Кошачья мята

Он еле нашел место для парковки. Потом ткнулся лбом в руль и глубоко задышал. Он устал. И вдруг совершенно отчетливо понял, что сил больше нет. Что не может больше смотреть на кота и знать, что кот не его. И что не видеть его сейчас — еще большее мучение. К утру небо расчистилось. Солнечный луч светил Миру прямо в глаз. Он недовольно поморщился, развернулся и столкнулся нос к носу с Костей. Рысь нахмурился, но не проснулся, складка между бровей разгладилась, и дыхание снова выровнялось. Может, еще и снится что-то хорошее. Рысь говорил, что кошмары его никогда не посещают. Что такое хороший сон, Мир представлял с трудом. Не то чтобы кошмары мучили его каждую ночь, чаще ему вообще ничего не снилось. Но сегодня ему снился кот. Не мертвый, не умирающий, не в цепях кот. Который просто сидел на футоне в квартире Мира в своей аляповатой футболке, с блокнотом в руках и рисовал что-то, сосредоточенно закусив губу. Иногда он поднимал голову на Мира, говорил что-то, смеялся, морща нос, и снова утыкался в рисунок. Горсть цветных гелевых ручек лежала возле его ног, и кот хватал их длинными пальцами и снова бросал, не глядя. И Мир делал ему кофе. — Лицо у тебя какое-то странное, — буркнул Рысь, и Мир вздрогнул. Снова задремал, что ли? — Какое? — Ну, если бы это был не ты, я бы сказал — мечтательное. — Рысь зевнул и потянулся. — Хочу пиццу. С целой горой сыра. Мир откатился на край кровати, нашел на полу свой телефон и ткнул другу. — На, закажи что-нибудь. — А мой где? — Рысь ввел пароль, скидывая блокировку. — Твой вчера полетел с пятого этажа. — Не помню. Во, большая с сыром. И пепперони. У тебя наличка есть? — Есть. — Мир встал с кровати. — Пойду кофе сделаю. Ты будешь? — И побольше. Кофе он купил вчера — наверное, это единственное, что всегда было у него в доме без чьих-либо напоминаний. Рысь любил кофе с корицей, так что пакетик с пряностью тоже болтался где-то в сумке. Он уже разливал кофе по кружкам, когда услышал позади себя шаги, а потом щелчок камеры. — Пицца будет через полчаса. — Рысь ткнул телефон в руки владельцу и бухнулся на стул. — Хорошо. — Мир щелкнул на входящее сообщение. С экрана на него смотрел сонный кот — выглядывал из-под одеяла и показывал язык. Мир промотал переписку чуть выше и увидел, что Рысь отправил Дане его фото. «Как Костя?» «Считает, что Диме без него будет лучше». «Если Костя не собирается ничего менять, то да, лучше так». «А может и нет». «Я не знаю». «Дима в ужасном состоянии, если честно». — У вас все налаживается? — спросил Костя, потягивая кофе. Он выглядел более заинтересованным, чем обычно. — Я не знаю. — Мир отбил на клавиатуре «Рысь тоже» и убрал телефон в карман. Костя смерил его уничижительным взглядом. И сразу стал похож на самого себя в первый год их знакомства. — Он уже долго тебя мучает, — бросил Костя. Да, без звереныша он снова стал резким. — Имеет право. — Ты ведь уже на грани, знаешь? Мир глотнул кофе. Кофе не получился. — Знаю. Подождать. Он сможет увидеть кота утром. Этого будет достаточно. Этого будет достаточно? Ночной воздух холодил кожу, но сырости не было. Только осенний ветер мазнул по лицу, колыхнул отросшую челку. Мир пнул смятую жестяную банку, попавшую под ноги, и пошел к подъезду. Во всем дворе работал только один фонарь. В окне на третьем этаже красными огнями мигала гирлянда. На капоте черного «Седана» сидела кошка и настороженно провожала Мира взглядом. Мир на мгновение остановился перед дверью в Данину квартиру. Перевел взгляд на часы. Третий час ночи. Совсем немного осталось до утра. Черт возьми, даже он понимает, как все это жалко выглядит. Мир мотнул головой, резко шагнул к своей квартире, открыл дверь и вошел. Из комнаты пробивалась тонкая полоска слабого голубоватого света. Какого? Мир повесил пальто на вешалку, снял ботинки. Что-то сжалось в груди, закопошилось внутри. Снова она — надежда. На полу, подсоединенный к розетке, стоял маленький светильник — круглый, с нарисованной мордочкой — и переливался с голубого на сиреневый. Даня калачиком свернулся посередине футона, зажав ногами одеяло, и посапывал в подушку. Надежда в груди разлилась чем-то теплым, колко-острым, и Мир так и замер, рассматривая тонкое еще юношеское тело. Волосы заплетены в слабую косу, футболка задралась, обнажая полоску поджарого живота, на узкой щиколотке болтается черный ремешок браслета. Он подошел к футону, оперся коленом и склонился над котом. Даня пробормотал что-то невнятное и открыл глаза, сонно улыбнулся Миру и сам потянулся навстречу. В этот раз не было закручиваемой внутри пружины — захлестнуло сразу, уволокло на самое дно, и Мир утонул: в этом цитрусе, в этой синеве, в своей собственной жадности. Поцеловал глубоко, тягуче, словно вытягивал душу, — даря свою. И кот застонал в поцелуй. Его черные ресницы дрожали, и сердце отчаянно билось под кожей, Мир чувствовал его телом и чувствовал, как рвется ему навстречу его собственное сердце. Слишком горячо. Слишком жадно. Слишком… слишком. Он пробрался пальцами под футболку, провел, надавливая, по ребрам, задел соски, и выше — стягивая ненужную одежду, оглаживая ключицы, слегка сдавливая шею, целуя глубже, ярче, задыхаясь в этом поцелуе. Кот то ли застонал, то ли захныкал в поцелуй, лихорадочно цепляясь пальцами за руки, спину, волосы. Открывался, отдавался сам, прижимал к себе и целовал, целовал, целовал. Мир на мгновение отстранился, перевел дыхание, рассмотрел — кот раскинулся прямо под ним, сжимая коленями его бедра, смотрел синим из-под ресниц, судорожно дышал и тянулся, тянулся за ним. Билась венка на шее, и Мир прижался к ней губами, сжал, укусил слегка — Даня забился под ним, изогнулся, прижимаясь всем телом, заскоблил когтями по спине, потянул водолазку. Мир помог ему, и Даня прижался снова, кожа к коже, как-то облегченно выдыхая, и сильно, до боли укусил в плечо. Мир зашипел, и кот укусил снова. Потом поднял голову, впился ярко-синим, влажным, Мир увидел, как расширяются зрачки, выталкивая синеву. — Снова оно, — хрипло выдохнул Даня, поднял руку и провел ладонью по его лицу, смахивая челку, пристально вглядываясь в глаза. — Что? — Твое безумие. Мир почти вгрызся в его губы поцелуем, вдавил в футон, слизал языком чужие стоны. Он с силой вел ладонями по всему телу, убеждаясь, что вот оно — здесь, и вот оно — его. Подцепил пальцами спортивные шорты вместе с бельем и потянул. Даня подкинул бедра вверх, помогая ему. Мир бросил одежду рядом, выпрямился, надавливая ладонью на Данин живот, чтобы он не поднялся. Даня непонимающе замер, но поймал на себе жадный взгляд и вдруг смутился. У Мира сердце билось, казалось, в самом горле. Внутри рвало и дрожало, и требовало, и от собственного желания было больно. Мир наклонился к шее, припал губами, сцеловал кошачью дрожь, повел языком вниз, слизывая капельки пота. Даня изгибался под ним, отзывался на каждое прикосновение, и Мир мешал жестокость с лаской и видел, как в синих глазах собираются слезы. И чувствовал, как теряет контроль. Ему нельзя было терять контроль. Он потерся носом о подвздошную кость, лизнул, погладил пальцами низ живота. Даня задрожал мелко, всхлипнул, запустил пальцы Миру в волосы, потянул его голову вниз. Мир набрал на язык слюны и облизал, широко, влажно, кот дернулся, сжал пальцами волосы, откинул голову назад. Мира самого прошило от его стонов, от его удовольствия, он сжал пальцами Данины бедра, то гладя, то вдавливая. Кота стало коротить, потряхивать, подбрасывать — только ради этого стоило не ломать. Ни одна в мире кукла так не сможет. — Мииир, — выстонал Даня на выдохе. Мир расслабил горло, взял глубже, прочувствовал кота в самой глотке. — Мииир. И Даня вдруг потянул его за волосы вверх, на себя, прижался губами, слизывая жадно собственный вкус. Мир почувствовал, как его снова затягивает, как трещит контроль, и отстранился. Кот повел неуверенным взглядом — с поволокой и обидой, и потянулся к рюкзаку у края футона. Весь выгнулся, перевернулся на живот и дернул молнию. Его руки дрожали, и замок не поддавался, от чего кот разочарованно зарычал. Мир улыбнулся — колко-острое снова потянуло в груди, наклонился и укусил кота в загривок. Кот зарычал сильнее, зашипел, отпустил рюкзак и чуть повернулся. Мир поцеловал опухшие губы, втянул в свой собственный омут, одной рукой дернул молнию на рюкзаке и запустил в него руку. Чуть шершавый на ощупь тюбик попался в руки почти сразу, Мир вытянул его на свет и улыбнулся в поцелуй. — Мой кооотик, — прошептал он, куснул за губу, перевернул кота на живот полностью и сел на его бедра. — Хороший котик. Кот дернулся, но Мир угрожающе зарычал, навалился всем телом, вытянул Данины руки над головой и сжал запястья одной рукой. — Тише, мой хороший, — прошептал он в самое ухо и лизнул. — Ты же сам хотел, правда? Он поднес к глазам кота тюбик со смазкой, кот вспыхнул и зажмурился. — Эй, — Мир потерся носом о его висок. — Я не стану, если ты не хочешь. Слышишь? Я тебе не наврежу. Даня. Хороший мой. Не бойся меня. Он шептал и успокаивающе поглаживал пальцами кожу, терся носом о висок, дул на волосы, держал в узде все то, что рвалось из груди и стремилось сожрать его кота. — Я не боюсь, — шепнул кот в ответ, поднял голову, потерся щекой. — Можешь… все, что захочешь. Его щеки заалели сильнее, хотя Мир слабо представлял, как такое возможно. — А ты… — Я хочу… тебя. Даня вжался лицом в подушку, его уши горели, и Мир не мог перестать улыбаться. Он куснул зубами алый хрящик, несильно, и жадно задышал в ухо. Кот снова судорожно вздохнул. — Мой Даня, — Мир принялся выцеловывать шею, лизнул загривок, выдавил смазку на пальцы, подержал на коже, согревая. — Самый важный. Самый необходимый. Единственный мой. Он и сам толком не соображал, что говорит. Но в груди тянуло, ширилось, в груди было тесно, и это огромное, теплое, колкое выплескивалось ласковыми движениями и тихими словами. Мир провел скользкими пальцами между ягодиц, огладил вход и надавил, проталкивая внутрь один палец. Даня задышал тяжело, и Мир почувствовал, как на него тоже словно обрушивается какая-то тяжесть. В паху болело, перед глазами пятнами плескалась темнота. Кот был слишком белый для этих черных простыней, слишком хрупкий для поглощающего темного желания Мира, слишком доверчивый для того, кем Мир являлся. И Мир должен был защитить кота от самого себя. Он взял одну подушку, в которую кот сейчас не цеплялся обеими руками, и положил под Данины бедра. Скользнул второй рукой вниз, обхватывая его ослабшее возбуждение, огладил головку и протолкнул внутрь еще один палец. Кот снова всхлипнул. Толкнулся ему в руку, захныкал как-то требовательно, и Мир грубее двинул рукой. Даня застонал громче. Мир закрыл глаза. Это было невозможно. Невыносимо. Сознание уплывало, отдавало контроль его желанию, темному безумию, и Мир чувствовал, что балансирует где-то на грани. И это было страшно. И сладко. — Мииир, — вытянул его из пучины Данин голос. — Ну же… — Чертов кот, — Мир резко вытащил пальцы, выдавил еще смазки и размазал по ноющему члену. — Прости. Выдержки хватило. Хватило, чтобы проталкиваться медленно, чтобы не сорваться сразу, чтобы не порвать к чертям эту потрясающую, сводящую с ума тесноту. Хватило, чтобы остановиться на несколько секунд, дать привыкнуть, ткнуться губами в загривок, прижаться всем телом. Хватило, чтобы помнить о чужом удовольствии, скользить рукой, шептать ласковое, прислушиваться к стонам. Выдержка изменила, когда кот застонал, подался бедрами сам, резче, жестче. Когда под пальцами стало влажно. Накрыло темным, жадным, неконтролируемым. Мир сорвался на быстрый резкий темп, Мир кусал до боли, Мир сжимал и вдавливал, будто прятал, будто привязывал к себе невидимой цепью. Мир хотел и брал. Мир терял контроль.

***

— Дорвался? — слабо хихикнул Даня, когда Мир скатился с него и тут же прижал к себе. Он не выглядел недовольным — очень уставшим, да, но ласково гладил по плечам и чуть насмешливо смотрел в глаза. Мир ткнулся ему в треугольник между шеей и плечом и жадно задышал. Ему все еще хотелось, но сейчас было почти хорошо. — Хватит нюхать меня, чудовище, — возмущенно пискнул кот. Мир отстранился. Резко опрокинул Даню на спину и принялся осматривать на предмет повреждений. Вся шея и грудь красовались укусами и засосами, и темное внутри внезапно растерялось. Видеть свои метки на этом теле нравилось, но… Мир осторожно провел пальцами по коже. — Прости, — тихо сказал он. Даня глянул на него прямо и серьезно. — Мне понравилось, — он наверняка разглядел на его лице сомнения, потому что тут же припечатал. — Мне было хорошо. Мир насмешливо вскинул бровь, и Даня залился краской. — Тебе нравится, когда пожестче? — Я тебя ненавижу, — кот попытался выбраться из-под него, но болезненно скривился. Мир тут же встревоженно склонился над ним. — Все хорошо? Прости. На лице кота появилась торжествующая улыбка. — Вот, — сказал он и ткнул пальцем ему в грудь. — Нечего меня смущать. — Ну ты котяра. — Урур, — Даня потянул его на себя, и Мир послушно лег рядом. Обвил руками талию, прижал к себе крепче — не оторвать. — Мне бы в душ. — Угу, — согласно пробормотал Мир. Вся тревога, усталость последних дней вдруг навалились на него, забирая последние силы. — Я быстро сбегаю, а, — Даня попытался отстраниться, и Мир только сильнее сжал руки. — Пожалуйста, — прошептал он на грани сна и реальности. — Не уходи… И провалился в сон. Мир проснулся один. Он сразу это почувствовал, вынырнул из сна резко, захлебываясь, открыл глаза и тут же понял, что под боком никого нет… что никого нет в квартире. Он перевернулся на спину и уставился на потолок. Отчаянно билось в груди сердце, слишком быстро, сильно, беспорядочно, так, что шумело в ушах, что сбивалось дыхание, почти темнело перед глазами. Пульс оглушительно стучал в висках. Снова? Снова… Снова. Рука метнулась к груди, пальцы хищно сжались, прихватывая когтями кожу сквозь ткань, потянули вниз, по знакомым линиям шрамов, сильнее, глубже, больнее. У него уже было такое утро, а теперь тот же чертов потолок, тот же карниз, те же стены. Чертова квартира, нужно было продать ее и переехать. Кот все равно не вернулся. Коту плевать, где Мир его ждал. Что там? Последовательность простых чисел? Девять тысяч девятьсот семьдесят три, девять тысяч девятьсот шестьдесят семь, девять тысяч девятьсот сорок девять, девять тысяч девятьсот сорок один, девять тысяч девятьсот… тридцать один, девять тысяч девятьсот двадцать девять, что там дальше, девять тысяч девятьсот двадцать три, дыши, девять тысяч девятьсот… семь, девять тысяч девятьсот один, девять тысяч… с девятью сотнями закончили? Восемьсот восемьдесят три… нет, восемьдесят семь, потом восемьдесят три. Он встал, слишком резко откинув одеяло, прошелся по комнате, отдернул шторы, пропуская в комнату свет. Береза под окном золотится, солнце вон сквозь ветки пробивается. Нормальные люди гуляют в такую погоду, пока дожди не зарядили, вот и кот мог подорваться на улицу. Мало у него друзей, что ли, несмотря на многолетнее отсутствие. Нина вот то ли из магазина, то ли еще откуда-то, пакетов нет, но в эту огромную сумку можно ребенка спрятать. Мир быстро переоделся в свежую рубашку, натянул джинсы и поймал женщину на лестничной площадке, как раз когда та выходила из лифта. — Мирослав? — Нина улыбнулась, немного резко дернула молнию на сумке и принялась сосредоточенно искать ключи. — Доброе утро, — Мир внимательно следил за какими-то рваными движениями и пытался понять причину. Нина не боялась его никогда, что такого случилось сейчас? Раньше кот не возвращался домой. — Даня дома? Нина вскинула на него какой-то непонятный взгляд. Мир не сразу сообразил, что в нем: точно не страх, что-то другое, то ли грусть, то ли… жалость. Чертова жалость. — Где он? — Он у Славы. Мир закрыл глаза. Почему ему не позвонили? Он платит этой клинике отчасти затем, чтобы быть в курсе того, кто ее посещает. У них новый врач? Медсестра? Кто-то, кто не берет у него денег за особо трепетное отношение к девчонке? — Почему он решил к ней поехать? — Я не знаю, — Нина нашла ключи и цепко сжала их в ладони. — Он ничего не говорил об этом, а сегодня они с Лешей поехали. Вообще они совсем с утра рванули, должны уже скоро вернуться. И Воронцов туда же. С чего его туда понесло? Столько лет ни разу не навестил, баюкал чувство вины и ненависть к Миру, а теперь решился. Сговорились. Ничего. Ничего. Кот же простил его. Еще тогда, еще до побега. Кот же не предъявит ему это снова? Миру нечем будет это отбить. — Может, зайдешь, я тебя покормлю? — предложила Нина, но Мир только отрицательно мотнул головой. Есть не хотелось. — Да брось, — она схватила его за локоть и подтащила к двери. Быстро разобралась с замком и подтолкнула его уже в квартиру. — Тебе нужно есть. Даня сделал лазанью, пальчики оближешь, и в кого у него такой кулинарный талант? И у меня чай новый, вкуснючий, мне Лешенька презентовал, у него кто-то из друзей чайной лавкой владеет, да ты и сам вроде знаешь. Иди руки мой, я пока все сделаю. Мира затолкали в ванную, и он криво ухмыльнулся в зеркало. Просто жалок. Он вывернул кран на холодную воду, вымыл руки, плеснул на лицо. Как коту удалось уйти, не разбудив его? Тишайший засранец. Или это Мир так устал? Организм не выдерживал напряжения и этого сна урывками, когда он просыпался на каждый шорох. Чай пах травами на всю кухню. Нина поставила перед ним большую кружку, пододвинула тарелку с подогретой лазаньей и села напротив. — Он спрашивал о тебе, — она тоже сюпнула чаем. — Думаю, он хотел бы услышать, что ты изменился и ему нечего опасаться. Наверное, так ему было бы проще. — Что вы ответили? — Ты же не думаешь, что в этой ситуации я на твоей стороне? — Конечно нет. — Мир взял вилку и принялся за еду. — Я сказала, что твоя суть не изменится. Он ответил, что знает это. И даже не особо надеется. — Что вы вообще думаете об этом всем? О нас с ним? — Я думаю, что если ты увидишь, как какая-то девочка целует его, ты снова захочешь ее уничтожить, — прямо сказала Нина, и Мир спокойно встретил ее взгляд. — И в этот раз ты этого не сделаешь. Мир удивленно вскинул бровь. — Важно не то, что суть твоя не изменится. Важно то, что ты научился с ней справляться. Ты просто расставляешь приоритеты головой, а не сердцем. Может, поэтому ты будешь только крепче за них держаться. — Звучит так, будто вы все-таки на моей стороне. — Я на стороне своего сына.

***

На пороге стояли классические конверсы. Мир переставил их к остальной обуви и прошел в комнату. Нервно дергал пульс в висках. Окна были раскрыты нараспашку, кот сидел на подоконнике, подтянув колени к груди, и, что странно, не курил. Рядом с бедром лежала начатая пачка сигарет. Мир осторожно подошел ближе. Даня распустил волосы и чуть наклонил голову, так что лица не было видно, только длинные светлые пряди, позолоченные на макушке солнцем. Мир совершенно не представлял, какое сейчас у кота состояние, к каким выводам он пришел после посещения лечебницы. Дремавшее было в последнее время темное в груди вдруг ощерилось: не стоило вообще влезать в эту игру, нужно было сразу забрать, скрутить и сломать, чтобы не было даже шанса вырваться. Кот бы взбрыкнул, но сдался, пригрелся, врос бы в него так же, как сам Мир уже врос в него. Это было бы несложно, даже проще, чем Мир думал в самом начале. Кот был измотан, уязвим, одинок. Но нет же, хотелось не только куклу с Даниным лицом, хотелось всего кота, и вот не будет ничего. — Ты обещал мне, — тихо сказал Даня, не оборачиваясь. Мир не мог расслышать, что было еще в этом голосе. — Что больше не тронешь никого. — Я помню, — Мир кивнул. — Ты сдержишь обещание? — Да. Вот теперь Даня обернулся — всем телом, свесив обе ноги вниз, упершись руками о подоконник по бокам. Пронзительные синие глаза смотрели внимательно, наверняка желая что-то углядеть за его маской спокойствия. — Ты понимаешь, да? — спросил он, тщательно выговаривая звуки. — Ты не тронешь никого, кто будет мне дорог. Ты не тронешь никого, кто вдруг западет на меня, и ты почувствуешь в этом угрозу. Если тебе покажется, что я запал на кого-то, ты не станешь убивать его или угрожать ему. И если тебя захлестнет ревностью, ты скажешь мне об этом. Ты можешь подраться, в конце концов, как нормальный человек. Но ты никогда не выкинешь ничего подобного, ничего, что случилось со Славой. — Я понимаю. Те, кто нравится тебе. Те, кому нравишься ты. Даня нахмурился, пытаясь разобрать подвох в этих словах. Потом как-то обреченно выдохнул, пятерней убрал волосы назад и снова внимательно посмотрел на Мира. — У меня будут друзья. Работа. Хобби. Я не буду рядом двадцать четыре на семь. У меня будет свобода, Мир. И у меня не будет никого важнее тебя. Мир зажмурился, под шрамами растекалось теплое, какое-то невыносимо светлое, будто натягивало все жилы, отстреливало прямо в кончики пальцев. — Ты понимаешь, что это значит? Мир мотнул головой. — Что я твой. Мир резко открыл глаза. Даня смотрел на него серьезно. Он поднял вверх руку, показываясь черную вязь на запястье. Reiβ Мир подошел совсем близко, взял руку и скользнул по надписи губами. — Хочешь, сведем? — спросил он, чувствуя, как все внутри болит от этого вопроса. — Нет, — Даня потянул его на себя и сжал коленями бедра. Скользнул пальцами по шрамам. Мир осторожно убрал волосы с его лица, нежно коснулся щеки. Синева уходила из глаз, прозрачная монохромная серость разливалась вокруг, укутывая, успокаивая, залезая под кожу. — Правда? — шепнул Мир в самые губы Дани, щекоча их своим дыханием. — Ты правда согласен принадлежать мне? — Да, — ответное дыхание скользнуло по коже, отправляя стаю мурашек по всему телу. — Потому что ты принадлежишь мне. Даня мазнул губами по губам, щеке, подбородку и ткнулся носом ему в шею, жадно вдыхая. Темное внутри свернулось клубочком и затихло. Мир обхватил Даню и обнял, скользя носом по виску. Данины волосы были мягкие, пахли одуряюще сладко. Как апельсины, которые всегда стояли у Старика на кухне, круглые, ярко-оранжевые — мелким он сидел за столом, глазел в окно и лопал их от души, пока не становилось плохо. Старик смеялся, говорил, что у ребенка разовьется аллергия, и Райсс действительно чесался, но продолжал есть. Он снова зажмурился и потерся носом о висок, Даня улыбнулся, касаясь губами его кожи. И стало как-то невыносимо… хорошо. И тепло. — Чертов кот. — Чертов демон.