Тень на фарфоре

«Не стоит бояться тех, кто желает вам мира. Бойтесь тех, кто принесет войну вежливой улыбкой». Мортэм судорожно прокручивала эти слова в голове — даже не по своей воле, но из-за чувства отчаяния. Переговоры пошли не по нужному ей сценарию и оказались по своей сути безрезультатными. Или даже бесполезными. Будто прочитав ее мысли, Клод, недавно вошедший в кабинет своей госпожи, позволил себе прервать замкнутые круг ее мыслей. — Граф оказался весьма интересным человеком. Не каждый способен так убедительно сыграть два совершенно разных по своей природе характера. У него большой потенциал в политике, если он и дальше будет пользоваться своими талантами. Мортэм промолчала. Вместо этого встала и нервно подошла в широкому окну. Оттуда виднелся аккуратно подстриженный сад и небольшая беседка. Раньше она могла запросто предаваться воспоминаниям, глядя на нее, теперь же, глядя на старую побелку и лозы, которые оплели колонны, становилось тошно. Мортэм впервые ощутила, что правда может больше никогда сюда не прийти. Клод молча наблюдал за тем, как его госпожа подошла к окну. В профиль ее лицо напоминало изысканную фарфоровую маску — холодную, безупречную, но с тонкой трещиной в основании. Он знал: внутри все кипело. — Вы не согласны с его словами, миледи? — наконец нарушил он молчание, его голос был мягким, почти ласковым, но настороженным. Он выбирал каждое слово так, будто речь шла о яде, который собирались плеснуть в ее бокал. Мортэм на мгновение закрыла глаза. — Он не солгал. Это… раздражает больше всего. Клод приблизился, сохраняя почтительную дистанцию, и сложил руки за спиной. — Вы редко позволяете себе признать, что кто-то другой прав. — Потому что это редко случается, — она усмехнулась, но в ее усмешке не было ни тени веселья. — И все же, каким бы правым он ни был, я не отдам себя как товар с прилавка. Даже если этот прилавок оформлен завещанием и печатями. Она резко развернулась, ее взгляд впился в лицо Клода, словно надеясь найти в нем подтверждение — или опровержение — собственных решений. — Я не позволю им сделать это со мной. Ни Доу, ни Эстер с Августом. Ни покойным родителям, ни этим странным юридическим манипуляциям. Если я — пешка, то по крайней мере пешка, которая дойдет до конца доски. Клод чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Тогда?.. Мортэм прошлась по кабинету, на ходу составляя план. Ее жесты стали собраннее, осанка выпрямилась, как у человека, чья гордость вновь воспряла. — Я поеду к ним. В конце концов, именно тетя и дядя хотят отдать меня в этот абсурдный союз, пусть взглянут мне в глаза и повторят это лично. Еще раз. Клод склонился чуть ниже, легким кивком выражая покорность. — Сомневаюсь, что они будут этому рады, миледи. — Прекрасно, — ее губы тронула почти хищная улыбка. — Мне давно хотелось кого-нибудь расстроить. — Когда желаете нанести визит? — Завтра. Утром. Прикажи слугам подготовить все к тому моменту. И… — она задержала взгляд на нем. — …составь досье. Все, что мы знаем о графе Доу. И о семье. Все, что он не сказал сегодня. Клод чуть улыбнулся, и в этой улыбке сквозило преданное предвкушение. Он знал этот тон и эту решимость. Она напоминала ледяной клинок, хранящий внутри бурю. — Как прикажете, миледи. Мортэм снова подошла к окну, но теперь ее взгляд не был пустым. В нем не было отчаяния. Только сосредоточенность. Если ее пытались загнать в угол, то они забыли, что в тени угла может затаиться хищник. — Пусть они думают, что выиграли. До поры, — ее голос был холоден, подобно ледяной бокалу с водой в зимнюю ночь. — Но я не та, кто сдается. Я та, кто дожидается правильного хода. И наносит удар. Клод молча смотрел на нее, и внутри него росло нечто древнее, затаенное, темное. Предвкушение охоты. — И, как всегда, — добавила она тихо. — …ты поедешь со мной. — Все так, госпожа.

***

Они прибыли без предупреждения. Экипаж даже не успел полностью остановиться у главного подъезда, как дверца со стороны графини распахнулась. Мортэм вышла, не глядя по сторонам, не бросив ни одного слова лакею, который стоял у ступеней, не зная — кланяться ли, звать ли кого. За ней, как тень, вышел Клод, который, в отличие от своей хозяйки, коротко поклонился персоналу, который их встречал. Хотя и этот жест выглядел совсем неподходящим для ситуации. Мортэм шла уверенно, с такой решимостью, будто это ей принадлежал этот дом и в нем она была хозяйкой, а не гостьей. Слуги замерли: одни не успели поприветствовать, другие — не решились заговорить. Пара камердинеров переглянулись и отступили в разные стороны, точно каждый надеялся, что ответственность за происходящее упадет на плечи другого. — Госпожа… позвольте узнать… кого вы ищете? — несмело подал голос один из молодых слуг, шагнув было вперед, но тут же остановившись под ее взглядом. — Где дядя Август? — холодно осведомилась Мортэм. — Я… э… не смею точно сказать… может быть, он в саду… или… э… в библиотеке… — Молчи. Ты не знаешь — и в этом твоя единственная заслуга, — отрезала графиня, не сбавляя шага. Клод шел рядом, не отставая ни на шаг и изредка поглядывая по сторонам. Его внимание было сосредоточено на Мортэм — на том, как ровно она дышит, как сжимаются пальцы в перчатках, как покачивается подол платья от стремительного шага. Он знал этот темп, знал этот блеск в глазах — то была женщина, у которой только что отняли право выбора. И сколько таких ему довелось повидать за все свое существование. И каждый раз этот шквал эмоций добавлял особый вкус душам. Они миновали галерею, пересекли холл с часами, и Мортэм замерла. Из-за полуоткрытой двери доносились приглушенные голоса. Она узнала их сразу: голос дяди, полный напускного величия, и второй — более вкрадчивый, с едва заметной улыбкой в интонациях. Джим Доу. — …я не сомневаюсь в ее происхождении, дорогой Джим, — говорил Август. — Ты же знаешь, какой был ее отец. Честь рода Зентограффов она блюдет с маниакальной точностью, а уж о ее добродетели и говорить нечего. По завещанию — все безупречно. Девственна, благородна, богата. — Да, — отозвался Джим, и в его голосе скользнул оттенок сдержанного веселья. — Но и упрямая, как черт. Вы уверены, что она подчинится? — А куда она денется? — хмыкнул Август. — Все оформлено. У тебя будут тридцать процентов от общего капитала и прямой доступ к похоронному синдикату. Ее поместье тоже перейдет под контроль семьи, как только вы вступите в брак. А пока… пусть переболеет. Это в пределах допустимого. Раздался звук наливания вина, потом Август вновь заговорил, уже тише, почти интимно: — И не переживай по поводу ее нравов. Мы ничего не замечали. Ни визитов сомнительных личностей, ни прочего. — Но я слышал, что у нее нет личных служа… — А если там и был этот… дворецкий… думаю, ты сам разберешься, кто в доме будет старшим мужчиной. Тем более, его легко можно разжаловать — в твоем поместье и так достаточно персонала. А что касается остального штата, предлагаю… Грудь Мортэм не вздымалась, но лицо ее застыло, словно вырезанное из мрамора. С каждым словом внутри нее поднималась волна холодного, застывшего отвращения. Она больше не слушала. Не могла. Не хотела. Молча, не издав ни звука, она развернулась и покинула коридор, ее шаги стали плавными и беззвучными. Клод последовал за ней, не задавая вопросов, хотя по напряженной линии ее плеч понимал: его госпожа в ярости. Такой, какую даже он видел нечасто. Они ехали в экипаже молча. Мортэм сидела, глядя в стекло, будто старалась прожечь взглядом заиндевелый пейзаж, мелькавший за окном. Ее пальцы, стиснутые в замок, побелели от напряжения. — Я для них… просто… мешок денег, — наконец произнесла она. — Перемешанный с гарантией чистоты и контрольным пакетом акций. Они обсуждали мою честь, Клод. Мое тело. Будто я… — голос ее надломился, но она взяла себя в руки. — Будто я товар. Клод опустил взгляд, но не ответил сразу. Он знал, что сейчас не требовалось ни слов сочувствия, ни заверений, потому что они бесполезны — это особенность жизни нынешней эпохи и он, как существо, которое лишь гость в человеческом времени, понимает это куда глобальнее, чем его нынешний контрактор. В конце концов, какой вес имеет частная судьба одинокой беззащитной девушки по сравнению с судьбой целого поколения? Поэтому ей нужно было пространство — и лишь четкая, безупречная преданность рядом, которую он мог ей дать. — Вы хотите, чтобы я… — тихо начал Клод. — Нет. Пока нет, — оборвала Мортэм. — Еще нет. Она вновь замолчала. Но глаза ее горели. И если кто-то в тот момент осмелился бы заглянуть в лицо этой девушки, он бы понял: пламя в ее глазах не угаснет. Оно лишь накапливает силы для будущего пожара. — Ты… хотел мне что-то сказать, — прервала она паузу. — Еще тогда, на балу. — Все так, госпожа, — Клод стал подбирать слова так, чтобы это окончатльно не сломило моральный дух Мортэм. — Как я уже говорил, по нахождению в поместье графа Доу мне довелось услышать запахи иного рода, кроме человеческих. Губы его хозяйки сжались. — Ты же чувствуешь себе подобных. Ты клонишь сюда? — Вы проницательны, моя леди. — Сколько их? Повисла пауза. — Боюсь, больше, чем мы можем себе представить. — Но ты ведь… — Мортэм медленно переваривала слова Клода скорее из-за нежелания признавать, что, даже обратившись к демону, она до сих пор остается не всесильной. И не в безопасности. — Ты ведь?.. — Мне жаль. Взгляд Клода задержался на дороге, что виднелась из окна экипажа. От графини он ожидал другой реакции, по крайне мере, чуть более шумной. Однако когда пауза слишком сильно затянулась, он вновь хотел обратиться к ней с дежурными фразами, давно потерявшими для него смысл, и вдруг неожиданно для себя застает Мортэм в необычном для себя состоянии: руки ее покоились на темном подоле платья, разжатые, безвольные, сама же она сидела с потерянным взглядом, бесцельно и с заметной слабостью блуждавшим по полу. Ее душа сквозила отчаянием и загнанностью — прямо как в тот раз, два года назад, когда они впервые встретились. Несмотря на неблагоприятное будущее, которое теперь складывалось и касалось их обоих и что более важно — контракта, Клод вновь почувствовал то забытое извращенное предвкушение, которое и подтолкнуло его откликнуться на ее безмолвный призыв. Он, ранее сидевший напротив нее, подался ближе, спустился перед ней на колени и медленно снял очки. — Моя леди, услышьте меня, — Клод взял обе ее ладони и поднял их перед собой, затем мягко коснулся губами одной из них. — Вы не одни. Согласно условиям контракта, я буду с вами ровно до тех пор, пока вы не закончите все, что хотели. До этого никто не сможет мне помешать быть рядом, если вы того желаете. Ее веки дрогнули. Она заторможенно перевела на него взгляд. Ее душа затрепетала, в ней появилось паническое волнение, проблеск надежды, в которую даже сама Мортэм уже давно не верила, но она была. И эта противоречивая смесь сумбурных эмоций доставляла Клоду удовольствие. Его лицо не дрогнуло, жесты продолжали внушать ей доверие — а она была именно в том состоянии, когда могла поверить во все, что угодно. Он не мог упустить такую возможность, чтобы не вытянуть из нее как можно больше скрытых страданий — тех, что она так тщательно скрывала за расчетливостью, агрессией, жесткостью. Клод не мог проживать человеческих эмоций, зато мог прекрасно видеть, как восхитительно ее разрушает изнутри понимание того, что единственный, кто с ней остался, это демон. — Не уходите в себя, — вновь движение ее души. Клод мог бы продолжить и дальше выводить ее на эмоции, вытаскивать болезненные воспоминания из прошлого, потому что сейчас было самое подходящее время для того, чтобы насладиться очередной демонстрацией слабости человеческой натуры. Мортэм слабо дернула рукой, чтобы вытащить ее из ладони Клода. Затем, скорее рефлекторно, хотела оттолкнуть его лицо подальше от себя, как делала это уже сотни, тысячи раз. Но ее ладонь легла на его волосы и больше не двигалась. Губы дрогнули. Мортэм наклонилась, медленно притягивая его другой рукой к себе. Их лбы соприкоснулись. Клод застыл, не двигаясь, пока не почувствовал, как на его щеки стали капать ее слезы. Волнение души стали все меньше, затем прекратились вовсе, теперь уступая место только одной эмоции. Словами она никогда бы это не произнесла, но ей страшно, невероятно страшно. И это отчетливо чувствовал Клод. Интересных ему душевных всплесков больше не было, поэтому он, уже чуть более спокойно, положил руки ей на плечи и пробыл так ровно до их возвращения поместье. Как только он помог Мортэм выбраться из экипажа, она молча прошла к себе, даже не обернувшись. Дверь ее комнаты закрылась прямо перед его носом, когда он наконец-то нагнал ее в коридоре. Клод вновь надел очки и одним точным жестом поправил их на переносице. Его леди находилась в слишком расстроенных чувствах, чтобы еще больше унижаться своим видом перед ним, так что он решил оставить ее ненадолго в покое. Тем более, скоро вечер.

***

— Леди, у вас все хорошо? Не успел Клод открыть дверь, чтобы подать в комнату своей госпожи вечерний перекус, как из комнаты послышался глухой звук бьющегося стекла. После небольшой паузы он коротко постучал, а затем вошел с подносом. — Вы не поранились? — Клод спокойно осмотрел комнату, по которой были разбросаны вскрытые письма, книги, а чуть поодаль прямо перед открытым окном на полу — гора разбитого стекла. Рядом с ней стояла Мортэм. Волосы ее растрепались, прическа, которую и так было непросто собирать из-за короткой длины прядей, давно рассыпалась. Накидка, в которой она выходила днем на улицу, сейчас была скомкана и брошена на диван. Графиня тяжело дышала, глядя в одну точку. Волосы падали ей на глаза, но Клод был уверен — в них вновь плещется живая, отрезвляющая ярость. Она стояла чуть сгорбленно, продолжая неотрывно смотреть на разбитое зеркало. Мортэм проигнорировала вопрос Клода, продолжая оставаться на своем месте. Дворецкий поставил поднос на прикроватный столик и медленно подошел к ней. — Леди, вы поранились, — уж констатировал факт Клод, присев на одно колено и осматривая ее ладонь, с которой тонкими струйками стекала кровь. — Позвольте, я обработаю. — Забудь, — Мортэм дернула рукой, чтобы дворецкий не смог до ее дотронуться. — Есть проблемы куда более важные. — Несомненно, вы правы, — позволяя себе коснуться ее плеч, Клод подвел ее к дивану, мягко заставляя присесть. Все-таки он принялся аккуратно, нарочито медленно промывать царапины от осколков на ладони Мортэм, параллельно продолжая заполнять ненужную паузу. — Но масштабные дела свершаются постепенно, шаг за шагом. — Его пальцы в белых перчатках коснулись ее кожи через смоченную ватку, стирая тонкие кровавые полосы. — Так и вы — ступенька за ступенькой — будете продвигаться к вашей цели. Мортэм поморщилась. — Что за ужасный запах. — Спирт, моя госпожа. Совсем немного. В ход пошла льняная повязка. Присутствие Клода несколько отрезвило Мортэм. В целом, она совсем была не рада прошедшим часам внезапного одиночества, на которое сама же себя и обрекла. Оно же вновь открыло ей не самые приятные воспоминания о том времени, когда ей приходилось не думать о балах, кавалерах и светских развлечениях, а о новых личностях своих родственников и своей безопасности как единственной прямой наследницы рода. Закончив с ее запястьем, Клод поставил перед ней поднос с едой. Мортэм не чувствовала голода — кусок в горло не лез, а внутри все переворачивалось от чувства неизвестности, который нес грядущий день. Теперь ей казалось, что все ее шаги с самого начала были у других как на ладони. Как же это нелепо… — Завтра этот граф снова заявится в мое поместье, — через силу покончив с едой, Мортэм указала на вскрытое письмо, разорванное на несколько частей. — Он хочет обсудить все детали помолвки. Точнее, сделать вид, что мы все обсудим. В ее голосе было плохо скрытое раздражение. Но и кое-что еще. — Леди, я вижу, вы что-то решили для себя. Мортэм помедлила, затем встала и, обогнув кровать, встала спиной к своему дворецкому. — Переодень меня, хочу лечь спать пораньше. — Как прикажете. Клод двинулся к ней бесшумно, как всегда — его шаги не отдавались в половицах, его присутствие не нарушало покоя спальни, но ощущалось остро, как ледяное прикосновение к горячей коже. Он остановился за спиной Мортэм, не задавая лишних вопросов. Ни капли колебания, ни вздоха — только верная служба, замешанная на ином, куда более мрачном чувстве. Он молча расстегнул ряд пуговиц на ее платье. Сатиновая ткань с легким шелестом скользнула с плеч графини, обнажая белизну ее кожи, где местами еще оставались слабые следы тревожных дней — тонкие линии от перетянутой перчатки, бледные пятна от волнения. Клод снял платье с ее плеч, держа его с почтительной аккуратностью, словно даже это — не одежда, а часть ее самой. Затем — нижняя юбка, корсет, сорочка. Все снималось без лишней спешки, будто сам процесс имел целебное значение. Мортэм не оборачивалась. Она молчала, пока на нее не легла легкая, чуть прохладная ночная рубашка, и только тогда, когда Клод бережно застегнул последнюю тесемку, нарушила тишину. — Я чувствую себя выставленной на торги, — проговорила она глухо, не поворачиваясь. — Будто лошадь на аукционе. «Порода чистая, родословная благородная, девственность сохранена» — так, да? Клод не ответил. Он знал, что сейчас слова не лекарство, а соль на свежую рану. — Ты слышал, как он это сказал? «Девственна, благородна, богата». Как будто я чеканка. Коллекционная монета, — голос Мортэм задрожал от злости. — А этот мерзкий Доу… с этой своей деланной мягкостью… Я помню, как ты сказал, что у него талант. Прекрасный талант, Клод, — извращать все в пользу себя. Она наконец обернулась. Ее лицо было напряженным, взгляд горел тем же огнем, что прежде — только теперь он не бушевал, а тлел, глубоко, яростно, не обещая угаснуть. Щеки полыхали, губы дрожали, но не от слабости. Нет — от злости, в которой не было места слезам. — Но знаешь, чего они не получат? — выдохнула она, глядя Клоду прямо в глаза. — Моего тела. Не в том виде, какой они хотят. Не как «гарантию», не как «инвестицию», не как «обязанность». Она подошла ближе, медленно, в несколько шагов, пока не оказалась на расстоянии, где могла бы протянуть руку и коснуться его лица. Но не сделала этого. — Оно мое. И если кому я и позволю коснуться себя — то только тому, кто будет помнить об этом. Всегда. В ее словах не было кокетства, не было мольбы. Только бесконечная, непоколебимая решимость. А Клод… он стоял перед ней, опустив голову лишь чуть-чуть, ровно настолько, чтобы дать понять: он услышал. И принял. Без требований, без ожиданий. Только с вечной клятвой быть рядом, даже тогда, когда весь мир ополчится против нее. Мортэм отвернулась, прошла к кровати и села на край. Плечи ее немного дрожали, но не от слабости — от накатившего холода и злости, закипающей под кожей, как яд, ждущий выхода. — Завтра он снова придет. Пусть думает, что выиграл — до поры до времени, — на ее лице мелькнула мрачная ухмылка. — Он пожалеет, что связался со мной. Мортэм долго и безмолвно смотрела на Клода. В ее взгляде мерцал огонь, неотступный и пронизывающий. Казалось, между ними повисло напряжение, способное сотрясти самые древние клятвы. Она сидела, выпрямив спину, как статуя, словно высекая из боли и унижения новую решимость. — Да подчини он себе хоть всех демонов, — наконец произнесла Мортэм, низко, спокойно. — …я не смирюсь с этим. Никогда. Движения ее были полны решительности и упрямства. Подавшись чуть вперед, она медленно отодвинула край ночной рубашки, обнажив шею — там, где алела печать контракта. Метка, связывающая ее с тьмой, словно издевательски пульсировала в такт ее сердцу. — Клод Фаустус, — проговорила она тихо, но вкрадчиво, рассекая словами тишину. — Оскверни мое тело своей демонической энергией. Забери мою невинность. Сделай это… аккуратно. Это приказ. В ее голосе не было ни страха, ни сомнения — лишь пылающая ярость и остатки сохраненного достоинства. Огненный отблеск садистской решимости — тот самый, что так часто прятался в глубинах ее глаз, — медленно возрождался, возвращая Мортэм ее силу. Она приподняла подбородок, с презрительной полуулыбкой глядя на Клода. — Ты, по крайней мере, мне нравишься как мужчина, — бросила она. — Это куда лучше, чем подпустить к себе какого-то чужака… Клод стоял, будто окаменев, но внутри его бушевал настоящий хаос. Его дыхание стало тяжелее, как у хищника, улавливающего запах крови. Трепет пробежал по его телу, мускулы напряглись, словно сопротивляясь собственному искушению. Взгляд демона-дворецкого, обычно холодный и сдержанный, теперь тлел красным, живым огнем — первобытным, плотским, почти мучительным. Он приблизился к госпоже медленно, будто каждый шаг был испытанием. Его ладонь поднялась и, не касаясь, замерла над ее кожей. Затем, с едва ощутимым прикосновением, его пальцы скользнули по краю метки, что жгла плоть Мортэм таинственным жаром. — Моя леди… — голос Клода стал хриплым, почти неузнаваемым, — …я подчинюсь. Таков мой долг. Он наклонился, его губы едва коснулись ее шеи, дыхание обжигало кожу, словно отблеск преисподней. — Но знайте… — продолжил он, почти с благоговением. — …этот акт изменит нас. Навсегда. И вы уже никогда не будете прежней. Как и я. Его взгляд загорелся еще ярче, демонический отблеск скользнул по радужке, отражаясь в ее глазах, — то был темный огонь, призывающий к падению. Но в этом падении была не только греховность. Была свобода. — Приготовьтесь, — голос Клода стал бархатистым, но звенел от напряжения. — …ибо удовольствие, которое я дарую вам, не сравнится ни с чем, что способен предложить смертный. Мороз пробежал по коже Мортэм, словно его слова были не звуками, а прикосновениями невидимых когтей, ласкающих нервные окончания. Она взглянула на него с едва заметной усмешкой и, не отводя взгляда, провела пальцами по его губам. — Меньшего я от тебя и не ожидаю, любимый дворецкий, — прошептала она, голос ее был низким, насыщенным тлеющим огнем нетерпения. Касание ее пальцев обожгло Клода — не плотью, но самой сутью. Его губы приоткрылись, и язык, отзываясь почти инстинктивно, коснулся подушечек ее пальцев, как бы впитывая ее присутствие, утверждая, что она — его госпожа, его жертва, его проклятье и утешение в одном лице. Его зрачки сузились, а в глубине глаз вспыхнул тлеющий, хищный свет. В нем росло нечто более древнее, чем страсть — сущность демона, призванного ею, заточенного в пределах воли, но жаждущего. Его руки, всегда точные, теперь метались по ее телу с безудержной алчностью. Каждое движение было не лаской, но обрядом, каждым прикосновением он утверждал ее новую сущность. — Тело, душа… и все, что между ними, — прорычал он, склонившись ближе. — Я возьму все. То, что по праву мое. — Возьми, — отозвалась Мортэм с мрачной решимостью. — Возьми все. Лишь бы это не досталось смертным. Слова ее были не мольбой — но присягой. Она потянулась вперед и медленно, с почти церемониальной плавностью, стала расстегивать пуговицы его рубашки. Под тканью показалась кожа — гладкая, словно из мрамора, под ней напряженные мышцы. Мортэм коротко облизнула губы, едва заметно, будто бы сдерживая себя, и приникла к его шее, оставляя влажные поцелуи на коже, словно метила, как охотница, — свое. — Я больше не могу ждать, — выдохнула она, и ее голос был уже слаще яда. Дыхание Клода участилось, обрываясь на каждом вдохе, когда губы Мортэм медленно скользили вниз по его шее. Каждое едва ощутимое прикосновение ее рта вспыхивало пламенем в его венах. Он ощущал легкую шероховатость ее языка, горячее дыхание, способное обжечь и исцелить одновременно — и все его существо сотрясалось от беззвучного ответа. Ее ласки были неспешны, продуманы, как музыкальная партия, исполненная с хищной грацией. И в то время как она творила над ним эту неведомую симфонию прикосновений, руки Клода, наконец отпустившие рамки дисциплины, скользили по ее телу. Плавный изгиб спины, податливость ее талии, форма бедер — все в ней отзывалось для него древней, первобытной магией, которой не могли похвастаться ни одни заклятия. Но даже демон имеет пределы. Когда ее губы достигли чувствительной точки под его ухом, последний барьер его самоконтроля дал трещину. Сдержанное рычание сорвалось с его губ, и мир перевернулся. Теперь он был охотником, ведомым инстинктом и долгом. Клод обхватил Мортэм, будто стремясь раствориться в ней. Его губы вновь и вновь находили места, где пульс жизни бился особенно ярко: изящная линия шеи, изгиб подбородка, впадина ключиц, хрупкая, уязвимая и такая притягательная. Его пальцы, горячие, будто раскаленные, осторожно проникли под легкую ткань ее сорочки. Он медленно коснулся округлостей ее груди, обводя нежную плоть в неспешном ритуале. Под его ладонью кожа отзывалась дрожью, а вершины ее чувств, затвердевшие от возбуждения, были для него знаком — не просто желания, но доверия, отданного добровольно, вопреки правилам мира. — Эй, Клод… — голос Мотрэм прозвучал, как шелест платья в пустом зале, тихий, почти застенчивый, но наполненный скрытым огнем. Мортэм прижалась к нему ближе, ее пальцы беспорядочно скользили по его спине, а другая рука нежно зарылась в его волосы, словно пытаясь удержать демона, не дать ему исчезнуть в тени, откуда он когда-то явился. — Хочешь меня поцеловать? Она говорила это с той безрассудной смелостью, которая порой рождается из боли, унижения и изощренной жажды доказать свою власть хотя бы в собственной плоти. Клод остановился, поднял голову. Его глаза, затуманенные страстью, встретились с ее взглядом, полным вызова и тайного мольбы. Его ладони поднялись, нежно касаясь ее лица, будто он держал не женщину, а драгоценный, обреченный на разрушение сосуд. Большие пальцы едва ощутимо скользнули по ее щекам, будто желая запомнить каждую неровность кожи, каждую черту. Он склонился к ней. Их губы соприкоснулись. Сначала это был невесомый поцелуй, осторожный, как прикосновение лепестка. Но он быстро стал глубже, насыщеннее, словно вся демоническая сущность Клода в этот момент отдавала ей свою силу, страсть, подчинение и… нечто большее. Тело Мортэм отзывалось на каждое движение. Кожа горела там, где касались его руки, каждая мышца пульсировала в такт его дыханию. Она чувствовала, как все ее существо откликалось на него — не как на слугу, а как на мужчину, которому она, пусть и в форме приказа, позволила прикоснуться к самому сокровенному. Она отпустила контроль. Отдалась целиком — не как жертва, которую загнали в угол, но как хозяйка, подарившая свою власть тому, кто сумел заслужить ее доверие. Мортэм не шевелилась, не прерывала, не направляла. Теперь все было в его руках. И Клод, несмотря на вечную тьму внутри себя, держал это доверие с той же благоговейной решимостью, с какой смертный держал бы в ладонях сердце богини. Клод не отстранился сразу. Его лоб легко коснулся ее — их дыхания сплелись в одном пространстве, горячие и нетерпеливые. Его пальцы, все еще удерживавшие ее лицо, скользнули вниз, по линии шеи, к ключицам, туда, где кожа была особенно чувствительной. Он ощущал, как под его ладонями дрожит ее пульс — торопливый, как у охваченной жаждой жизни смертной. Он знал: сейчас каждое прикосновение, каждое движение — это часть ритуала, не только физического, но глубоко сущностного. Он не просто следовал приказу. Он становился тем, кого она выбрала. Рука Мортэм вцепилась в плечо, прижимая его к себе. Она смотрела на него снизу вверх, ее зрачки были расширены, в них плескалось нечто опасное — решимость, жгучая, как яд, и пронзительное одиночество. Она больше не говорила — только глазами велела: продолжай. Клод подчинился. Он медленно опустился, его губы скользнули по ее шее, туда, где тень от волос обрисовывала хрупкий изгиб. Он осыпал ее поцелуями — не жадными, но полными притяжения. Темная энергия витала вокруг него, плотная, густая, завораживающая. Его пальцы вновь нырнули под ткань сорочки, открывая ее тело по миллиметру. Мортэм не дрожала. Она принимала каждый его шаг с той же стойкостью, с какой принимала тяготы наследства, тьму рода и груз власти. Клод нарочно медлил. В этом действии не было поспешности, не было похоти без границ. Напротив, все происходило с поразительной сосредоточенностью. Он чувствовал, как ее дыхание учащается, как пальцы вновь запутываются в его волосах, как ее бедра невольно подаются вперед, навстречу, в безмолвной мольбе о продолжении, пусть оно и предполагало боль. — Вы просили, леди… — его голос хрипел, Клод почти не мог говорить. — …и я исполню. Он поднял взгляд, вновь посмотрел на нее, и в этом взгляде было все: и признание, и преданность, и почти нежность, в которой не признается ни демон, ни графиня. И когда его губы вновь встретились с ее кожей — ниже, осторожнее, ближе к сердцу, — Мортэм впервые не ощущала власти. Она ощущала выбор. И этот выбор был ею принят.

***

Мягкий свет утреннего солнца пробивался сквозь полуприкрытые шторы, расплываясь по шелковым простыням и отбрасывая на них золотистые блики. Комната была тиха, будто весь мир затаил дыхание в ожидании. Лишь ровное, приглушенное дыхание наполняло пространство. Мортэм открыла глаза. На мгновение она лежала, просто вглядываясь в тонкую линию света на потолке, и только потом медленно повернула голову. Клод все еще был рядом. Его глаза были открыты, внимательные, но спокойные, с таким привычным выражением — как у хищника. Только сейчас он был не в засаде, а с ней. На той же подушке. В той же тишине. — Доброе утро, — произнес он ровным голосом, медленно переводя взгляд на нее. — Что вы пожелаете на завтрак, моя леди? Мортэм долго смотрела на него, а затем, совершенно не по-утреннему, с лукавым блеском в глазах, обвила его за плечи и прижалась ближе. — Если ты сейчас встанешь с кровати, ты вновь станешь всего лишь дворецким, — проговорила она мягко, почти мурлыча. — А сейчас ты — мой мужчина. Клод замер. И хотя лицо его сохраняло спокойствие, тень эмоции промелькнула в его взгляде: смесь удивления, замешательства и чего-то еще… неизведанного. — Значит, сегодня мне повезло удостоиться особого титула, — сдержанно отозвался он. Мортэм засмеялась, но тихо и излишне довольным смехом. Эта ночь была для нее бунтом — утонченным, мрачным, но своим. Она пошла наперекор чужим ожиданиям, не по правилам, но с безупречной выдержкой. А теперь наслаждалась послевкусием победы. — Мне нравится мысль, что я смогла отстоять свое. Пусть и… таким способом, — пробормотала она, поднимая руку и проводя пальцами по черным прядям Клода. — Это было правильно. На мгновение она замолчала, словно взвешивая что-то в себе, а потом резко, с неожиданной для утренней неги страстью, прижалась к нему и впилась в его губы долгим, настойчивым поцелуем. Он не был торопливым или сдержанным — в нем было нечто игривое, но и властное. Поцелуй не женщины, ищущей утешения, а той, кто берет то, что считает своим. Клод ответил не сразу, но в его прикосновениях не было ни намека на отстраненность. Он прижал ее к себе, не разрывая поцелуя, и его рука легла ей на спину. Когда она отстранилась, дыхание у обоих стало чуть тяжелее. Мортэм с улыбкой уткнулась носом в его шею и, не открывая глаз, прошептала: — Останься еще немного. — Как прикажете, леди.