Тень на фарфоре

Когда Клод вернулся с одеждой, Мортэм поднялась с кровати, не говоря ни слова. Она только слегка наклонила голову в ожидании, когда дворецкий начнет раздевать её для подготовки к балу. В его руках был не обычный вечерний наряд. Он держал изысканное тёмно-синее одеяние с изумрудным отливом, в котором сочетались черты вечернего платья и строгого фрака. Высокий ворот, заострённые лацканы, облегающий силуэт и удлинённый подол с фалдами — всё было стилизовано с безупречным вкусом, подчёркивая её статус, но в то же время ломая границы. Это был вызов, завуалированный в элегантность. — Это, моя леди… — начал Клод, голос его звучал мягко и уверенно. — …я выбрал специально для вас. Цвета подчёркивают аристократическую бледность вашей кожи, а крой… как нельзя лучше отражает вашу природу: независимую, опасную и превосходную. Его взгляд скользнул по ней, когда она встала, шелковая ночная рубашка едва касалась её изгибов. Не дожидаясь разрешения, Клод приблизился и ловко начал расстегивать тонкие застёжки. Его пальцы работали быстро и аккуратно, шелк соскользнул с её тела, открывая её коже прохладу комнаты. Он не отводил взгляда, и в этом взгляде было больше, чем просто восхищение. — Вы по-настоящему великолепны, моя леди, — прошептал он, скользя тканью платья по её телу, позволяя материалу обвить её, как тень. Мортэм придирчиво осмотрела себя в зеркале. Линии плеч, приталенный силуэт, почти военный блеск лацканов — в этом наряде было что-то властное, вызывающее. Поерзав плечами, чтобы ткань получше села, она окинула себя с ног до головы. — Что ж, прекрасно, — сказала она сдержанно. — Меньшего я от тебя и не ждала. Мортэм на миг замерла перед зеркалом, затем сделала шаг назад — и мягко, с явным намерением, откинулась спиной на грудь дворецкого. Клод не шелохнулся — просто стоял, замерев. Его взгляд был прикован к зеркалу, в котором теперь отражались оба. — Слушай, Клод, — проговорила Мортэм, медленно отведя волосы с плеча, обнажая тонкую шею. Голос ее стал медленным, паузы между словами — длиннее. — Сегодня вечером я буду разговаривать с множеством мужчин. Кто-то, возможно, станет мне ближе. Ты будешь… ревновать? Её губы скривились в хищной усмешке. Мортэм знала, что Клод чувствует её душу — как тёплый шлейф аромата, чувствуешь не телом, а нутром. А еще она знала, каким голодным может быть демон, от которого прежде ускользала добыча. Клод замер. Его дыхание участилось, и в глазах вспыхнул огонь, сдерживаемый только изысканной выучкой. — Ревновать, моя леди? — выдохнул он, едва касаясь губами её уха. — О, это было бы преуменьшением. Его руки скользнули к её талии, расправляя образовавшиеся складки, пальцы невольно сжали ткань, когда Клод притянул её ближе, чтобы поправить корсет спереди. Его грудь плотно прижалась к её спине. — Но не волнуйтесь, — прошептал он, горячее дыхание обдало её шею. — Я не постесняюсь напомнить им, кто вы… и кто с вами. Клод поднял руку, коснулся её подбородка, большим пальцем провёл по нижней губе, не сводя с неё взгляда. — В конце концов, я один знаю, чего вы действительно желаете. И намерен это исполнить. Во что бы то ни стало. — Хм. Такой ответ меня устраивает, — холодно отозвалась Мортэм, мгновенно возвращая своему голосу ледяной тон. Она резко сбросила его руки и направилась к двери. — Готовь экипаж. Клод опустил руки и проводил её взглядом. Он знал: это не отстраненность, а демонстрация власти. Манёвр. Холодная игра. — Как прикажете, госпожа, — ответил он ровно, доставая из шкафа плащ и веер. Их пальцы соприкоснулись, когда дворецкий передал ей вещи. Мгновенное касание обожгло, словно искра. Клод проводил её до выхода, не скрывая взгляда, которым скользил по изящным линиям её фигуры в изумрудно-синем наряде. Цвет подчеркивал фарфоровую белизну кожи и контрастировал с её короткими тёмными волосами. — Пойдёмте, моя леди? — Клод галантно подал руку, в его взгляде плясал тёмный огонь. — Ночь ждёт. И у меня есть предчувствие, что она будет незабываемой. — Несомненно, — отозвалась Мортэм, и на её губах мелькнула жестокая, почти пугающая улыбка.

***

Экипаж остановился у чугунных ворот особняка некоего графа Доу. Ночь была тиха, и всё же в воздухе витала настороженность — как будто сама тьма не решалась приблизиться слишком близко к этому месту, скрытому под вуалью невыраженной скорби. Клод раскрыл дверцу, подавая руку графине. Он наклонился едва заметно — и в этом крохотном движении было больше благоговения, чем позволительно простому слуге. — Осторожно, моя леди, — тихо сказал он, когда Мортэм ступила на гравийную дорожку. Изумрудно-синяя ткань её платья слегка шелестела, при каждом движении ловя свет фонарей, будто ткань была соткана из ночных теней и драгоценных камней. Особняк, в котором проходил бал, выглядел словно случайно оказавшийся на месте более величественного здания: высокие, но непропорциональные окна, чуть просевшие колонны, лестница с перилами, отполированными не временем, а усилиями тщательно скрываемой тревожности. Слуги в дверях старались держаться прямо, но взгляд их скользил — от пола к гостям и обратно, как у людей, которым постоянно велят запоминать, но никогда не объясняют зачем. Граф Джим Доу встретил гостей у парадной лестницы. Его улыбка была натянутая, будто заученная, а взгляд — неуверенный, но не лишённый стремления понравиться. Его одежда — богатая, но собранная с ошибочным пониманием того, как должен выглядеть хозяин бала. Манжеты чуть длиннее, чем положено, цвет галстука спорит с оттенком жилета, а фрачный ворот совсем немного, но все же съехал на бок. — Добро пожаловать, Мортэм Зентографф, — сказал он, взволнованно поклонившись и не решаясь встретиться с её глазами. — Это честь… я имею в виду… Вы облагородите вечер своим присутствием. — Как мило, — коротко кивнула Мортэм, её холодная вежливость словно подчёркивала зыбкость графа, заставляя его ещё больше усомниться в себе. — Надеюсь, вы приготовили достойное развлечение. — Конечно… Разумеется, — пробормотал он и поспешил повернуться к другим гостям, исчезнув в толпе как тень, не сумевшая найти источник света. Бал уже начался. Музыка лилась из дальнего зала, рояль в сопровождении струнных создавал лёгкое, воздушное настроение, будто нарочно противопоставленное хмурой архитектуре дома. Гости кружились по залу, а в воздухе витал аромат духов, вина и едва уловимый привкус беспокойства. Клод занял место у одной из мраморных колонн, держа руки за спиной, его поза — воплощение выверенной грации и безмолвного наблюдения. Он не сводил глаз с Мортэм. А она блистала. Изящно ступая по паркету, с лёгкой полуулыбкой на губах, Мортэм переходила от одного кавалера к другому — одни молодые, и явно зачарованные её холодной красотой; другие — старше, более осторожны, но не менее настойчивы. Каждый пытался понравиться, завоевать хоть крупицу её расположения. Она слушала, почти не внимая словам. Иногда — насмешливо поднимала бровь, иногда — едва касалась пальцами рукава, будто поощряя. Бледное пламя свечей отражалось в её тёмных глазах, а короткие пряди белых волос отливали серебром. Она была ледяной звездой этого вечера, и мужчины тянулись к ней, как путники к миражу посреди безмолвной пустыни. Это могло показаться сказкой, не знай каждый из этих достопочтенных джентльменов все занимательные аспекты биографии графини, чья компания ввиду своей интересной специфики и не менее увлекательной истории находилась в шаге от монополизма. Некоторые имели честь быть родственниками или прямыми наследниками тех, кто поспособствовал всем обстоятельствам ее неприятного прошлого. Каждый вечер превращался в извращенный кастинг, от которого устали все, включая Мортэм. К сожалению, она слишком поздно осознала всю тяжесть своего положения, поэтому пришлось принимать правила игры на ходу, уже заранее допустив множество грубых ошибок. Но даже так она не намерена сдаваться, потому что все еще была в силах оказаться не меж двух огней, где ее потенциальный супруг начал бы войну с ее родственниками за ее наследство, оттеснив графиню на второй план, а заручиться поддержкой и отстоять свое право на семейный бизнес. Пока Мортэм жива, еще не все потеряно. Клод наблюдал. Не мигал. Не двигался. Только глаза — тёмные, бесстрастные, внимательные. Он видел, как один юноша попытался пошутить слишком вольно — и получил в ответ взгляд, от которого у него сползла ухмылка. Видел, как другой осмелился подать руку, и как Мортэм позволила — не более чем на миг, прежде чем плавно отстранилась, оставляя лёгкий холод на его ладони. Всё происходящее — танцы, разговоры, смех, лживое веселье — казалось Клоду мишурой и декорацией, к которым он успел привыкнуть. Только одна фигура была настоящей в этом балагане. И он ждал. Потому что знал — ночь только начинается. Когда очередной вальс затих, уступая место лениво текущему менуэту, Мортэм отошла к боковой нише с колоннами. Там стоял стол с хрустальными бокалами, переливавшимися рубиновыми отблесками от вина. Один из юношей хотел было последовать за ней, но наткнулся на ледяной взгляд Клода, и поспешно нашёл повод вернуться в зал. — Опять с вином? — негромко произнес женский голос с лёгкой укоризной, из тех, что звучат скорее из воспитательной привычки, чем из искренней тревоги. — В обед у тебя было оно же. Мортэм обернулась и встретилась взглядом с тётей Эстер. Рядом, чуть поодаль, стоял дядя Август, высоко держа подбородок, как будто всё происходящее здесь было ниже его достоинства, но, увы, неизбежно. — И сырный пирог, — ответила Мортэм сухо, делая глоток. — Вы же сами уговаривали меня его попробовать. Мне оно понравилось. — Ты всегда была упряма, — вздохнула тётя, слегка сжав веер. — Хоть немного похожа на свою мать, пусть та и была куда мягче. — Я рад, что наш визит не исчерпал всю твою любезность, племянница, — добавил Август, переглянувшись с женой. — Полагаю, ты догадалась, что мы здесь не ради танцев. Мортэм посмотрела на них молча. Словно уже слышала всё это утром — и знала, что сейчас будет дальше. — Мы не стали поднимать эту тему за обедом, чтобы не портить аппетит, — начала Эстер с деланной лёгкостью. — Но ты уже не юная леди, Мортэм, почти женщина. Неужели тебе не наскучило играть в отшельницу и собирательницу праха? — Прежде чем ты скажешь, что мне стоит завести собаку и супруга, — оборвала её Мортэм. — …может, сразу перейдём к кандидатам? Тётя Эстер едва заметно нахмурилась, но не отступила. — Виконт Элбридж здесь. Танцует уже четвёртый танец подряд, между прочим, и всё ещё не нашёл себе партнёршу на мазурку. Прилежный, воспитанный, его мать — наша старая знакомая. Ты понравилась ей на поминках Артура МаксФэлла. — Очаровательно, — отозвалась Мортэм. — Особенно если учесть, что на тех поминках я произнесла речь о бренности бытия и выгоде одиночества. — Есть ещё мистер Равенсдейл, — подхватил Август с нажимом. — Его отец — акционер Восточно-Индийской компании. Юноша не глуп, учился в Эстоне. Крайне перспективен. — И на редкость скучен, — произнесла она, не повышая голоса. — Мы разговаривали три минуты, он дважды оговорился и назвал меня «леди Моргейн». — Ну, может быть, это было и кстати, — едва слышно усмехнулась Эстер, но тут же собралась. — Мортэм, мы ведь просто хотим, чтобы ты не оставалась в пустом доме с призраками. Пусть хотя бы тень будущего будет рядом. — У меня есть тень, — спокойно сказала Мортэм, не оборачиваясь. — Она стоит у стены и терпеливо ждёт, пока вы отойдёте. Эстер проследила взглядом в сторону Клода и скривила губы. — Этот человек тебе не ровня. Он даже не из семьи и не достоин ступать на территорию нашего… твоего поместья. — Именно. Поэтому он ещё жив, — услышав слово «человек», Мортэм коротко улыбнулась, но тут же взяла себя в руки. Август недовольно вскинул брови, но Эстер только выдохнула. — Ты всё ещё говоришь, как будто у тебя впереди вечность. А у тебя всего пара сезонов, прежде чем все начнут шептаться, что ты либо больна, либо проклята. Мортэм чуть повернула голову, глядя на зал, где медленно кружились пары. — Пусть шепчутся. Это, по крайней мере, оживит атмосферу. Она плавно отвернулась от родственников, как будто разговор был лишь неудачным танцем, который можно прекратить в любой момент, и направилась в сторону лестницы. Клод уже знал, куда она пойдёт: туда, где больше теней и меньше голосов. А в нише у колонны остались два силуэта, пахнущие амброй и претензией, медленно и молча допивающие своё вино. Комната, куда Мортэм вскоре удалилась, была не такой людной, как главный зал. Здесь в полумраке стояли диваны и кресла, затянутые в темно-вишнёвый бархат, над камином мерцал герб хозяина вечера — вычурный и безвкусный. За стеклянными дверцами витрины в углу тускло блестели коллекционные фарфоровые маски, навевавшие странное чувство, будто они тоже участвуют в этом приёме — наблюдая, но не говоря. Клод следовал за ней без слов. Его шаги были почти неслышны, и только движение свечного света в его глазах выдавали присутствие. Он остановился чуть позади, когда она подошла к окну. Из сада доносился запах мокрого плюща. — Всё ещё мечтаете, чтобы они провалились сквозь пол? — тихо спросил Клод, не иронизируя, а скорее просто напоминая, что он рядом. Мортэм слегка улыбнулась, не глядя на него. — Если бы только пол. Я бы пожелала, чтобы их втянуло в трещину между мирами, где звучат только их собственные голоса, бесконечно, пока они не забудут, кто они есть. Она повернулась к нему, взгляд её был усталым, но холодным. — Ты не оставил меня с ними надолго. Клод наклонил голову в легком поклоне. — Я здесь, чтобы служить вам, миледи. — Иногда мне кажется, что это слишком благородная формулировка для того, что тебе действительно приходится делать, — добавила она, и в этот момент в комнату вошёл граф Джим Доу. Он появился почти бесшумно, как будто и сам не был уверен, зачем пришёл. Высокий, сутулый, с потёртым лакированным фасоном, он выглядел так, словно всё время извиняется за то, что существует, но при этом упрямо продолжает это делать. В его глазах плескалось вечное недоумение, будто он был случайным гостем на собственном вечере. — О, леди Зентографф, — произнёс он с натянутой улыбкой. — Я вас ищу уже несколько минут. Вижу, вы предпочли компанию уединению? Он перевёл взгляд на Клода и прищурился. Видимо, предпочел бы видеть даму в полном одиночестве, без лишних ушей, пусть и самых доверенных. — Простите, если вмешиваюсь… Но не слишком ли необычно, что вас сопровождает дворецкий? В моём понимании, они ведь заведуют хозяйством, а не сопровождают на балы. Разве это не обязанность служанки или, скажем, компаньонки? Мортэм медленно, как будто отрываясь от другой реальности, посмотрела на него. Улыбнулась — медленно, холодно, как женщина, которой только что предложили сравнить себя с фарфоровой вазой. — Вы очень наблюдательны, граф. Полагаю, ваши интересы включают и вопросы домоуправления в чужом поместье? — Прошу меня извинить, если задел вас, — пробормотал Джим, явно сбитый с толку. — Просто… любопытство. Я сторонник традиций. — Некоторые традиции пахнут нафталином и гнилью, — спокойно ответила она. — А я предпочитаю свежий воздух. Какую бы форму он ни принимал. И какой бы сущностью не оказался. — Всё же… — начал он, но не договорил. Под взглядом Мортэм его слова растеклись, как тушь в воде. Он пробормотал нечто извинительное и поспешно вышел, будто забыл, зачем пришёл. Когда двери за ним закрылись, Мортэм чуть наклонилась к Клоду, не скрывая злобы: — Избавься от него. Мягко. Или нет. Клод посмотрел ей в глаза, и впервые за весь вечер его голос стал едва слышимым, почти приглушённым. — Сейчас это может быть опасно: я чувствую… что не только мое происхождение оставляет здесь много вопросов. К тому же, господин Джим Доу хозяин вечера. Всё внимание на нём. А значит, и на нас. Мортэм выпрямилась и сделала глоток вина, словно пытаясь проглотить раздражение вместе с тёплой горечью. — Тогда пусть пока живет. Но не дольше, чем требуется для приличия. Граф еще может здорово нам помешать… я это чувствую. Клод склонился в легком поклоне. Они оба знали: терпение — это форма власти. Особенно когда можно выбирать, сколько его у тебя осталось. До конца вечера Мортэм больше не танцевала. Она сидела у стены, как королева на чужом троне, с практически опустевшим бокалом в руке, и наблюдала за балом с тем же выражением, с каким можно смотреть на умирающий костёр: не потому, что жаль, а потому что скоро всё закончится. Всё это Мортэм сдержанно вытерпела — до последнего лицемерного комплимента, до последнего навязчивого взгляда. А когда возвращалась в экипаже домой, закутанная в меховую накидку, в её голосе не было ни злобы, ни усталости — только ледяное равнодушие: — Клод, слушай приказ. Все эти юнцы, которых моя доблестная родня пыталась пристроить мне сегодня… убей их. Всех. Инсценируй несчастный случай, отравление, падение с лошади — делай, что хочешь, но избавь меня от этой головной боли. На её шее вспыхнула печать — мягкий, предательски ласковый свет власти. Он не ослеплял, но напоминал: договор заключён, душа обещана. Глаза Клода сузились. Он уже знал имена. И помнил лица. Он сам открывал двери, когда в поместье приезжали экипажи с гербами их родов — семей, мечтающих приобщиться к старинной крови Зентограффов через плоть и брак. Он знал, что за этими улыбающимися юношами стоят жадные матери, амбициозные отцы, сети альянсов и договоров, протянутые, как паутина. Только его паутина намного изощреннее. — Как прикажете, госпожа, — тихо произнёс он, склонив голову. — Ваши желания будут исполнены. Когда Мортэм отвернулась, засмотревшись в окно экипажа, он задержал взгляд на пульсирующем отблеске печати на своем запястье. Его пальцы еле заметно дрогнули — в этом движении читалась не преданность, а нетерпеливое предвкушение. Как у хищника, которому наконец позволили сорваться с цепи.

***

Первый пал в ближайший час. Лорд Херберт Уинстон, двадцатилетний наследник обширных угодий, очнулся от своих мыслей из-за глухого скрипа. Он сидел в своём кабинете, закончив писать письмо Мортэм, полное юношеского восторга и пустых обещаний, навеянных прошедшим вечером. Он не успел запечатать конверт. Чернила на пергаменте остались последним, что напоминало о нём живом. Его нашли с застывшим выражением ужаса на лице, пальцы крепко сжимали перо. Врачи ничего не нашли — только остановившееся сердце. Второй — Роберт Тиал, прелестный брюнет с глазами ягнёнка — в ту же ночь поскользнулся, спускаясь по лестнице в лондонском клубе, куда отправился сразу после званого вечера. Ударился головой о перила. Упал неестественно красиво, с вытянутыми руками, будто в балетном па. Третий был отравлен. Яд был столь изыскан, что врачи приняли симптомы за редкую лихорадку. Но и ее смогли установить лишь к утру. А сейчас — юноша корчился от спазмов в своей комнате, не в силах позвать на помощь никого из многочисленных слуг. И так — один за другим. Все пятеро. Без следов, без подозрений, как будто сама судьба решила, что они слишком навязчивы для своей короткой жизни. Когда Клод вернулся, в поместье уже давно воцарилась ночная тишина. Бледная луна скользила по мраморным полам, как тень призрака. Он вошёл в покои Мортэм без стука — как дозволено лишь тем, кто связан печатью. Она стояла у окна, отвернувшись от двери. Волосы были распущены, тонкая ночная сорочка, спадавшая с плеч, делала её похожей на картину, написанную кем-то, кто больше любил смерть, чем жизнь. Клод остановился в нескольких шагах позади. Молчал. — Всё? — спросила она, не оборачиваясь. — Да, миледи, — ответил он спокойно. — Они больше не побеспокоят вас. Она кивнула. Не сказала ни «спасибо», ни «хорошо». Лишь медленно провела пальцами по оконной раме. И только когда он повернулся, чтобы уйти, она сказала: — Что ж, всё прошло замечательно. Как и ожидалось от моего дворецкого, — произнесла она, не оборачиваясь. Затем, будто спохватившись, резко повернулась к Клоду. — Послушай, мне плевать, кому ты прислуживал до меня, — произнесла она, беря его за лацканы пиджака, как будто поправляя. Это был властный жест, демонстративное напоминание о том, кто здесь госпожа. — Я не питаю иллюзий. Мне известно, что ты не сражаешься за меня из любви. Миром правят договорённости. Ничто не даётся просто так. Она подняла на него взгляд. В нём читались холод и раздражение, и всё же в её душе продолжал мерцать тот самый опасный, притягательный свет, от которого у демона стягивало горло. — Я не потерплю халатности, — отчеканила она. — Ты задержался. Я желала видеть тебя сразу по возвращении, а вместо этого мне пришлось пускать к себе служанок. Это… недопустимо. С этими словами она замахнулась и резко ударила его по щеке. — Я недовольна тобой, демон. Голова Клода дёрнулась в сторону, но он не произнёс ни звука. Его лицо оставалось маской спокойствия, только в глубине глаз мелькнула тень боли — не столько от удара, сколько от обиды и еще — легкой степени раздражения. — Простите меня, моя леди, — сказал он, плавно выпрямляясь. — Мне следовало быть рядом с вами. Это была ошибка. И я поклялся себе, что она не повторится. Его взгляд впился в её глаза. Мгновение — и весь мир сузился до этого контакта. Затем он приблизился, движения его были беззвучны и отточены, словно танец. Его руки коснулись её — неожиданно тёплые, живые, почти нежные. — Позвольте мне искупить свою вину перед вами, моя леди, — прошептал он, дыхание его коснулось её кожи. — Я здесь, чтобы служить… любому вашему желанию. Его взгляд упал на её губы. Язык скользнул по его собственным в предвкушении. Мортэм не шелохнулась. Только уголки её рта дрогнули, будто от беззвучной усмешки. — Что ж… Несмотря на сегодняшний провал, вчера ты поработал более чем достойно, — признала она наконец. Ее взгляд упал на папку с некоторыми доказательствами по делу о ее родителях, которые Клод раздобыл на днях, проникнув в городской архив. Она не могла не признать эту тонкую и аккуратную работу, только распалявшую ее азарт и чувство мести на пути к цели. Так что даже при всем желании у нее не было сил злиться на демона. — Поэтому, пожалуй, я дала тебе небольшое вознаграждение, — с ленивой ухмылкой Мортэм откинулась на мягкий диван. Ткань её ночной рубашки скользнула по коже, обнажая бледные бёдра — безмолвное приглашение и вызов одновременно. — Мне и самой не помешает расслабиться. Так что пошевеливайся. Клод, стоящий рядом, не проронил ни слова. Его золотые глаза вспыхнули, как свечи, ловящие дыхание сквозняка. Он склонился перед ней, как перед алтарём, и мягко коснулся коленей госпожи, будто проверяя разрешение — не на касание, а на служение. Он знал правила. Её тело — храм, куда вход закрыт, но вокруг которого он может вечно кружить, исполняя обряд очищения. Его губы несли прикосновения безгласной молитвы, а язык — перо, записывающее беззвучные гимны на её коже. Он касался её не из желания, а из долга, из глубокой преданности, которая была выше плоти. И всё же — как любой демон, он чувствовал вкус, даже не пробуя его. Чувствовал томление, пульсирующее под кожей госпожи, ловил её дыхание, всё чаще прерывающееся, всё глубже замирающее. Мортэм тяжело выдохнула, запрокидывая голову на спинку дивана. Её пальцы вцепились в тёмные волосы Клода, направляя его молчаливую преданность, как дирижёр направляет скрипача. Она закрыла глаза, в каждом её движении было достоинство королевы, которой поклоняются не за ласку, а за сам факт её существования. — Наслаждаешься своим служением, демон? — её голос был тих, но в нём звучал хищный металл. Не вопрос — утверждение. Клод не ответил сразу. Он оторвался от её кожи ровно на миг — чтобы посмотреть ей в глаза. — Быть столь близко к вам — честь, моя леди, — сказал он хрипло, почти с благоговением. — Каждый вздох, каждый дрожащий миг под вашими пальцами для меня — награда, которой я недостоин. Он вновь склонился, возобновив свой молчаливый танец. Это был не акт страсти — это была одержимость в её чистейшей форме. Без плоти. Только долг, трепет и магия. Пальцы Мортэм зарывались в его волосы медленно, почти лениво, словно она играла на струнах живого инструмента, выводя мелодию из его послушания. Каждое её движение задавало ритм, и Клод внимал этому ритму, как внимал бы приказу, вложенному в сам воздух. Её дыхание стало глубже, грудь поднималась с чуть заметной дрожью. Но взгляд оставался холодным — глаза её не потеплели ни на миг. Она наблюдала за ним сверху вниз, будто за созданием, которым владеет, которое подчинила — и именно это сознание придавало ей ощущение абсолютного контроля. Клод, всё ещё стоя на коленях, ощущал, как в его груди нарастает гул — не от вожделения, но от того странного переплетения боли и преданности, которое знали только слуги, заключившие контракт с теми, кто выше их не только по положению, но и по сути. Для него не существовало «я» — была лишь она, её желания, её голос, её прикосновение, которое было и наградой, и приговором. Он чувствовал её запах — не аромат духов, но тот особый, еле уловимый шлейф, которым обладали только те, кто по-настоящему опасен. Запах власти, сладкий и хищный. И каждый вдох этого аромата был для него одновременно пыткой и благословением. — Ты хорош в подчинении, — сказала она негромко, словно констатацию факта. — И всё же я не уверена, что ты делаешь это по своей воле. Клод поднял взгляд, но не оправдывался. — Моя воля давно принадлежит вам, госпожа, — тихо произнёс он. — Я существую лишь в пределах очерченного вами круга. За его гранью — ничто. Она ухмыльнулась, облокотилась на подлокотник дивана, глядя в упор, как хищница, лениво наблюдающая за приручённым зверем. — Тогда оставайся в этом круге, Клод. До самого конца. И он склонил голову, касаясь губами её бледной кожи. Её пальцы ещё некоторое время оставались в его волосах, сжимая и отпуская пряди с ленивой грацией, пока дыхание постепенно не выровнялось. Лицо Мортэм снова обрело непроницаемое спокойствие, как будто ничего не произошло — как будто она всего лишь закрыла книгу после скучного рассказа. — Довольно, — сказала она тихо, но безапелляционно. Клод мгновенно подчинился. Его движения были сдержанны и плавны, как и прежде — он отстранился, опустил взгляд и встал на одно колено, не поднимаясь с пола, не позволяя себе даже случайного взгляда выше её талии. На его лице не было ни тени эмоций, только глубокое, древнее спокойствие преданного слуги. Мортэм потянулась, позволив рубашке вновь прикрыть её бедра, и, скрестив ноги, устроилась удобнее. На лице её появилась лёгкая полуулыбка — ни довольства, ни тепла, а скорее удовлетворения от безупречно исполненного приказа. Мортэм видела, как Клод едва сдерживается. Он был сбит с толку, его охватила жажда, которую он тщетно пытался унять. — Иди сюда. Он подчинился, опускаясь рядом на диван. Мортэм провела тыльной стороной ладони по его щеке и зашептала, едва касаясь губами его кожи: — Прошлый хозяин так и не отдал тебе душу. Ты голоден… всё ещё голоден. Она потянулась к прикроватному столику, взяла изящный кинжал с узорчатой рукоятью и провела лезвием по запястью, оставляя тонкую линию алого. — Порадуйся, мой верный слуга. Сегодня я щедра. Кровь заструилась по её ладони, и глаза Клода сразу налились багровым цветом. Мортэм медленно поднесла руку к его лицу. Первая капля упала на его губы. Она видела, как он сжимает челюсти, как дрожат пальцы. О, как ей нравилось играть. Кровь — не душа, но в ней было достаточно власти, чтобы свести демона с ума. Мортэм склонилась ближе, коснулась его уха медленным поцелуем, провела губами по щеке. — Что ты чувствуешь, мой слуга? Голос её был тих, почти ласков, и этим ещё более невыносим. Глаза Клода сверкнули. Он боролся — с жаждой, с собой, с ней. Её кровь на его губах, её дыхание у его шеи, её голос в его голове — всё это было пыткой, сладкой, жестокой. — Я сгораю, — выдохнул он, голос дрожал, срывался на хрип. Клод отстранился — последним усилием воли дернулся от её руки, от её губ, от её крови. — Леди… — прошептал он, — прошу… вспомните о договоре. Мортэм уселась к нему на колени, склонившись к лицу. В её глазах не было жалости. — Сегодня можно, — сказала она мягко. — Испробуй кровь своей госпожи. Это приказ. Мортэм вновь поднесла окровавленную ладонь к его губам. И на этот раз он не отпрянул. Клод припал к её коже, кровь начала стекать ему в рот — густая, горячая, пьянящая. Он глотал жадно, молча, с затаённым стоном. Его язык ласкал порез, его руки вцепились в её бёдра. Он знал, что преступает предел. Он знал, что впадает в зависимость. Но в тот миг она была для него всем. Клод поднял голову, глаза потемнели, зрачки горели алым огнём. — Мне нужно ещё… — выдохнул он, охрипшим от жажды голосом. — Пожалуйста… Мортэм склонилась к его уху и прошептала, едва касаясь кожей: — Сколько? Скажи мне, Клод. Ее бедра, разгоряченные недавними ласками языка дворецкого, теперь медленно, нарочно тёрлись о его ногу, оставляя на ткани брюк влажные пятна. Клод отвечает низким, гортанным стоном — звук исходит из глубин его груди, вибрируя. Шёпот Мортэм, её изощрённо-соблазнительные прикосновения доводили его до предела. Его ладони, прежде почтительно-нежные, теперь сжимаются на её бёдрах, как когти. Ногти впиваются в кожу, и он напрягается всем телом, стремясь поглотить больше её крови, больше её сущности, саму суть её жизни. — Всё это, моя леди… Я хочу всё это, — хрипит он ей в ухо, его дыхание горячо, как пар над раскалённым металлом. — Каждую каплю… каждый кусочек… Я выпью вас досуха, если только это утолит мой голод… Его глаза пылают, словно угли, алые радужки мерцают неестественным светом. Он ощущает жар её бёдер, прижимающихся к его ноге, чувствует влажность, проступающую сквозь ткань брюк — и это лишь разжигает его безумие. Желание подчинить, овладеть, прижать её к себе и утонуть в ней всеми возможными способами. Он знает, что танцует на краю бездны. Но забота об этом — роскошь, до которой ему уже нет дела. Всё, что имеет значение — это она. Её кровь. Её голос. Её проклятое, чарующее присутствие. — Не прикасайся ко мне, это приказ! — голос Мортэм звучит резко, как хлыст. На её шее вспыхивает печать контракта. Она видит, как её дворецкий извивается от желания, и эта агония — сладчайший нектар. Садистская улыбка играет на её губах, когда она смотрит на его лицо, искажённое страстью и мукой. — Держу пари, ты не знал, что, заключив контракт со мной, окажешься в плену собственных желаний, — мурлычет она у его уха, затем легко закусывает мочку. — Что ж… всему своё время. Но вот тебе напоследок… Мортэм медленно облизывает каплю собственной крови с запястья, затем склоняется к его губам, и с томным шёпотом дарит ему долгий, глубокий поцелуй. Сквозь язык — вкус крови, алой, живой, опьяняющей. Сдавленный стон срывается с губ Клода — её вкус обжигает, кровь во рту смешивается с поцелуем, сливаясь. Его глаза закатываются, радужки пылают ярче прежнего, когда он окончательно сдаётся. Тело выгибается дугой, спина прогибается, как в мольбе. Его душа вопиёт о новой порции её сущности, её касания — её самой. Он потерян. Поглощён. Целиком. Когда Мортэм отстраняется, Клод впивается взглядом в её лицо, его глаза горят безумием, жаром, голодом. Он едва способен говорить — лишь хриплый, выдохнутый шёпот: — Вы… играете с огнём, моя леди… Но, даже угрожая, он дрожит от желания. Всё его существо жаждет новой капли, нового прикосновения. Он знает, что навсегда связан с ней, узами, сплетёнными не только контрактом, но страстью, властью и болью. Мортэм тихо засмеялась — властно, почти ласково. — Ты угрожаешь мне, слуга? — она возвышается над ним, в полной мере вкушая его бессилие. Его аура горит, пульсирует… восхитительно. При других обстоятельствах она бы уже позволила себе всё. Но не сейчас. Она умеет ждать. — Ах, мой бедный Клод… ты так мучаешься, вожделея меня, — её голос обволакивает, как туман. Она касается его губ подушечками пальцев, мягко, почти любовно. А затем её бёдра начинают медленно тереться о его. Через плотную ткань она ощущает, насколько он напряжён, как невыносимо тесно ему сейчас. И это её развлекает. Мортэм двигается всё ближе, ощущая, как сама скоро приблизиться к кулминации. — Видишь, сколько приходится упускать, лишь бы сохранить невинность, которую все так обожают… даже вы, демоны, — с притворной наивностью продолжает она. Её движения становятся чуть быстрее, чуть резче. — Интересно, отличается ли оргазм демонов от человеческого? Она снова наклоняется, шепчет ему в губы, едва касаясь дыханием: — Ты изнываешь. Почти как обычный мужчина. Её тело дрожит. Она близка. И при этом не даёт ему ни капли больше, чем захочет сама. — Покажи мне это, Клод… Мх… — с жарким стоном она сникла, уткнувшись лицом в его плечо. Её пальцы зарылись в его волосы, беспорядочно перебирая пряди, дыхание было прерывистым, раскалённым. — Ну же… покажи, как ты доходишь до предела. Тело Клода напряглось, как струна, мускулы будто налились свинцом — каждое движение, каждое слово Мортэм лишь подстёгивали натянутую до боли тягу. Внутри него нарастало напряжение, тёмное, глубокое, подобное змее, что затаилась под кожей, готовая сорваться в смертельном броске. Он отчаянно пытался удержаться, отказать себе в освобождении, которого так жаждал… но эта борьба была уже проиграна. Глухой, сдержанный стон сорвался с его губ, когда последние остатки контроля рухнули. Его бёдра подались вперёд, упираясь через ткань брюк в Мортэм. Горячие вспышки удовольствия сотрясали каждую жилку, каждый нерв, каждый удар сердца — они отзывались в нём спазмом. Повторный стон вырвался из груди Клода, когда семя выплеснулось в его брюки тяжёлыми, пульсирующими толчками. Он хватал ртом воздух, задыхаясь в волнах блаженства, а тело содрогалось в бесконечных тяготах экстаза. Мортэм, всё ещё двигаясь, как будто желая вытянуть из него последнюю каплю сил, провоцировала новую вспышку — вторая, болезненно-сладкая волна охватила его. Сознание Клода окутал плотный туман. Мысли спутались, рассыпались, а реальность свелась к ощущению её дыхания — горячего, влажного, упирающегося в его шею. Голова Мортэм продолжала лежатьу него на плече, пока она переживала собственную разрядку. В конце концов она первой пришла в себя, неторопливо села верхом на Клода, глядя на него сверху вниз с безмятежной удовлетворённостью. — Ты полностью меня устраиваешь. Спустившись с его колен, Мортэм направилась к окну. Её движения были медленными, кошачьими. Она разминала плечи и ноги — грациозная, как после поединка, который закончился её безоговорочной победой. — Подготовь ванну. Хочу смыть с себя всё это… — на миг она обернулась, скользнув по нему взглядом. — И приведи комнату в порядок. Клод остался на диване, тяжело дыша, словно после боя. Его грудь вздымалась неровно, тело будто потеряло силу, хоть и ненадолго. Всё в нём было исчерпано — желания, даже мысли. Он знал Мортэм достаточно хорошо, чтобы услышать в её голосе тот самый оттенок удовлетворения, почти ласковый — награда за то, что он позволил ей довести себя до края. С тихим выдохом Клод заставил себя подняться. На брюках темнело пятно — немой, но красноречивый след его поражения. Он не задавал вопросов: долг и безмолвное повиновение были для него столь же естественны, как дыхание. Взяв чистую льняную ткань, дворецкий принялся за уборку — движения его были чёткими, отточенными, безмолвными. И всё же, пока он приводил в порядок последствия их страсти, разум Клода вновь вернулся к противоречию, что разъедало его изнутри. Он — демон, обречённый служить в мире смертных. Преданный слуга прекрасной, жестокой госпожи. Он страдал от её власти, она же наслаждалась своей — и тем не менее, в каждом её прикосновении, в каждом взгляде, в каждом крошечном повелении он находил невыносимое притяжение. Неодолимое. Опьяняющее.