Кошачья мята

— Даня не будет искать тебя у Андрея? Лиля кивнула. Отползла от него в сторону, встала, опираясь ладонями о колени, и потянулась за коробкой. — Я поставлю, — Мир не хотел, чтобы девчонка все-таки упала со злосчастной табуретки и расшибла себе лоб. По крайней мере не так, чтобы произошедшее можно было свалить на него. — Можешь взять блокнот, — сказала Лиля. — Он вряд ли заметит. — Разве ты не должна быть на его стороне? — Мир убрал коробку в шкаф и закрыл дверцу. — Я на его стороне, — Лиля поставила табуретку на место, развернулась и посмотрела на — мимо — Райсса. — А ты? Кот хотел вернуться. Пусть это и было давно, но кот думал о нем. Кот когда-то любил его, а потом страдал без него. И Мир чувствовал что-то… легкое. — Он счастлив? Застывшее лицо немного смешалось. — Я никогда не видел, чтобы он был счастлив, и не могу сравнивать, но… я бы хотел увидеть его счастливым. И почему-то Лиля посмотрела так, будто бы он сказал что-то правильное. Макс выбрала хорошую квартиру. В ней много солнца, света и дерева. И шкаф забит одеждой, которая мне бы понравилась. И на полках в ряд стоят мои любимые книги. А в ванной — цитрусовый гель для душа. Макс постаралась. Я хочу спалить здесь все к чертям. — Пойдем, я отведу тебя. Лиля словно хотела что-то сказать, но передумала и молча направилась к выходу. Они и дальше шли также молча, Лиля брела себе сбоку чуть поодаль, но Мир держал ее в поле зрения. Еще не хватало, чтобы девчонке взбрела в голову какая-нибудь бредовая идея. Отвечай потом за нее. Хватит того, что он чуть не придушил ее на глазах у кота. Используем старые приемчики, да? Что он скажет коту? Что сделает кот, когда увидит его в следующий раз? Я снова стал рисовать. Рисовал, как проклятый… твое лицо. Мне было страшно его забывать, словно тогда я забуду и себя тоже. Словно я забуду, почему решился на это и почему сейчас сижу в чужой — своей — квартире совсем один. Вокруг меня только бумага и твое лицо — эти картины словно оберег от тебя самого, словно если я все еще буду видеть твои глаза, ты не найдешь меня. Я не хочу, чтобы ты нашел меня. Одинокими ночами я наблюдаю за движущимися огнями в окне и думаю о том, что ты и не ищешь меня вовсе. Что тебе это попросту не нужно. Что ты и забыл уже упрямого мальчишку, что прилепил кошачью кличку кому-нибудь другому. Это значит, что мне можно не бояться, не вздрагивать от шума на лестничной клетке или от знакомой прически в толпе. И я этому совершенно не рад. Я понял это внезапно — я просто снова рисовал тебя и понял, что помню твое лицо лучше других лиц. Я все сжег. С этого дня я больше тебя не рисую. Сиятельный ждал их у машины на выезде из города. Стоял, прислонившись к капоту, и курил. — Райсс, — сказал он, когда они подошли достаточно близко, и протянул руку для рукопожатия. — Динка звонил, просил поймать Лилю по дороге. Ничего не сказал, что ты будешь ее провожать. — Он не знал, — Мир пожал крепкую ладонь. — Мы с Лилей встретились позже. — Ясно. Лиль, все хорошо? Девушка мазнула по нему равнодушным взглядом и уставилась куда-то поверх его плеча. Андрей устало вздохнул. — Посиди в машине, хорошо? Лиля слегка повернула голову в сторону Райсса. — Он счастлив, — тихо сказала она, словно ни к кому конкретно не обращаясь. — Или он так думает. Андрей бросил бычок под ноги. — Ты ей нравишься, — сказал он, когда Лиля села в машину. — Как ты это сделал? — Природное обаяние, — Райсс очаровательно улыбнулся, и Андрей на миг смешался. Видишь, я не враг. Не бессердечный монстр. Да, я несу в себе угрозу, но ведь и ты тоже. Это ведь я спас Динку. И потом не сделал ничего плохого. Нас обоих нельзя назвать хорошими парнями, но ведь это не значит, что мы полные ублюдки. Тебе нечего переживать. Хотя я, конечно, полный ублюдок. А вот кто ты, Сиятельный? Что у тебя с моим котом? Андрей достал из кармана пачку сигарет и протянул ему. — Будешь? — Не курю. — Вот и мне пора бросать, — хмыкнул Андрей. — Раскидываю вокруг свою ДНК. Поговорим? — Поговорим, — легко согласился Райсс. — Если нам есть о чем. Андрей устало вздохнул. — Слушай, у Дениса фантастическая способность связываться с нежелательными людьми. То ли их к нему тянет, то ли его к ним. В общем, я не то чтобы удивлен твоему появлению. Но Дину оно испугало, и как раз это странно. Итак, кто еще, кроме Глеба, кот? Ты так хотел свободы, чтобы беспрепятственно ввязываться в неприятности? — Но он не просит моей защиты, и я не могу охранять его все время. Поэтому давай просто выясним: что тебе от него нужно? — Не вижу необходимости обсуждать с тобой свои планы. Но я не собираюсь вредить ему, если ты об этом. — Допустим, — Андрей смерил его тяжелым взглядом, словно прикидывая, стоит ли продолжать разговор. — Райсс, когда отец только привез Дину ко мне, тот мало отличался от Лили. Они оба были зациклены друг на друге и не принимали никого в свой мир на двоих. Динка только потом стал открываться, кому-то улыбаться, с кем-то разговаривать. Он оклемался быстро, раскрылся, расслабился, завел друзей, открыл свое дело, зажил полной жизнью, но это не значит, что я не помню, что с ним творилось. И вижу, что с твоим появлением он снова закрывается. Мне снятся до боли, до резкости яркие сны. Я просыпаюсь после них и не могу дышать. Я на ощупь бегу, спотыкаясь, к окну, распахиваю его дрожащими пальцами и перекидываюсь через подоконник. Он больно впивается мне в ребра, и я ползу дальше, опасно свешиваясь над пропастью. И судорожно дышу. В этих снах все неестественно вычурно, изломанно, сюрреалистично, но мне все кажется правильным. В них ты находишь меня в этом городе. И ломаешь меня. Убиваешь меня. Или любишь меня. Только эти сны я называю кошмарами. — Ах, да, — Мир ухмыльнулся, — открытый, счастливый мальчик, который живет полной жизнью. Это ведь именно счастливые люди вечно лезут в неприятности, спасают других, рискуя жизнью, не заводят отношения больше чем на один секс. — А ты, значит, знаешь, как сделать его счастливым? — Понятия не имею. А ты? Андрей нахмурился. Мир не нравился ему, тот это чувствовал, но почему? Просто потому что о Райссе он был наслышан? Или потому что Райсс имел какое-то отношение к Дине? — Брось, — Мир открыто улыбнулся. — Если бы Денис меня боялся, если бы я нес ему реальную угрозу, он рассказал бы тебе обо мне. Хотя бы упомянул за эти три года. У меня все хорошо. Все отлично. Я больше не просыпаюсь от своих снов. Я все еще вижу их, но не тону в них. И иногда мне снится красочный, ничего не значащий абсурд. Мне нравится это. — Не могу поверить, что вообще так вышло, — Андрей поддался на улыбку и расслабился. — Кристина спала с тобой два года. Начала еще когда жила у Динки, но вы ни разу не пересеклись. А потом ты заявляешься и фактически спасаешь ему жизнь. — До сих пор не могу уложить это в своей голове. — Ладно, — Андрей протянул руку, — отвезу Лилю домой, пока она не сбежала. Мир ответил на рукопожатие. Он окончательно разонравится Сиятельному, когда на шее Лили расцветут синяки. Не то чтобы это что-то для него значило, но не стоит терять контроль над собой. А то ведет себя как подросток. Как показал опыт, ни к чему хорошему его поведение в школе не привело. Я выучил все имена в своей группе. На своем курсе. Таня смеется надо мной, когда я прошу проверять меня по фото, — говорит, я странный. Но помогает. Она не похожа на Птичку, она серьезная и заставляет меня не рисовать на парах. Говорит, что преподаватели — народ «тонкой душевной организации», не могут пережить, что они для студентов не центр вселенной. Иногда она оказывается права. Мы ходим с ней есть мороженое в студенческое кафе. Она звала меня на общажную вечеринку, и я пообещал, что приду. Но я не смог прийти. Таня не обиделась. Она говорит, что я похож на человека, который в любой момент может выйти в окно. Просит меня не делать этого на ее любимых парах. Она говорит, что общается со мной только потому, что я похож на ее бывшего парня, который покончил с собой прошлой осенью. Она говорит об этом тем же тоном, которым говорит о том, что у нее аллергия на мандарины. Я стараюсь всегда есть при ней мандарины. При этом у нее появляется в глазах что-то такое… черешневое. В школе он оказался слишком беспечным и упустил кота. Второй раз он этой ошибки не допустит. Я так и не смог сбежать от тебя: я понял это, когда перестал так сильно бояться, что ты найдёшь меня. Я понял это, когда по-настоящему посмотрел на свою жизнь: я научился варить кофе, почти как это делал ты, и сменил сигареты на те, что курил ты, — и в квартире стало пахнуть — немного — тобой. Я не мог уснуть без этого запаха. Я вообще не сразу научился спать заново: я ночами просиживал на подоконнике и следил за яркой вереницей автомобилей — это был шумный район, и я был рад этому. Тогда тишина сводила меня с ума. А ещё, когда прошёл страх, я понял, что тоскую по тебе. Хоть это и было сумасшествием. Я порывался вернуться по нескольку раз на дню — но каждый раз вспоминал солнечную девочку и каждый раз видел перед глазами отчаянные глаза Воробья. В такие моменты я себя ненавидел. И тогда разлука с тобой казалась мне заслуженным наказанием. Когда я ненавидел тебя, эта разлука была для меня незаслуженной наградой. А ведь сначала он даже не обратил внимания на мальчишку. Тогда, когда Рысь только притащил его знакомиться. Обычный, вспыльчивый, как все новенькие с обостренным чувством справедливости, которые раньше не сталкивались с такими людьми, как он. Но все они легко ломались, когда понимали, что не могут ничего противопоставить «ублюдскому демону». Скучные. Кот оказался упрямее, но заинтересовал не силой. Нет. Способностью легко улыбаться после унижения, скидывать с себя страх и словно забывать о том, что у него в школе есть враги. Пусть на время, но мальчишка становился таким светлым, что к нему тянулись совершенно разные люди: расчетливые, злые, наивные, слабые и сильные. Райсс повелся на его внутренний свет, как и все остальные. Совершенно не оригинально. Но вот кот повелся именно на него. Кота и правда сгубило любопытство. Я нашел человека. Мир окинул взглядом дверь подъезда и ухмыльнулся. Надо же, куда его занесло. Даже не к Тине. Интересно, а кот здесь? Вернулся или остался на той кухне? Если он здесь, что Мир ему скажет? Нужно просто сесть и обдумать до мельчайших мелочей то, как привязать кота к себе окончательно. Это не будет особо сложно. Все-таки люди — крайне предсказуемые существа. Так что просто разворачивайся и уходи. Райсс обреченно вздохнул, запустил пальцы в волосы и вошел в подъезд. В Глеба были влюблены все девушки потока — за его смех. Глеб смеялся так, что дух захватывало, что мир сразу казался самым прекрасным местом, и хотелось жить, дышать и смеяться. Все обожали его смех. А я видел только его глаза. Глеб смотрел на меня так, словно планировал посадить меня на цепь, а там уж решить — то ли заботиться, то ли расчленить. Я не должен был подходить слишком близко, это было такой непроходимой глупостью — с разбегу прыгать на те же грабли, но, общаясь с ним, я почти забывал тебя. Он мне нравился. Он был умным и веселым, ему нравились мои картины, и он никогда не тянул руки, чтобы дотронуться до моих волос. У него получилось это так легко и естественно — влиться в мою жизнь и стать такой же неотъемлемой ее частью, как Воробей когда-то. Он заезжал ко мне в институт, притаскивал пиццу вечером и звонил из пробок. Он не был слишком навязчивым, но его все равно было много, и я перестал замечать его взгляд. Зато стал видеть его улыбку. Иногда я по нему скучаю. Кроме него ничто в этом мире не могло и не может заставить меня перестать думать о тебе. Иногда я жалею, что у него не получилось сделать это в тот чертов вечер. Инстинкты погнали его на крышу. Пробраться, правда, оказалось легко, и через несколько минут он уже оказался под вечереющим небом. Кот сидел на парапете, свесив ноги вниз. Мир окинул взглядом ссутулившуюся спину под белой тканью, размалеванной яркими мазками краски. Футболка на несколько размеров больше, отчего парень кажется еще худощавее, волосы убраны в высокий хвост, открывая тонкую шею. Закатное солнце бросает лучи на ровную золотисто-загорелую кожу. И ломит пальцы от желания прикоснуться. Даня услышал шаги за спиной, резко обернулся и вцепился в лицо напряженным взглядом. И медленно наползала на лицо маска спокойствия. Не такая хорошая, как у Тины или Воронцова, — застывшая и неестественная, и как же хорошо, что неестественная. — Когда ты уже уберешься? — устало вздохнул кот и спрыгнул с парапета на крышу. — Что тебе нужно? Довериться инстинктам было крайне хреновой идеей. — Ты. «Это Лиля», — сказал Глеб, когда я впервые оказался у них дома. Лиля возненавидела меня сразу и искренне, а может, ненавидела и раньше, когда Глеб, засиживаясь у меня допоздна, говорил: «Моя, наверное, с ума сходит». Ее глаза были полны взрослой ненавистью и какой-то детской обидой. Она была так похожа на меня, что мне должно было стать страшно, но мне не стало. Я так бесконечно скучал по тебе, что готов был сунуться в любое пекло. Я уверен, что тогда был не в себе, потому что я не могу ничем больше объяснить тот факт, что меня не напугала даже цепь на ее тонкой шее, тянущаяся в комнату к батарее. Лиля улыбнулась мне очень счастливо и очень искусственно, как выдрессированная зверушка. Глеб был доволен. Глебу нравилось, что мы быстро нашли общий язык, и очень скоро я проводил вечера с ними. Я провёл у них много вечеров. И с каждым из них Глеб интересовал меня все меньше. Я смотрел на Лилю. Она бы понравилась тебе. Она словно ходила по краю, за которым лишь боль и безумие. Я знал, что было этой чертой — Глеб. Глеб был смыслом ее жизни, и Глеб был причиной того, что жизнь ее закончилась давным-давно. Я хотел бы ей помочь, но она этого не хотела. А я не мог позаботиться даже о себе. И мне наконец стало страшно. Я видел в ней себя. Я не знаю, в какой момент мы с Лилей стали близки. Но я рассказал ей о тебе, и она перестала меня ненавидеть. — Ты мне не нужен, — сказал Даня. Спокойно стоял и смотрел прямо в глаза своими серыми, ничего не выражающими. — Ты был лишь эпизодом в школе, это было слишком давно, извини. Четыре года — это очень много. И это была плохая идея, конечно, плохая, даже Мир это понимал. Но он не знал, что делать, и надеялся, что реакция кота ему подскажет. И он зачитал одну из последних записей в дневнике. Он помнил ее дословно. Как и все остальные записи. Он видел знакомый почерк и вырисованную черной ручкой виноградную лозу на полях, отпечатавшиеся на внутренней стороне век. — Пожалуйста, скучай по мне. Пожалуйста, помни меня. Просто вспоминай меня иногда. Мне так больно думать, что только я не могу вырвать «нас» из сердца, из всего моего отравленного тобой тела. Пожалуйста, ищи меня. И найди. И наконец закончи этот гребаный фарс. Я не могу без тебя. Но я учусь без тебя. Каждый чертов день я могу без тебя. Каждый день доказывает мне, что я могу без тебя и что это совершенно бессмысленно. Пока он говорил, маска спокойствия потеками сползала с тонкого лица, и в глазах поднимался вихрь эмоций. А потом кот запрокинул голову и рассмеялся — громко, в голос, задыхаясь от этого смеха. — Какая же ты сууука, Райсс, — уже сквозь слезы проскулил Даня и сполз на бетон. — Ой, щас умру. Много прочитал? — Нет, — Мир приблизился и сел рядом. — Пролистал только. Даня продолжал смеяться, и Мир почти упустил момент, когда истеричный смех перешел в глухие рыдания. Он обнял кота одной рукой и опрокинул на себя, Даня ткнулся лицом ему в обнаженную шею, и Мир почувствовал, как горячие слезы катятся по его коже, как дрожат ресницы, как мурашит чужим дыханием сквозь рваные выдохи. Данины пальцы судорожно вцепились в его рубашку, тянули, и Мир прижал кота ближе, ткнулся губами в пахнущую цитрусом макушку — парня колотило в его руках, но он быстро успокаивался. Уже просто дрожал и иногда всхлипывал, и Мир гладил его по спине. Ему было хорошо от того, что кот рядом. Ему было тошно от того, что кот плачет. Когда-то он хотел видеть его слезы. — Прости. Даня крупно вздрогнул в его руках, поднял голову и посмотрел пронзительными, прозрачными от слез глазами. Мокрые ресницы слиплись острыми стрелками, и кот стал казаться еще младше. Таким, каким был в школе. Когда в больнице цеплялся за него и просил не уходить. — За что? — За то, что все сделал неправильно. Едкая усмешка расцвела на тонких губах. — Ты не можешь, — сипло и зло сказал Даня, продолжая прижиматься близко-близко и сверлить уставшим взглядом. — Вот так заявиться и сказать «прости». — Я знаю, — Мир убрал с его лица прилипшую прядь, и кот замер, как завороженный. Его всегда пробирало от любой самой нехитрой ласки. Это было бы так просто — заворожить кота, а не ломать. Но разве лаской получилось бы занять все твои мысли? Когда все вокруг тянули к тебе руки, чтобы погладить. Прости, котик, так было нужно. А сейчас просто верь мне. Я больше тебя не обижу. Кот хотел верить. Конечно, хотел. После прочтения дневника Мир больше не сомневался. Но кот не был бы его упрямым котом, если бы просто сдался. — Если я прощу тебя, ты уедешь? Андрей предложил устроить мою выставку. Это было бы здорово, я согласился, только без моего фото в рекламе. Ты бы никогда не узнал мои картины. Я не думаю, что ты помнишь, что и как я рисовал, но даже если и помнишь, ведь ты чертов гений, мои картины изменились так, что я сам бы их не узнал. А потом мне снова приснился сон. Снова выставка, и мои картины, и люди кругом. И ты. И ты просто стоишь и смотришь. И мое сердце бьется так, словно готово рассыпаться на осколки. Ты не можешь узнать, не можешь. Не по этой картине. А на твоих губах расцветает болезненно знакомая улыбка. — Так вот какая она — твоя свобода, — говоришь ты. И я хочу кричать и плакать: да, это моя свобода, изломанная, задыхающаяся, бесконечно одинокая. Утром я сказал Андрею, что передумал. Не потому что боялся, что ты меня найдёшь. А потому что хотел этого. — Нет. Даня снова ткнулся лицом в его шею, мазнул по коже ресницами, закрывая глаза. — Как же я тебя ненавижу, — тихо выдохнул он, устроился поудобнее и затих. — Но я так устал. Мир снова прижал кота сильнее и почувствовал теплую руку прямо на шрамах. Странное чувство — тепло разгоняло сразу и боль, и холод, и что-то тяжелое, темное, привычное. И хотелось дышать. Ты поверишь мне, котик. Я сделаю все, чтобы поверил. Теперь я точно знаю, что мне от тебя нужно. Он почувствовал вибрацию бедром, кот зашевелился не сразу. Еще несколько мгновений дышал ему в шею, потом выдохнул шумно, обжигая кожу, и отстранился, потянувшись за телефоном. На дисплее высветился номер, кот его узнал, тревожно стрельнул в Райсса взглядом, но не сдержал улыбки, когда ответил. — Да. Райссу хватило секунды, чтобы определить, что номер он не знает. — Да ты шутишь? — еще один взгляд на Мира. Горящий, яркий. — Угу, нормально? Он скинул звонок, уже вскакивая на ноги, небрежно пихнул телефон в задний карман джинсов и вдруг припустил к выходу с крыши. — Эй, куда? — Мир тоже поднялся. Что-то неприятное царапало изнутри — может быть, разочарование, может быть, досада, что вот так их потревожили. Кот уже скрылся с глаз, Райсс бросился за ним следом. Догнал его через пару этажей — Даня проигнорировал лифт и мчался вниз через несколько ступенек, все набирая скорость. Он не выглядел встревоженным, все еще радостным, так что не случилось ничего плохого. Мир почему-то был этому рад. Открылась дверь подъезда, впуская нагретый, пропитанный яблоками воздух. Кот на мгновение замер, окидывая окружающее взглядом, прицельно нашел стоящего у машины парня, затянутого в светлую тонкую водолазку, и бросился к нему. Мир остановился на крыльце. И жил бы всю жизнь так. Одинокий никто-мне-не-нужен, а ведь правда не нужен, только мама, но у мамы работа. И никогда не думал, что это неправильно. Неправильно, что не понимаю людей, не запоминаю людей и соседа по парте с первого класса по имени не знаю. Что только книги, кисти и бумага, никто-мне-не-нужен никому-я-не-нужен. А потом были огромные глаза шоколадной крошки, и в них много-много, столько всего разного, что нужно разобраться, нужно понять. Интересно понять. Это с этих глаз началось, что я кому-то-нужен и мне-нужен-кто-то. Это с этих глаз завертелось, закружилось, лица-голоса-имена-друзья. Это в этих глазах я впервые увидел себя и себя узнал. Узнал, что могу кого-то любить. Что держать чьи-то руки — это не просто держать чьи-то руки. Что иногда рисовать чье-то лицо — это почти рисовать душу. Что семья — это не только те, что по крови. Но и эти глаза я увидел из-за тебя. И потерял их из-за тебя. Рысь стоял, прислонившись к машине, и одной рукой удерживал пританцовывающего на месте звереныша, горящими глазами следящего за обнимающейся парочкой. Увидел Райсса, приветственно кивнул. Мир кивнул в ответ и вернул взгляд на Даню. Рядом с каким-то вылизанным Воронцовым взлохмаченный кот в аляпистой футболке выглядел мелким ярким недоразумением. Мир почему-то улыбнулся. Эти двое не обнимались долго. Кот что-то сказал, получил от Воронцова воспитательный подзатыльник неведомо за что, развел руками и разулыбался. Рысь отпустил звереныша, и тот довольно подскочил к парочке, порывисто обнял Даню, повис на Воронцове и потянул ручонки к котовым лохмам. Мир спустился по ступеням и, подойдя к другу, обменялся рукопожатием. — Я сдерживал их как только мог. — Не думал, что ты Воронцова притащишь. — Дима ему разболтал, — сказал Рысь, также неотрывно разглядывая своего звереныша. — Леша был крайне зол. — Почему? — Твой не удосужился сообщить ему, что ты объявился. Они, судя по всему, постоянно связь держали. Как мы пропустили. — Думаешь, Дима не знал? Рысь только плечами пожал. Мир снова перевел взгляд на кота. Тот терялся под дружелюбием звереныша, но выглядел все равно расслабленным. Улыбающимся. Светлым. Теплым. Таким, каким Мир его никогда не знал. Наверное, я никогда не любил тебя. Не может быть в любви столько жестокости и страха. Я мог быть очарован тобой (во всех темных смыслах этого слова), увлечён, но никак не влюблён. Я никогда не знал тебя. А ты не знал меня. Из того, что было между нами, могла вырасти только жадная одержимость — и она выросла. Я не знаю, могло ли все выйти по-другому. Быть может, если бы у нас было больше времени и меньше других людей вокруг, если бы Макс не имела на нас своих планов, если бы мне не было так мучительно стыдно перед Воробьем и сестренкой, если бы твой отец не оказался моим отцом. Если бы мы оказались одни в целом мире, у нас бы получилось? Но и мир, и люди, и твоё безумие были на самом деле. И если бы я не сбежал, все равно ничего бы не вышло. Мы бы просто не сумели, мы бы сожгли друг друга, а может быть, это ты сжёг бы нас обоих. Я был бы не против умереть с тобой. Я думаю, что никогда не любил тебя. Но если не тебя, то больше никого. Кот запрокинул голову вверх и рассмеялся — чисто, легко, без каких-либо истеричных ноток. Невесомо коснулся плеча звереныша, задержал ладони на груди Воронцова, разглаживая ткань, запустил пальцы в свои волосы. Получил очередной подзатыльник, фыркнул, спрятался за спину звереныша. — Как дети, — мягко усмехнулся Рысь, тоже следя за возившейся друг с другом компанией. — Не ревнуешь? — Я одиннадцать лет наблюдаю, как Димка очаровывает всех вокруг. Но он мой, мы оба это знаем. — Ой ли, не ты ли отказывался отправлять Диму в институт, потому что тебя рядом не будет? — насмешливо напомнил ему Райсс, заслужил свирепый взгляд и, рассмеявшись, увернулся от удара. Вспомнилось, как они изводили друг друга в первые годы, проверяя границы дружбы, которая родилась неожиданно для обоих. — Да ладно тебе, все знают, какой ты собственник. — Кто бы говорил. Райсс приготовился выдать еще какую-нибудь колкость, почувствовал на себе взгляд и обернулся. И замер. Кот смотрел на него. Удивленно и как-то… тепло, что ли. Четыре года. Четыре сломанных года, целая гребаная жизнь, одна больная вечность — от тебя мне остались лишь запах сигарет, изломанные сюжеты моих картин и эта татуировка. Я думал, что никакой силой меня не вырвать из твоей жизни, но теперь лишь мой пульс бьется о твое имя, отсчитывая удары сердца без тебя. Без ненависти. И страха. Как на человека, который может быть в его жизни. Которому можно там быть. Когда я проснулся сегодня утром, ты не был первым, о ком я подумал. И Мир ему улыбнулся. Как, может быть, когда-то безумно давно улыбался Старику. Как улыбался когда-то, целую жизнь назад, прижимая к себе кота, еще не зная, что утром того не будет рядом. Еще не зная, что утром, разламывая ногти, будет рвать мышцы на своей груди. Еще не зная, что когда-нибудь больше всего на свете будет хотеть вырезать эти серые глаза и наколоть их на булавку, как бабочек. Еще вчера ты мне не снился. Еще вчера я не вспоминал тебя, только проснувшись. Еще вчера я не вздрагивал, увидев в толпе кого-то похожего. А сегодня ты оказался на моем пороге. И я не знаю, что мне делать. Лучше бы ты не спасал меня.