Эликсир жизни

— Я ни на что не намекаю, но… подвинься ближе, — просит Чонгук, дрожит, поджимает под себя ледяные ноги и кривится, пытается понять, чувствует ли отмерзшие пальцы на ногах. — С какого перепугу? — с полной невозмутимостью отзывается укутанный в чонгукову одежду Тэхен и, блин, ни стыда у него ни совести. — С такого, что холодно, пиздец. Так и будешь умничать? — Так вроде уже немного теплее стало, нет? Ну, как сказать. Мастерка, на которой они лежали, немного спасает, по крайне мере, разделяет его спину от ледяного песка на один миллиметр. Непонятно разделяет ли от смертельной болезни, но Чонгук на это очень сильно надеется. А вообще, к чему эти нежности и с какой стати из-за натянутых отношений он должен страдать от холода? Чонгук выше всего этого, выше всей ситуации, выше Тэхена, по крайне мере был, минимум на один сантиметр, но выше. Этот один играет для него огромную роль. Он здесь главный. Гук ничего не отвечает, потому что если ответит, то далеко не самое приятное, и двигается ближе. Ким на удивление неуверенно повторяет за Чонгуком, так, что их спины плотно соприкасаются, образовывая такую тёплую грелку для выживания, что младший почти начинает мурчать. — Эй! — шипит Тэхен, чувствуя, как переплетаются его собственные ноги с другими, наглыми и настырными. Но вполне тёплыми и, возможно, поэтому… уютными? — Что за наглость? — Я решил, что у тебя нет права голоса в моей одежде, — довольно сообщает Чон. — Говоришь, словно это было не твое предложение. Мне её снять и отдать обратно? — Упаси, Господи, — улыбается Чонгук, шутит. Действительно шутит. — А знаешь что… Обычно так Тэхен начинал свои длинные истории ни о чем и действительно — он начинает говорить. Говорить много, что-то о серых буднях в университете и работе в душной забегаловке около парка, в котором они однажды катались на велосипедах вдвоем, когда ещё Тэхен упал на резком повороте и порвал любимые джинсы за тридцать долларов. Что-то о милых лопоухих котятах, которые спустя долгих ожиданий родила его противная кошка (только Чонгуку противная, потому что невзлюбили они друг друга с первого взгляда — всё никак не могли Тэхена поделить). Что-то ещё обыденное, много разного, но Чонгук почему-то вовсе перестал вслушиваться, стал наблюдать за манерой речи, за басом глубокого голоса, вспомнил, что Тэ совсем немного букву «р» не выговаривает и часто использует слово «короче» и «вот», прямо как он сам. Чонгуку нравится, как он смеется с его шуток. Мало кто его юмор понимает, приятное дело. А ещё ноги у старшего гладкие, такие, словно по простыне рукой проводишь и скользишь, наслаждаешься — Гук это из памяти своей вычеркнул, забыл, какие они. Чонгук вообще многое пытался из головы вычеркнуть, но листы выбросить не получилось, как не старайся. Так одновременно приятно и не очень — залезть в пыльный ящик и найти их вновь. — …А насчет Хосока… Всё совсем не так, — очень-очень тихо произносит Тэхен, догадавшись о том, что его давно уже не слушают. Чонгука как будто пробуждают из глубокого сна, из разноцветного видения о прошлом, вытаскивают из другого мира, из которого вылезать совсем не хотелось. И безжалостно обливают холодной водой неловкости. Потому что о чём о чём, а кто сейчас занял его место — знать совсем не хочется. — Тебе не обязательно со мной об этом говорить, — растерянно бегает глазами Чон и всем Богам молится, чтобы этот разговор на этом и закончился. Как хорошо, что они не видят лица друг друга. Гук, наверное, сейчас по-идиотски выглядит со своим испуганным выражением. — Ты же сказал, что я к Хосоку клеюсь. Разве я не имею право это прокомментировать?.. Но Тэхен весь напрягается, заряжается приливом энергии и так и горит тем, чтобы поговорить именно об этом, хотя Чонгук не горит. Потому что, понимаете, не хочет к этому возвращаться, не хочет опять выяснять отношения. Не хочет разрывать те неприятные моменты из жизни, что так глубоко закопал. Он потратил на это слишком много сил и времени. — Может не стоит? Это твое личное дело, ты не должен объясняться, — всё еще пытается Чон, вглядываясь в темноту перед собой. — Больно надо мне объясняться, — обиженно шипит, — я просто хочу сказать, что ты не прав в том, что я к Хосоку клеюсь, это полнейший бред. — Сложно поверить, — не удержавшись, фыркает, сам не понимая почему. Чонгук и правда сомневается. Если верить Тэхену, то странная картина в общем образовывается с Хосоком-купидоном. Бред какой-то, честное слово. Хотя, в его стиле. — Значит, сделай легче, — он привстает раздраженно, и на этом моменте Гук обреченно понимает — разговора не избежать. В голове одно единственное — why. И больше ничего. — Послушай. Я не отрицаю то, что мне нравится Хосок, — нереально космически начинает Тэхен, а у Гука одно место разрывать начинает от недоумения. Это он издевается? — Да, мы гуляли с ним, ходили в кафе, он платил за меня. Пару раз могли за ручку по улице пройтись. Понимаешь, без фанатизма. Не то, что ты — никогда меня за руку не брал, — припоминает Тэ, немного отходя от темы. — К чему ты это вообще? — Чона откровенно трясти начинает. Он аналогично привстает и смотрит невозмутимо, когда внутри разгораются пожары. — К тому, что мне мудаки нравятся, а не хорошие люди, и в этом моя проблема, — выдыхает Тэхен обреченно, театрально, отчего у Гука оставшийся на месте мозг закипает и плавится. — Классная история. Рассказывать её я тебя, конечно, не просил. — Ну и какого хрена ты сейчас делаешь вид, словно ничего не понимаешь? — повышая голос, Тэхен выскальзывает ногами из мертвой хватки и максимально выгнув брови, безмолвно вызывает разум идиота. — Я не хочу ничего понимать. Я лежу посреди леса, в одних трусах, в двадцать градусов, без телефона, без настроения, без надежды. Ты и правда хочешь прямо сейчас выяснять со мной отношения, которых нет? — И давно у тебя эти отношения пропали? Может, неделю назад, когда Хосок забирал у тебя пьяного телефон из рук с набранным моим номером? Чонгука как током пробивает от стыда. — Вот, блядь, Хосок. По пьяни не считается, — поворачивается лицом Гук, приподнявшись, сжимая кулаки. — Я смотрю у вас с ним уже уровень доверия. Быстро вы, охуенно быстро. — Я понял. Ты злишься только потому, что ревнуешь Хосока. Тэхен говорит, как отрезает, и снова укладывается на бок, спиной к Чонгуку. Больше ногами они не соприкасаются, спинами тоже. Они как будто теперь совсем ничем не соприкасаются, даже лежат на мастерках разных, на пляжах разных, на других планетах. Вот умеет хён так обрывать связь, умеет пафосно обижаться, умеет заставить почувствовать себя неправым. Когда они оба перевели сбившееся дыхание, успокоились немного, осознали, как громко орали на весь лес. Возможно, их жалкую ссору подслушивали жители соседних сёл, лесные охотники, маньяки, кто угодно. Теперь им не пришлось просить друг друга смягчить тон, потому что оба понимали. — Тэхен. Хен. Ты знаешь, как всё на самом деле, — еле слышно произносит младший. И почти прокусывает себе язык. Старший привстает и смотрит на него так, блин, мило, удивленно, мягко, словно ждал этого, как дети ждут рождественский подарок. Это настолько сейчас смягчает ситуацию, что Гук просто тает, как замороженный сок в тридцать градусов на солнце. Тэхену не видно, как ломаются выстроенные внутри Чонгука стены, взрываются кирпичи, летят в пропасть, выпускают лучи света наружу, бабочек разноцветных и всё такое идиотское, влюбленное. Аж неловко как-то, словно в первый раз. — Да откуда мне знать. Я просто надеюсь. Они сидят и просто смотрят друг на друга, словно не виделись настолько долго, что забыли, как выглядят. Словно один уходил в армию, а другой ждал и наконец дождался. Словно один уезжал в командировку на долгие недели, а другой ждал мучительно, сидел у окна и грустил, депрессивно рассматривая серые облака. Тэхен хмыкает тихонько и чуть заметно улыбается, разворачивается полностью, чтобы удобнее было. Удобнее, наверное, целоваться. Чонгук и сам ужасно хотел поцеловать, ведь так давно этого не делал. Хотя хотелось до безумия. Вот сколько не раздумывал — никого так целовать больше не хочется, как Тэхена. Совсем никого. Младший нагибается, нависает над хёном и целует, пробует, как в первый раз, делает всё осторожно и нежно, чтобы Киму понравилось, чтобы не подумал, что Чон ни с кем после него не целовался. С одной стороны хотелось выглядеть серьезным, а с другой — хотелось сообщить преданно, что всё это время ни о ком даже думать не смел. Ему нравится только Тэхен. Такой стройный, тёплый, уютный, такой свой Тэхен. И кожа у него мягкая, бархатная, пахнет вкусно и нежно, волшебно, притягательно. Сюда бы переписать весь словарь синонимов, потому что Чонгук до безумия устал врать и обзываться, выдумывать глупости. Вот и как он только мог сказать, что ему не нравится этот красный цвет? Кто бы мог только подумать, что всё обернется именно так, как обернулось. А ведь Чонгук всего пару часов назад убить его готов был всего лишь за то, что слишком громко дышал. За то, что напоминал о своем присутствии. Сейчас он только о его присутствии и думает. — И что теперь? — нависнув над Тэхеном, прижав его всем телом, заботливо перебирая красные пряди пальцами, хрипит Чонгук немного обреченно и немного улыбается, целует в щеку, долго не отрываясь. — Я знаю, что. Но не скажу, — шепотом отвечает, загадочно рассматривая глаза Чонгука, словно нашел в них что-то по-своему загадочное, глубокое. — Ничего ты не знаешь, — вредничает Гук, целует быстро в губы пару раз, как ребенок, по уши влюбленный. — Но я ведь не Джон Сноу. — Боже. Опять ты со своим сериалом. Не то, что бы я по этому соскучился… — Кстати говоря, я его почти досмотрел. Мне теперь не мешают родители, — хвастается Тэ радостно и грустно как-то одновременно. — Неужели ты наконец посадил их в клетку? — надеется Гук. Опять двадцать пять. И снова ему придется столкнуться с теми, кто жизнь испортил, потратить на них кучу с трудом восстановленных нерв и сил. И всё потому, что сломался. Ну не может он без Тэхена и всё. Чон согласился терпеть и страдать. Как не крути, контракт расторжению не подлежит. Но Тэхен выдает неожиданное, от чего у Гука глаза на затылок лезут и сердце начинает биться, как сумасшедшее: — А я переехал. — В смысле? Куда? — На соседней от тебя улице теперь живу. — В смысле? — не догоняет. — Вы продали квартиру? — Ты что, дурак? Я наконец съехал, — он неловко отводит взгляд и добавляет: —  За день до того, как ты меня бросил. Чонгук застывает полностью, не дышит — ему воздух, как отрава. Даже сердце не стучит. Аплодисменты в студию.