Тень на фарфоре

На следующее утро особняк Зентографф окутал тонкий туман — как будто сама ночь оставила за собой шлейф, не желая покидать эти спорные владения. Склонившись над коваными оградками сада, он полз в окна, цеплялся за каменные балясины и лёг серебром на стеклянный купол зимнего сада. Но внутри всё было, как всегда, безукоризненно: часы били девятый утренний час, и в столовой царило привычное молчание. Мортэм Зентографф сидела за длинным столом, одетая в строгое темное платье с кружевным воротником. Её руки неторопливо раскрывали один за другим конверты, заранее сложенные перед нею в аккуратный веер. Короткие черные волосы были гладко уложены, и только один выбившийся локон, как штрих, касался виска. Чтение писем сопровождалось лёгкими вздохами, изредка — чуть заметным прищуром. В столовую беззвучно вошёл Клод, как всегда — воплощение безупречной утренней сдержанности. В его руках был поднос с тонким чайным сервизом из фарфора и миниатюрным десертом, больше похожим на ювелирное украшение, чем на еду. — Ваш утренний чай, госпожа, — произнёс он, склонив голову и поставив чашку на подставку перед нею. — Как щедро, — произнесла графиня, не отрываясь от письма. — Сладости утром, когда вокруг такие унылые послания. Видишь ли, Клод, именно такие контрасты и убивают веру в человечество. Дворецкий не ответил, лишь слегка склонил голову в молчаливом согласии — то ли с её словами, то ли с фактом безнадёжности человеческой натуры. — Или это твой способ тонко намекнуть, что я нуждаюсь в утешении? — продолжила она, бросив на него косой взгляд поверх бумаги. — Что ж, оценю заботу… после того, как дочитаю очередное бесталанное послание от тех, кто мнит себя важными. — Ваша проницательность, как всегда, остра, — сдержанно отозвался Клод, наполняя чашку дымящимся чаем. — Однако, если позволите, сегодня вы кажетесь… несколько не в духе. Впрочем, как обычно. Мортэм отложила письмо. Губы её тронула лёгкая усмешка, которая тут же потухла. — Ты становишься смел, Клод. Или, быть может, смертельно скучаешь? — Ни то, ни другое, госпожа, — ответил он, не отводя взгляда. — Я всего лишь служу вам. А служение, как вы когда-то справедливо заметили, начинается с наблюдательности. — Наблюдательность — качество, достойное похвалы. Но порой оно ведёт к гибели, — задумчиво произнесла она, поднеся чашку к губам. Аромат бергамота окутал её тонким облаком. На мгновение за столом повисла тишина, наполненная напряжением. Клод продолжал стоять позади неё, сложив руки за спиной. Лицо его было непроницаемо. Мортэм продолжила вскрывать письма и пробегаться глазами по изящно написанным текстам. Правда, ни одно из них не показалось ей интересным, разве что извещение из дома ее родственников о печальных событиях, потрясших Англию этой, казалось бы, спокойной ночью. Через строки сквозило отчаянием, страхом и некоторым подозрением, на которое Мортэм уже давно привыкла не обращать внимания. Не давала она оценку и завершающим словам, предупреждающим, возможно, пророческим: «Не в укор твоим манерам вести утонченные разговоры, но недалек тот час, когда в тебе признают ведьму». Если бы они знали, как были правы, по-своему. — Всё же, — добавила графиня после паузы, принимаясь за следующее письмо. — …ты прав. Настроение моё сегодня… не в порядке. Пожалуй, есть повод. Клод не задал вопроса, лишь чуть склонил голову, принимая к сведению. Он уже знал: если госпожа захочет — она скажет. Если нет — он узнает тогда, когда узнавать станет опасно. Не то чтобы это противоречило его демонической натуре — наоборот, в противоположность препятствиям, созданным человеческим сообществом, он бы предпочел быстрое и радикальное решение. И воля его госпожи отчасти удовлетворяет его взгляды, однако общее положение дел каждый раз оказывается все более сложным и требующим для себя чуть более изощренные методы. Письмо с бледно-голубой сургучной печатью легло перед графиней — но руки её не потянулись к нему сразу. Она сделала глоток чая, прикрыла глаза, позволяя горечи напитка обжечь внутреннее волнение. Потом одним точным движением разорвала конверт, как будто же предвосхищая его содержание. Уголки её губ дрогнули. — Ах, вот как… — протянула она, глаза её потемнели, а голос приобрёл ледяную ноту. — Да он что, издевается?! Клод чуть напрягся. И хотя на его лице это не отразилось, Мортэм уловила перемену. Она отложила письмо. Ее глаз едва заметно дергался. — Перенеси встречу с Китлингом. У нас появились дела поважнее. Дворецкий молча поклонился, и, прежде чем покинуть столовую, графиня позволила себе последнее слово: — И, Клод… захвати с собой терпение. Его, боюсь, сегодня потребуется много. — Разумеется, госпожа, — мягко ответил он, растворяясь в дверном проёме, точно и сам был соткан из утреннего тумана. Ветхий квартал, в котором ютилась лавка Гробовщика, казался выброшенным за пределы времени — так далеко от лощёной светской жизни, что даже сама улица словно не принадлежала Лондону. Мостовая была изъедена веками, фонари покрыты копотью, а воздух густ с мертвенным запахом тления и прелых венков. Здесь никогда не пели птицы — лишь вороны, словно верные часовые, каркали с карнизов, провожая редких прохожих пустыми взглядами. А может, ей все это просто показалось. И на самом деле лавка была обычной лавкой. С необычным владельцем. Графиня Зентографф шла, не ускоряя шаг, но с тем холодным достоинством, что могло бы заставить замолчать даже собаку. Клод шагал рядом, в полушаге позади — высокий, прямой, как и положено дворецкому. На его лице, как всегда, не отражалось ничего, кроме вечного молчаливого спокойствия, будто он был тенью своей госпожи. Когда они остановились у скрипучей двери лавки, та распахнулась прежде, чем Мортэм успела протянуть руку. — Ах, юная графиня! Я все ждал, когда ты навестишь меня! — раздался визгливый голос, обрамлённый хриплым хихиканьем, подобно звукам ржавого гвоздя по стеклу. — Какое чёртовски чудесное утро для обсуждения смерти! Из глубины помещения появился Гробовщик — высокий, с седыми прядями, выбивающимися из-под цилиндра, и ухмылкой, растянутой почти до ушей. Его глаза блестели, как у вороны. — Неужели соскучилась по старому другу? Или всё же деловой визит? — прошипел он, сложив руки на груди. — Надеюсь, с тобой не случилось ничего… преждевременного? — Перестань, — холодно бросила Мортэм, скользнув по лавке напряженным взглядом. Глаз ее до сих пор дергался. — Не успела войти, как меня уже хоронят… Как будто ты не знаешь, зачем я здесь. — Привычка, моя дорогая, — просипел он, расправляя плечи. — Профессиональная. А уж как вы нынче медлите с поставками! Мёртвые не станут ждать, знаешь ли. Надеюсь, ваша благородная семья вспомнит о таких старых, преданных клиентах, как я, и соизволит доставить мне пару десятков новых гробов. Со скидкой, разумеется. Лучшей скидкой. Почти даром! Мортэм прищурилась. Все это она уже прочитала около получаса назад, только вот помимо такой дерзкой просьбы должно быть что-то еще. Это же Гробовщик. А с ним за годы сотрудничества Мортэм успела повидать всякого, пусть даже и не всегда этого хотела. Точнее, не хотела никогда. — Даром, говоришь? Может, ты хочешь, чтобы я ещё их с лентами упаковала? Или расписалась лично на крышках? Гробовщик развёл руками, ухмыляясь: — Ну, по крайней мере, чернильный автограф добавил бы драмы. Я же артист, моя милая. Мне нужно вдохновение. Мне нужны гробы. Много гробов. Не то клиенты начнут сами рыть себе ямы — ты же не хочешь упустить такой рынок? — Я хочу, чтобы ты не забывался, — отрезала она, ступая ближе. — Ты получаешь лучшую древесину за бесценок. Знаешь почему? Потому что моя семья решила, будто ты полезен. Не заставляй меня доказывать обратное. Гробовщик не испугался. Наоборот — он закатил глаза и, театрально размахивая руками, как дирижёр без оркестра, простонал: — Ах, вечно ты так… холодна. Прямо как гроб из чёрного дуба. Ладно-ладно, не кипятись. У меня ведь тоже есть дело к тебе. Даже не столько дело — я выполняю одно поручение. Он исчез в глубине лавки, оставив после себя запах пыли и старого лака. Сквозь прилавки и кривые полки с венками, крестами, пустыми урнами и карманными гробиками, доносилось его мурлыканье. Мортэм нетерпеливо постучала пальцами по деревянной стойке. Ладонь ее подрагивала. Что-то в его поведении всегда настораживало… и нагоняло жути. Даже Клод, стоявший неподалеку, не внушал ей чувство спокойствия. — Если он притащит мне очередной фолиант с похоронными частушками, я подожгу лавку, — пробормотала она. — В таком случае, госпожа, я бы рекомендовал вам взять с собой керосин, — сухо заметил Клод. Гробовщик вернулся, таща пыльную, завязанную верёвкой коробку. Он с грохотом опустил её на прилавок перед графиней, сдул с крышки вековую пыль прямо на Мортэм, отчего та закашлялась и косо посмотрела на него, и хищно ухмыльнулся. — Вот. Хранил для тебя. По просьбе твоего папочки. Говорил: «Отдать строго на её двадцатилетие». Но, хе-хе-хе… я немного припозднился. Всего-то на пару месяцев. Мелочи! Мортэм нахмурилась. Такого она точно не ожидала увидеть. — Ты что, с ума сошёл? Что это ещё за послания из прошлого? — Не знаю, не знаю… — пропел он. — Но я был очень послушен. Даже не открывал. Хранил. Ждал. Видишь, какой я надёжный? — И занудный, — буркнула она, развязывая верёвку. — Твоя верность — худшее из всех проклятий. — Отнюдь-отнюдь. Когда крышка была снята, в коробке обнаружились два предмета: старая восковая печать с гербом, который она, конечно же, не узнала, и кулон. Он был тёмным, угольно-чёрным, с вкраплениями серебра, и на его поверхности был выгравирован странный символ — незнакомый, но почему-то тревожный, витиеватый и в то же время простой в исполнении. Мортэм молчала. Клод слегка склонился, рассматривая находки, но не выказал удивления. — Что это? — тихо спросила она. — Какое безумие ты мне притащил? Гробовщик только ухмыльнулся шире. — Не знаю, но твой папочка просил передать тебе лично. Значит, это важно. Или опасно. А может, и то, и другое. Мне-то откуда знать? Я всего лишь… скромный поставщик. Он хлопнул ладонями по стойке и наклонился вперёд: — Но ты не забудь про гробы, леди Мортэм. Не хочу гоняться за тобой в подземельях. Та закатила глаза. — Будут тебе гробы, — бросила она, скинув коробку на руки к Клоду и разворачиваясь к выходу. — Если не заговоришь о скидке ещё раз — получишь их даже с подушками. — Шёлк! — выкрикнул ей вслед Гробовщик. — Я хочу шёлковые подушки! Но Мортэм уже покидала лавку, Клод следовал за ней, бесшумный, как смерть за плечом. В руках у неё лежала коробка с пылью прошлого — и будущим, которое вот-вот даст о себе знать, если приложить к нему руку. После мрачного визита к Гробовщику Лондон вдруг показался слишком живым. Сквозь багряную вуаль позднего утра город шептал в унисон с прохожими: лошади ржали в упряжках, колёса экипажей стучали по булыжникам, а над крышами домов струился лёгкий дым из каминов. Мортэм шла неторопливо, изредка поглядывая на коробку в руках Клода, от которой пахло старой бумагой и пыльным воском. Они свернули в одну из тихих улочек, где суета большого города будто теряла свою власть. Здесь, под арками вьющегося плюща, уютно ютилось небольшое заведение «Le Lys de Minuit» — кофейня с изысканным вкусом и репутацией, способной привлечь и леди в шелках, и джентльменов с портфелями. Пол устлан старым мрамором, белым с прожилками, стены — из пыльно-серого камня, по которым вились виноградные лозы, высушенные временем. Тяжёлые шторы из бордового бархата приглушали солнечный свет, оставляя в помещении только тёплое, почти камерное сияние. Она устроилась у окна. Мортэм села на диван, расправив подол платья из угольно-чёрного атласа, и аккуратно поставила коробку перед собой. Клод стоял за её плечом, будто статуя, пока официант с лёгким поклоном не принёс её заказ: кофе с каплей рома и миндальное пирожное для графини. Мортэм не спешила открывать коробку. Её тонкие пальцы, как обычно в чёрных перчатках, медленно поглаживали её крышку, будто она пыталась прочитать ответ по древней пыли. Затем, с лёгким выдохом, она снова сняла крышку и достала сначала кулон, потом печать. — Хм… — протянула она, прищурившись. — Ничего не узнаю. Ни герб, ни символ. — Герб искажён, — негромко заметил Клод. — Возможно, он был переделан… или намеренно деформирован, чтобы скрыть род. Символ… мне незнаком, госпожа. — И мне, — нахмурилась Мортэм, поворачивая кулон в ладони. Он казался неожиданно тяжёлым. Ледяной. Металл будто дышал холодом, будто в нём была память, слишком старая, чтобы быть понятной. — Но его можно попытаться восстановить, если вы того пожелаете. Так мы узнаем род, которому принадлежали эти вещи. — Или организацию, — Клод с интересом посмотрел на нее. Мортэм продолжила, задумчиво растирая в руках герб. — Он мог принадлежать не только чьей-то семье. Вернее, мог, и, раз он в этой коробке, значит, какое-то время герб хранился у нас. Но это может быть и символом организации. Или культа. Или секты. Или государственного сообщества… Разберись с этим. — Как прикажете. — Так… эксцентрично, как всегда! — вдруг раздался приторно знакомый голос сбоку. Клод мгновенно напрягся — едва заметно. А Мортэм подняла взгляд, не торопясь, словно заранее знала, кто к ней приблизился. На противоположной стороне стола уже успел устроиться Грелль Сатклифф — в своём вызывающем наряде, с алыми, тщательно уложенными волосами и ослепительной, почти нарочитой улыбкой. Он облокотился на стол, подперев щеку рукой, а другой уже тянулся к кулону. — Ох-ох-ох, какие у нас тут милые побрякушки, — протянул он, но пальцы Клода едва заметно скользнули по столу, и рука Грелля застыла в воздухе. Тот игриво отдёрнул её. — Ладно, ладно! Никого не трогаю… пока. — Ты, как всегда, появляешься, когда тебя меньше всего ждут, — хладнокровно заметила Мортэм, убирая кулон обратно в коробку. — Ну, милая, разве это не делает меня особенно… интригующим? — Нет. Это делает тебя… раздражающим. Улыбка Грелля на миг соскользнула, но он быстро её вернул, будто приклеил обратно. — О, как колко. Хотя я слышал, что с годами ты стала мягче. — Это ложь. Я просто больше не трачу время на тех, кто не заслуживает ни ненависти, ни пули. — Ах, старая рана, — он сделал вид, что прижал руку к груди. — Но правда в том, что ты давно должна была это отпустить. Всё это… Он понизил голос и, наклонившись ближе, чуть склонил голову: — …твои родители. Их смерть. А на моем месте мог быть кто угодно. Слова, словно яд, капали в чашу тишины. Графиня смотрела прямо на него, и в её взгляде было то самое безмолвное бешенство, которое могли нести только пережитые кошмары. — Ты был там, — сказала она медленно. — И ты смотрел, как это происходит. Смотрел, будто это спектакль. — Я же жнец, Мортэм. Я делал свою работу. И если хочешь знать — хорошо делал. Их души были… необычайно прекрасны, приятно было их забирать. Особенно у твоей матери. Такая искра в конце ее ленты… м-м-м… Клод сделал полшага вперёд, и вся лёгкость на лице Грелля мигом исчезла. Он поспешно откинулся на спинку стула. — Ладно-ладно. Я просто хотел сказать… что прошлое не вернуть. И не стоит его тащить за собой, как погребальный поезд. Он всё равно тебя переедет, если ты не отпустишь. Мортэм взяла чашку, медленно отпила кофе, не отводя от него взгляда. — Когда мне понадобятся советы от мясника в алом, я дам знать. До тех пор — не порть мне завтрак. — Это уже обед, дорогая. — Тем хуже для тебя. Грелль вздохнул, поднялся, стряхнул невидимую пыль с плаща и снова надел свою улыбку, как маску. — Как знаешь. Но если ты всё же разгадаешь, что значит твоя коробочка — уверяю, тебе снова придётся иметь дело со мной. Не забудь меня поблагодарить, когда это случится. Он подмигнул Клоду, от чего тот нахмурился, и исчез в глубине кофейни, растворяясь среди шепчущихся голосов. Мортэм молчала несколько секунд, глядя на оставленную коробку, словно она стала намного тяжелее. Потом вновь взглянула в окно, отхлебнула последний глоток кофе и сказала, не поворачивая головы: — Отвратителен, как всегда. — И всё же полезен, как часто бывает с отвратительными существами, — отозвался Клод. — Он что-то знает. — И пока не скажет. Мы никогда не ладили с жнецами. Что ж, нам пора. У нас много работы.