя? Насколько ему будет плохо от этой мысли? Хуже, чем ему сейчас? Кот вернётся, если Мир будет день за днём отрубать его матери по пальцу? Кот вообще узнает об этом, или он забрался так далеко, что даже боль матери его оттуда не выкурит? — Пей, — Нина опустилась перед ним на корточки, слегка поморщившись при этом движении, и поднесла к губам холодный стакан. Ее руки едва заметно дрожали. Даже в полумраке комнаты было видно, насколько она бледная. Ей ещё рано выходить из больницы, но она была здесь. Тело жадно отреагировало на воду, и Мир пил, пока она не закончилась. Нина забрала стакан и села рядом, так же прислонившись спиной к стене, и больше ничего не сказала. От неё пахло больницей. Секундная стрелка продолжала отсчитывать секунды: все тише, и тише, и тише. Пока мир снова не зазвучал нормально. Мир поднял руки и посмотрел на ободранную кожу. Он даже не помнил, что или кого он бил и когда. Можно бы спросить у Рыси, но неинтересно. Непривычная роскошь — не помнить что-то. — А сигареты есть? — подала голос Нина. Мир встал — все тело словно ножом резануло — подошёл к подоконнику и взял оттуда новую пачку. Она просто лежала здесь с тех пор, когда он ещё курил. — Вам нельзя. Он обернулся. Она была совсем маленькая, хрупкая, после больницы почти прозрачная. Он, наверное, мог бы сломать ее пополам. Большие глаза на осунувшемся лице выглядели совсем огромными, нереальными, и они смотрели на него. Мир не мог понять, что было в этих глазах. — Вы ненавидите меня? Жалеете? — Ты так похож на отца, что меня дрожь пробирает. Мир хотел было залезть на подоконник, но потом просто положил на место пачку сигарет, отошел и снова сел к Нине. — Он любил вас? — Да. То есть ничего нельзя знать наверняка, когда дело касается другого человека, но я почти уверена. Пусть он был немного одержим и немного безумен, но он любил меня. Мы оба были немного безумны, на самом деле. Как я скучала по этому нашему с ним безумию. Как меня ломало. Я думала, что умру без него. Иногда мне кажется, что так и случилось. Что я умерла тогда, и что нынешняя я не способна больше на такие сумасшедшие поступки. — Я могу убить вас, — сказал Мир. — И вы это знаете. Но пришли просто поболтать. Вы та ещё сумасшедшая. Нина долго смотрела на него оленьим глазами. — Давай поедим? — У меня ничего нет. — У меня есть. В прихожей валялись аляпистые стоптанные кеды. Раны на груди разболелись сильнее, словно пальцами принялись раздвигать рваные края. Мир знал, каково это, — он сам так делал. — Может, тебе кофе сделать? — спросила Нина из кухни. Мир кивнул. Потом понял, что его не видно, оторвал взгляд от обуви и прошёл внутрь. — Давайте я сам сделаю. Нина охотно пустила его к плите, а сама поставила курицу в микроволновку. — Можешь называть меня на ты. Фраза «я убью тебя» звучит эффектнее, чем «я убью вас». Салат порезать? — Я не голоден. — Я порежу. Она его не боится. Совсем. Мир почему-то был в этом уверен, хотя все ещё не очень хорошо разбирался в людях. Но если кот боялся его, но все равно лез, то она его не боялась совершенно. Как Рысь. Но Рысь был уверен в своих силах и уверен не зря. Пусть Мир был сильнее, Рысь был опытнее. Мир сам сделал его опытным. Мир следил за кофе и слушал, как за спиной мерно стучит нож, нарезая овощи. Он лишил эту женщину сына. Она может попытаться вонзить этот нож ему под лопатку. У неё не получится, но она может попытаться. А может накормить его. Он не ел три дня. С тех пор, как отправил Рысь в Питер разобраться с хмырем, который почему-то решил, что может трогать его вещи. Кот больше не его вещь. Кот никогда ею не был. Кот просто смотрел своими невозможно светлыми, бередил ими то, чего, казалось, сроду не было, — и внутри болело так странно, непривычно тянуще, переворачивалось под самыми рёбрами — только от этих глаз. Кот ни на кого не смотрел так пронзительно, и от этого становилось странно. Мир тогда сам не понимал, что это за чувство, но он хотел, чтобы перестало так бередить внутри, чтобы не толкало в ответ посмотреть самому. Он должен был сломать этого мальчишку, чтобы тот никогда не смел больше поднимать взгляд. И Мир так упорно пытался погасить эту проклятую упрямую синеву, что не заметил, как увяз в ней. Что в обычно бессонные ночи вмешались сны о небе, что он сам уже ждёт этот раздражающий взгляд. Он хотел, чтобы кот продолжал смотреть. Он хотел смотреть в ответ. И Мир смотрел. Смотрел долго и часто и лишь иногда позволял коту это заметить. А когда кот замечал, Мир с каким-то наслаждением наблюдал, как того дергает, но ещё чаще — как кота гипнотизирует его взгляд. — Странно, — сказала Нина, — ты так спокойно ешь то, что я приготовила. — М? — Я плохо готовлю. — Ааа, мне все равно. — Ты не чувствуешь вкус? — Чувствую, но не придаю значения. Это всего лишь еда. Она нужна, чтобы не умереть. — И сколько ты не ел, рациональный ты наш? — Несколько дней. — Ясно. Можно считать это попыткой самоубийства? Можно? Он никогда особо не заморачивался с едой, даже когда голод начинал причинять боль. Боль немного отвлекала от скуки. Но он никогда не переставал есть специально. Мир нахмурился. Что произошло три дня назад? Он снова посмотрел на сбитые костяшки пальцев. Пальцы едва слушались, даже вилку было держать тяжело. Он никогда не позволял себе настолько терять контроль. Он был слишком умён, чтобы вредить себе специально. Под подушечками пальцев привычно заныли раны на груди. Три дня назад он узнал, кто точно подослал Пашу убить кота. К сожалению, тот мальчик с пронзительным голосом не знал, где его искать, и Мир ему поверил. После нескольких часов пыток. И, к сожалению, тот мальчик чем-то был очень похож на кота. Его длинные светлые волосы Мир срезал вместе с кожей. И перестал есть. — Что у тебя? — Нина смотрела пристально, совсем слегка сузив огромные глаза. — Дай посмотрю. — Что? Отец умеет выбирать женщин. Нина подорвалась со стула и оказалась рядом совсем быстро, как мог бы сделать сам Мир. Резким уверенным движением задрала футболку. Громко выматерилась. — У меня, конечно, нет медицинского образования, но даже я вижу, что это нехорошо. — Да я схожу к семейному врачу, все нормально. Он точно не собирался запускать все это. Подхватить какое-нибудь заражение крови и умереть одному в квартире никогда не входило в его планы. Он как раз собирался обработать раны, когда полез в стол, куда Рысь затолкал бинты и мазь. А нашёл картину. Он помнил: кот рисовал ее, когда впервые остался запертым в его квартире. Мир помнил, что было после того, как кот сбежал в тот раз. Картина так и осталась у него. Мир сунул ее куда-то, чтобы глаза не мозолила. И вот нашел. А потом сидел на полу и пальцами раздвигал рваные края. Хотелось и вовсе раскрыть грудную клетку, ибо это огромное, поселившееся под рёбрами, сводило с ума и мешало дышать. И сидел так долго, что секундная стрелка успела щелкнуть восемьдесят семь тысяч четыреста шесть раз. Рысь не был виноват, что сунул аптечку в ящик с картиной. В этой квартире было не так уж и много мебели. — Ты скучаешь по Дане? Даня. Он бы его выцарапал из-под кожи. — Нет. Я… Не знаю. Не думаю. Нина продолжала стоять и хмурить тонкие брови. — У меня чувство, будто в животе муравьи ползают. И что-то крупнее муравьев. Я не знаю, что это значит. Нина вернулась на своё место. — А когда ты услышал, что кто-то пришёл? Ты подумал, что это он? Не подумал. Но тогда на какую-то долю секунды, до того, как понял, что шаги чужие… Он не хотел признавать этого вслух. — Можешь не отвечать, — проницательно сказала Нина. — Но если да, то я думаю… Не то чтобы я эксперт, но я думаю, что это — надежда. Надежда. Мерзкое чувство. — Он не вернётся, да? Ей не обязательно было отвечать. Кот был самым упрямым из всех, кого он знал. Кот стиснет зубы и выполнит принятое решение. Коту он никогда не был нужен? — Я не вернулась. И почему-то в этот момент стало как-то неприятно холодно, зябко, словно под самой кожей поселился тонкий морозец.

***

— Ты сопьёшься, — Рысь решительно отобрал у него бутылку. — Холодно. Рысь смерил его своими светлыми глазами, вздохнул и ушёл на кухню греметь посудой. Опять. Мир натянул рукава свитера до кончиков пальцев. Пальцы ломило. — Я смотрю, у тебя в холодильнике еда появилась, — сказал Рысь, когда вернулся и поставил перед ним тарелку с горячим супом. — Удивительное зрелище. Мир купил еду, потому что не собирался кончать жизнь самоубийством. Он взял тарелку в руки, обжигая пальцы. — Зверёныш передал? — Да, боялся, что ты тут умираешь голодной смертью. Велел накормить. — Спасибо. Суп был горячий и не согревал. — Тебя долго не было. — Я еле достал этого ублюдка. — Убил? — Нет. Мир выгнул бровь, поднимая взгляд от тарелки. — Я привёз его к тебе, — пояснил Рысь. — Подумал, может, ты сам захочешь. — Зачем? — Ты был в бешенстве, что он тронул Даню. Кот сбежал. Кота больше нет в его жизни, и теперь все равно, что станет с тем, кто желал его смерти. — Это больше не актуально. — Ладно, — легко согласился парень, но продолжал смотреть как-то слишком пристально. Если бы кот умер, то он бы не сбежал. Смерть была близка и понятна, она бы не всплывала в воспоминаниях: «Я люблю тебя». И в смерти не было бы вины кота. Тогда кот бы навсегда остался его. Если бы этот человек справился. — Ты все правильно сделал. — Я знаю. Рысь был не похож на него. Несмотря на свое показное равнодушие, он искренне заботился о тех людях, которые были ему дороги. — Ты похож на верного пса. — А ты — на грязного бомжа, — спокойно отозвался Рысь: он терпеть не мог этого сравнения ещё со школы. — Сходи в душ. Распаривать свежие раны было плохой идеей, но Мир долго стоял под струями максимально горячей воды в надежде, что хоть так прогонит поселившийся под кожей лед. Но ему было все еще холодно. «Полюбишь — не сможешь удержать. Не сможешь удержать — пропадёшь». Какая ерунда. Только вот что — ерунда? То, что любит? То, что пропадёт? С чего бы ему пропасть лишь от того, что какой-то дворовый котяра показал ему мир и сбежал? С каких пор ему хоть кто-то нужен? Он прекрасно обходился один с тех пор, как старик умер в той белой комнате, почти выблевывая легкие. Мир поднял руки к лицу и посмотрел на пальцы, сквозь которые лилась горячая вода. За стеной его ждал Рысь. Спокойно ждал — скорее всего, мыл посуду и менял постельное. Это тоже наверняка звереныш его попросил. Сам Рысь больше заботился о том, чтобы Мир не убился или не убил кого. Запекшиеся корки крови на костяшках пальцев размокли. Он мог преувеличивать своё одиночество? — Я думал, ты там утопился, — сказал Рысь, когда Мир вышел из ванной. Он стоял около окна и пил что-то из кружки, купленной Миром когда-то в Греции специально для него. С изображением Кербера. Вряд ли ему нравилась эта кружка. — Почему ты никогда не садишься, когда приходишь сюда? — Тебе интересно? Не то чтобы. Но Мир это заметил, а значит, можно и выяснить, что к чему. — Мне не нравится у тебя, вот и не сажусь. Мир огляделся. Он особо не задумывался о том, как выглядит его квартира. Не слишком ярко и очень не похоже на ту белую комнату — этого достаточно, чтобы спокойно жить. — Можно сделать ремонт. Или купить другую квартиру, — он сам не знал, почему на последних словах в его голосе прозвучало сомнение. Будто бы он не хотел переезжать. Но это же глупости, он никогда не привязывался к местам. На лице Рыси появилось выражение, будто он как раз все понял. — У Димы день рождения через неделю, — сказал Рысь и поставил кружку на подоконник. — Купи подарок. Как странно, что он забыл. Он никогда в жизни не забывал даты, но сейчас не мог вспомнить. — Какого числа? Рысь нахмурился. — Двадцатого. Точно. Мир посмотрел на пол около футона, где должна была стоять полупустая бутылка коньяка. Сейчас ее там не было. Наверное, стоит все-таки бросить пить. Отцовский секретарь — очень умный малый — совершил много ошибок, когда начал прикладываться к бутылке. Помнится, одну из ошибок отец ему не простил. — Я куплю ему квартиру, чтобы он мог сбежать от тебя, когда захочет. Всегда равнодушные глаза Рыси потемнели. У Мира и самого при этой фразе раны заныли сильнее. И Рысь мог сказать — должен был сказать, — ведь точно знал, как можно было сделать больно. — Ладно.

***

Эту квартиру посуточно снял Тося — плюгавенький мужичок, который ещё подростком попал к старику, после чего по наследству перешёл к Миру. Старшего Райсса он искренне недолюбливал, зато к мальчику всегда относился хорошо. Он выглядел глупее и трусливее, чем был на самом деле, — а на самом деле жил даже не двойной, а тройной жизнью, прокручивая великолепные финансовые махинации. В компании Мира он занимался исключительно недвижимостью. Что он творил ещё, Мира особо не волновало: его вполне устраивало то, что Тося не попадался и не привлекал лично к нему никакого внимания. Эта квартира находилась на шестом этаже новостройки с шикарным подъездом и не привлекала к себе особого внимания, как и все квартиры, сдающиеся посуточно. Внутри тоже все было аккуратно-цивильненько, если не считать скрюченного посреди комнаты мужчины с мешком на голове. Мир сел перед ним на корточки и стянул мешок. — Привет. Блекло-голубые глаза, подёрнутые наркотической дымкой, в ужасе расширились, и мужчина забился в судороге, пытаясь отползти в сторону. — Ты чем его накачал? Рысь стоял, прислонившись к дверному проему плечом, и равнодушно смотрел на происходящее. — Немного поживёт, — сказал он. — Кофе тебе сделать? — Давай, — Мир перехватил мужчину за шею и резко приблизил его лицо к своему. — Привет, Рома. Роман тоже когда-то бегал в шестерках у старика и, откусив от умирающего кита небольшой кусок, начал своё дело. Весьма прибыльное, основанное на шлюхах и наркотиках; он просто неудачно перешёл Миру дорогу год назад, решив, что мальчишка — это всего лишь мальчишка, после чего лишился половины дела. Как ему удалось отвертеться сначала от партнёров по бизнесу, а потом от тюрьмы, Мир не знал — просто не интересовался, а оказалось, зря. Больше не будет оставлять за спиной таких вот вертлявых выродков. Мир бросил мужчину на пол, пинками откатил в сторону ковёр и поставил стул на освободившееся место. Стул был хороший, с мягкими подлокотниками и высокой спинкой. Таких сейчас и не встретишь в современных квартирах. Рывком поднял мужчину за шиворот и усадил. Роман продолжал в ужасе таращить глаза. В комнату снова заглянул Рысь. — Инструменты в сумке под столом. Тося сказал, что звукоизоляция здесь прекрасная, — при этих словах Роман дернулся что было сил, рухнул на пол и начал ползти к выходу. От страха действие наркотиков то ли ослабло, то ли наоборот полностью отключило мозги. — Кофе нет, чай будешь. Там ройбуш шоколадный. — Ты заваривать-то его умеешь? — Диме сейчас позвоню. Так что пока не начинай. Отношения этих двоих все ещё строились на том, что Дима не спрашивал, чем занимается его парень. Конечно, он о многом догадывался, но вряд ли представлял себе всю картину в целом. И Рысь в ответ ограждал зверёныша от чего только мог: никакой чужой крови на одежде, никаких воплей боли в трубку. Они оба так заботились друг о друге, хотя оба от этого же и страдали. Даже Мир это понимал. Три месяца назад он предложил сделать из зверёныша снайпера, глаза у того были золотые. На что Рысь предложил сделать из Дани шлюху. Мир поднял Рому на стул. Вынул кляп. — Почему ты решил убить Ломанского? Мужчина сглотнул и не ответил. Мир его не торопил: Роман медленно приходил в себя и был сам этому не рад. Ужас в блеклых глазах становился все осмысленнее; ужас — это то, что Мир научился разбирать ещё в детстве. Он извлёк из сумки два мотка грубой серой веревки и методично привязал Романа к стулу, на котором тот сидел, — чем больше осмысленности он проявлял, тем меньше было надежды на наркотики. Потом сел на диван напротив. Он просто смотрел, слегка улыбался и почти слышал, как лихорадочно бьется чужое сердце. — Мои люди говорили, что ты слишком возишься с пацаном, — свистящим шепотом сказал Роман. — Но ты ведь нянчишься со всеми, кого собираешься прибрать к рукам. Ваша семейка умела воспитывать себе верных псов. — Что-то ты оказался всего лишь шавкой. — Я был верен твоему деду до последнего его вдоха, — со внезапной силой огрызнулся Роман, его блеклые глаза блеснули сталью. — Но я ничем не обязан безумцу вроде тебя. Никто никому ничего не должен. Рысь не должен быть ему верен, а Нина — благодарна. Никто ему ничего не должен за его собственные решения. Кот это понял. — Но ты возился с ним не так, как с остальными, и смотрел не так. И мне показалось, что он тебе нужен. Что ж, все логично. Вряд ли бы у него получилось достать его как-то ещё. Только через кота. — И я решил его отнять у тебя. Мир встал с дивана, присел возле Романа на корточки, роясь в сумке, брошенной на полу. Достал из неё небольшой заточенный нож с коротким тонким лезвием. — И ты облажался, — сказал он и точным движением вонзил лезвие в блекло-голубой глаз и провернул нож. Роман заверещал. В комнату заглянул Рысь. — Пошли чай пить. Мир встал, стёр ладонью кровь с лица и кивнул. — Пошли. Ему все ещё было холодно.