Эликсир жизни

Бродят они уже, наверное, намного больше, чем пару часов. Свернули направо, налево, психанули и развернулись обратно. Затем налево, направо, психанули опять, вернулись. — Мы тут уже были. Смотри, — Чонгук тычет пальцем, — здесь ты просрал мой телефон. — Эй, — возмущается Тэхен, закатывая глаза, — так говоришь, словно это я виноват. — Да, я именно так и говорю. Ага, это же Чонгук во всем виноват. Сбился с тропинки, запудрил мозг пустыми разговорами, мобилку утопил. Парни скитаются, словно по кругу ада, и здесь нет пути обратно. Они обречены наматывать круги по бермудскому треугольнику и обдумывать грехи свои совершенные. Гук всегда мечтал провести выходные именно так. Столько времени потратить впустую. Сейчас бы в Сеул обратно вернуться, занять денег у родителей до первой зарплаты и погулять от души, так, как обычно гуляют в последние летние деньки. На работу выходить уже через неделю. Чонгук думал о чем-то своем, уже не злился так сильно, моментами поглядывал на Тэхена, наблюдая. У него отдышка тяжелая, хромает на левую ногу, оглядывается испуганно. Устал, наверное. Не то чтобы Чонгука волновало. — Что, страшно? Тэхен дергается, мотает головой: — Страшно? Совсем нет. «Оно и видно», — думает Чонгук, наблюдая за тем, как тот шарахается от каждого шелеста листьев. Тэхен — трусишка сам по себе, но не признавался в этом никогда. Темноты боится, насекомых до потери сознания тоже, одиночества. Кажется, до шоссе, если очень-очень захотеть, доползти вполне возможно. Сегодня просто не судьба. Они не найдут выход до тех пор, пока не выяснят самое главное. И, действительно, надежда постепенно угасала: Тэхен постепенно убавлял скорость шага. Моментами парни надрывали глотки и кричали, звали на помощь, надеялись на выдуманных надеждой лесников, но безуспешно. Возможно, их кто-нибудь слышит, но попросту не реагирует. Чонгук бы тоже не реагировал на крики двух заблудившихся ночью в лесу придурков. Дебилы, они и в Африке дебилы — чтобы потеряться в небольшом лесу, нужно родиться совсем отсталыми. Во-первых, существуют телефоны, а у них мобильников должно было быть как минимум два. За это отдельные аплодисменты Тэхену. Во-вторых, компасы, карты и прочее, в магазине для тупых «путешественников» продается. В-третьих, мозги, какие-никакие, быть должны. Даже в этом пункте Тэхен его подводит. — Мы ведь выберемся сегодня, да? — уныло хрипит он, схватившись за коленки, переводя дыхание. Ох, если бы только Чонгук знал. Быть может, их уже битый час в глуши выискивает полиция, оглушающей сиреной нарушая покой лесных жителей. Если друзья, конечно, додумались вызвать помощь, ага. А они такие, что могли и не напрягаться. Гук уже представляет тот разъяренный крик матери, что вставит ему по самое не хочу. Тэхеновы родители тоже вставят — больно и глубоко. Чонгуку вставят. У него с ними старые счеты не оплачены — вот не уважали друг друга и все. Любили родители ни с того ни с сего раздувать фигню, высказывать глупости, мол, какой же все-таки Чонгук ненормальный извращенец, совратил их сына порядочного, негодяй. У Тэхена, между прочим, девушка была до него. И вот такой плохой Чонгук-гомосек помешал счастью любимого сынка. Слушать аж тошно. Инициатором отношений Чон не являлся ни в первый раз, ни во второй. Но Тэ обычно лишь молча родителей выслушивал, ни разу не заступившись за своего парня. Киму стыдно, наверное, гомосеком быть. Но Чонгуку не стыдно. Это его жизнь, его выбор, его чувства — плевать, что думают другие. А этот, сыночек бедный, пусть катится на все четыре стороны, честное слово. Но какого, спрашивается, хрена, Тэхен трется рядом, фотки лайкает настойчиво, в компанию чужую напрашивается. Вот как в этот раз. Чонгук его не звал, а он просто взял и поехал. И пусть хоть кто-нибудь докажет обратное. — Давай остановимся? Я не могу больше идти. Нога болит. Тэхен останавливается и падает на землю, как мешок с картошкой, шипя растирая левую ногу ладонями. Моментами Гука взглядом прожигает — намекает что ли, чья это заслуга. Да, наверное, Чонгук немного переборщил, скручивая того пополам. Но не факт, что Тэ не повредил ее, пока злостно замахивался. — И что предлагаешь делать? Посидеть здесь, подождать, пока спасение само прилетит? Либо здесь спать ляжем? Чонгук почти не видит его лица, один лишь силуэт. Уже слишком темно. Он осторожно падает рядом и сдирает с мастерки прилипшие липучки. — Не знаю я. Это ты из нас задротил предметы разные полезные. Ну, те, в которых объясняли, как из пистолетов стрелять, еще в поле вывозили. Там по-любому про конспирацию в лесу что-то было, да? — Прости, но на защите отечества не учили, как из ничего смастерить пятизвездочный отель. — Я так и знал, что предмет бесполезный, — бурчит он глухо, почти себе под нос, тяжело выдыхает, прячет лицо за острыми коленками. — Возле курилки ты тоже ничему особо умному не научился. — Ой всё. Тогда вспомним древнюю историю. Заночуем прямо здесь, на холодной земле. У меня больше нет вариантов, — хнычет тот раздраженно и разводит руки. — Вообще-то, это был мой изначальный вариант, — подмечает Чонгук. — Да хоть дяди Печкина. Идея с любой стороны до ужаса отстойная. Чонгук фыркнул и отвернулся. Больше Тэхена сейчас бесил лишь он сам. То есть, своя реакция на старшего. Такая настоящая, что, казалось, Ким одним лишь словом может легко задеть, сделать неприятно. Чон на других так не реагировал. — Если отстойная, то, значит, сто процентов твоя, — вредничает он. Тэхен не обижается, налегке подхватывает: — Ну мы, по крайне мере, спать будем на свежем воздухе. Повисла тишина. Если это тишиной вообще назвать можно было. Уши почти заложило от звонкого стрекотания сверчков, речка журчала громко, живо, задорно, и на душе стало капельку легче. Ох уж этот, блять, Тэхен со своими добрыми ответами. Бесит, блин. Хоть бы раз его в жопу послал. — Нигде вам не будет дышаться так легко, как в хвойном лесу. Лучше всего отдыхать именно там. Чонгук и сам не знает, зачем это сказал, зачем вспомнил эту глупую статью о воздухе. Захотелось и всё. Он смотрит куда-то вперед, вдаль, загадочно втыкает. — Чего-чего? — переспрашивает Тэ, вопросительно приподнимая голову. Тэхен так смешно выглядел сейчас, что на Гука нападает истерика, словно нюхнул чего-то не того: — Говорю, дышится легко. Хвойный лес все-таки. Заебись. Тэхен не понимает и смотрит как-то со страхом — младший головой поехал? — Ты идиот? — Господи, а я уже испугался, что ты забыл, как обзываться. Чона совсем распирает, он падает на бок и хватается за живот, смеется, действительно как идиот. Чувствует, как Тэхен начинает его ладонями по плечу бить, ругаться громко и в итоге сдается, тоже начиная смеяться. Глупо так, но мило до ужаса. Чонгук не удерживается и хватает его за запястье, на себя валит, пытается сдачи дать. Они лежат, дергаются немного еще, дерутся, пока не устают. Чонгук успокоился почти, улыбался только. Вспоминал, как звонко и красиво смеется Тэхен, так, что до мурашек аж пробирает. До сих пор. …И вот они в лесу валяются по центру тропинки и шатаются от смеха, дурни. Ведь если задуматься, не смешно ни капли. Никто даже и близко не догадывается, в какую сторону держать путь, в какой момент кричать, чтобы услышали живые люди, а не лоси с зайцами. Они имеют лишь друг друга. У зайца — лось, у лося — заец. Подышали, блять, воздухом. Чонгук накинул на голову капюшон; Тэхен лежал на его плече, прикрыв глаза. Гук вот ни разу не собирался обниматься в такой ситуации, но руку деть было просто некуда — не скинуть же Тэхена с себя? Ким тихонько сопел с закрытыми глазами, отдыхал. Чонгук не знал, как Тэ успокоился так быстро. И как смог успокоиться вообще. В отличии от него, Гук лежал, как на шипах, ощущал каждый вздох Тэхена, что теплом отпечатывался на его шее. Неудобно ужасно с бывшими так отдыхать. Неудобно и неловко. В конце концов у Чонгука рука затекает. Он терпит минуту, две, еще немного времени, пока рука зудеть не начинает, и решает, что конечность ему намного дороже. Он переворачивается медленно, не моргая. И случайно пихает больную ногу Тэхена — тот шипит, мгновенно подрывается и садится как ни в чем ни бывало. — Черт, извини. Сильно больно? — Еще одного столкновения с лосем она не переживет, а так — ничего, — отмахивается Тэхен, хлопая по ноге, мол, смотри, богатырское здоровье. Оба сонно трут глаза. — Кто лось? Растяпа, — в ответ по-детски обзывается Чонгук и… Ёбаный стыд. Двадцать пять годиков мужику. — Это лось в меня врезался, — уточняет он. — Будешь знать, как в лес босоножки обувать, — Гук пальцем оттянул подошву тэхеновой обуви, чудом не оторвав ее совсем; тот нервно хлопнул его по ладони. — Еще бы каблуки обул. Или шлепки. В твоем репертуаре. — Вообще-то, — начинает он хрипло, — меня никто не предупреждал, что мы в лес собираемся. — Неужели, — смеется Гук. Странная ложь. Как-то уж слишком идиотская. — Так сильно хотелось напроситься, что забыл спросить куда? Тэхен не смеялся. Застыл. — Знаешь что, Чонгук. Ты слишком высокого о себе мнения. Атмосфера добра, образовавшаяся между ними, мгновенно улетучилась, словно вода в жаркие дни испаряется. Тэхен тут же отряхивает запачкавшиеся от земли ладони, поспешно встает с места, — помятый такой на вид, — но идти не получается — Чонгук хватает того за руку и останавливает. У младшего окончательно вскипело: — Что за чушь ты несешь? — А что за чушь несешь ты? Чонгук не несет в этот мир ничего, кроме добра. Что за заявления. — Для тебя еще, наверное, мое присутствие тоже было неожиданным сюрпризом, да? Я вижу, как ты к Хосоку прилипнуть пытаешься, — Гук злится до потери пульса, сжимает руку сильней. — Серьезно? А что, нельзя? — наиграно округляет глаза Тэ. — Мы расстались, Тэхен, мне всё равно. Но не надо лезть в нашу компанию. Это некрасиво по отношению ко мне. — Думаешь, нужна мне ваша компания? Думаешь, поехал бы я осознанно туда, где будешь ты? — доносится до Чонгука, как огнем по коже. — Претензии предъявляй тому, кто затащил меня сюда обманом, — и резко вырывает руку. Настолько резко, что колет где-то в животе обидой. У Гука от одной фразы пол мира рушится, взгляды смешиваются — полный взрыв. — Кажется, ты до сих пор спишь и видишь, как я за тобой отчаянно бегаю, — словно прочитав его мысли, горестно отзывается Тэхен. — Очнись, Чонгуки. Это давно не так. Развернувшись, он, хромая, отправился вперед. В никуда. Туда, куда глаза глядят. Лишь бы не столкнуться с чужими.