Неприкаянные

Нам о шипах смерти говорили и не говорили. Это можно охарактеризовать именно так. Только так. Это сейчас я все прекрасно понимаю, но когда мне впервые сказали об этом, дали подобную пищу для размышлений, я недоумевал, мне это казалось странным и неправильным. Собственно, о «говорили и не говорили» рассказал мне Гарри, мой приятель. Мы тогда сидели в пабе, пили за его нового стажера, а заодно и попутно еще какой-то праздник. Думаю, произошло это примерно с полгода после смерти тех двоих, не больше — слухи тогда еще были на самом своем пике, но уже едва заметно, но пошли на спад. — То есть как это? — спросил его тогда я. — Понимаешь, — затянулся он сигарой. Это была самая из мерзких для меня его привычек. Он любил курить толстые кубинские сигары. — вообще если брать в целом, смерть для нас, шинигами — это невысказанное табу. Вроде и не запрещают, но мы об этом не говорим, особо не распространяемся и не задаем лишних вопросов. Но, естественно, предупреждены мы должны были быть, поэтому нам об этом говорили, когда мы были еще студентами. Юными, с ветром в голове, очарованными после-жизнью и ее возможностями. И вряд ли в наших головах оставалось что-нибудь, что могло нас навлечь на серьезные думы, но чего опасаться — мы все равно знали. То есть знали ровно столько, чтобы не задавать вопросов, на которые ответы мы знать не должны были бы. Только чуть позже я понял, насколько Гарри был прав. Но это было потом, а еще до этого в моей голове было едва ли не пусто. И естественно, ничего толком о шипах смерти я и не знал. И посему подслушанный разговор толком-то мне ничего и не дал, но зародил странные сомнения в моей душе. Нэд еще задолго до этого разговора стал вести себя странно. Постоянно был какой-то нервный, дерганный, задерживался на заданиях, срывался на крик ни с того, ни с сего, даже подрался пару раз с кем-то. А сам разговор случился ранней весной. Было уже довольно-таки тепло, но лед все еще не треснул. Нэд был злым, невыспавшимся и кусал губы от нетерпения. Сомневаюсь, что он меня видел, иначе вряд ли бы стал от нетерпения притоптывать на одном месте, что-то нецензурное цедя сквозь зубы. Наконец, он оживился, заметив, как к нему приближается… я едва не вскрикнул от удивления и тем самым чуть не выдав себя… Эрик Слингби. — Зачем звал? – сухо сказал он, вместо приветствия. Мне еще тогда подумалось что все, драки не избежать, но наставник мой оставался странно спокоен. Лишь руку протянул, и над ладонью взвилось чистейшее пламя. Смерть Великая, у меня даже глаза заслезились – столь прекрасным был излучаемый им свет. Он даже жив казался, будто пел, что ли, не знаю. Во всяком случае, у меня внутри все отзывалось на это чудесное сияние. И Нэд тихо сказал: — Здесь всего тридцать шесть. Извини, больше никак. Только успей. Я вот не знал, что это было у Нэда на ладони, а вот мистер Слингби, очевидно, знал. Его лицо вытянулось от удивления, и он даже рот приоткрыл. — Нэд… Ты… — Не смей. – голос наставника звенел, как струна, натянутая сверх меры – будто вот-вот порвется. И тогда Слингби замолчал. Но пожал руку крепко так, с такой невыразимой благодарностью, что Нэд, кажется, чуть улыбнулся. И я отчетливо услышал, как треснул лед. А спустя три дня я встретился с Эриком случайно в курилке. Это сейчас я знаю, что уже тогда он был полон чистых душ, и они излучали ту странную ауру тепла и безнадежности вокруг мистера Слингби, но тогда я этого еще не знал, и он казался мне каким-то божественно-светлым. Было раннее утро, еще сумерки утренние, лишь далеко на востоке золотилась тоненькая полоса рассвета. Помню, что тогда погода переменилась, и подул ветер – я был без куртки, в легкой рубашке, и плечи мои замерзли. А в больнице было тепло и пахло медикаментами. Но я упрямо стоял в курилке и дрожащими руками пытался зажечь сигарету. Эрик стоял чуть поодаль, был непривычно хмур и даже не курил. Вообще, обычно когда Слингби был в плохом настроении, его, именно его, как прозвали в департаменте эту курилку, старались обходить стороной. Но я в тот миг не сумел удержаться. Я должен был знать. Эрик вертел в пальцах брошку. Приглядевшись, я разглядел, что это брошка Алана. Это теперь я буквально знаю каждый изгиб, каждый узор, каждую вмятину, а тогда я еще и ни разу толком не видел ее. Причем держал так бережно, будто боялся, что стоит ему чуть сильнее сжать или разжать пальцы – и она исчезнет. И вот теперь я его прекрасно понимаю. У каждого есть такая вещица, которая значит несравненно много, но глядеть на нее все равно слишком больно. И вроде и стараешься ее запрятать подальше, чтобы тяжелые воспоминания не накатывали, а все равно нет, да оказывается, что ты везде носишь ее с собой. И у меня есть такая – брошка-черепок, что когда-то носил Алан. Да-да, та самая, что в тот день Эрик держал в руках. Помню тогда, в день похорон, он был в галстуке, а на все мои расспросы куда же подевалась брошь, говорили, что пропала и предлагали пойти в левое крыло да на пятый этаж. Думаю, об этом стоит рассказать подробнее. Пятый этаж в левом крыле департамента слывет дурной славой. Вообще все левое крыло имеет такую нехорошую репутацию, но пятый этаж так особенно. Ходят слухи, что там даже шинигами пропадают, а не только какие-то вещи, хотя никаких весомых доказательств ни у кого нет. Но, тем не менее, даже старые шинигами стараются обходить это место стороной. А вот пятый этаж – это еще и место потерянных вещей. Легенду об этом мне рассказывал еще Нэд, но я тогда был молод и глуп, а потому в моей памяти ее не сохранилось. Зато точно знаю: потерял что-то? Иди, ищи в левом крыле. Только сам не пропади. Так вот, удивительно, но тогда поднявшись, я нашел ее в одном из пустующих кабинетов. Не знаю, та же самая она или нет, но, во всяком случае, очень похожа. И с того памятного дня она всегда со мной. Даже и сейчас спустя столько лет иногда иголка с брошки колет мне ладонь, когда я как-то по-особому неловко задеваю ее, навевая воспоминания. Собственно, мне всегда было интересно, как мистер Спирс разрешил Алану носить вместо галстука шнурок этот странный, хотя думаю, после Грелля мне вообще бы не стоило чему-то удивляться. Ну и еще то, почему именно такая брошка? С черепом? Но спросить ни о первом, ни о втором я никогда не решался. А теперь уже поздно. Зато теперь эта брошь всегда лежит у меня в кармашке и, как мне кажется, служит одним из самых приятных моих воспоминаний, хотя за ней и скрывается целый ворох неприятных. О ней даже Мэделин не знает. И особенно теперь, когда ни Алана, ни Нэда уже нет, вещица одна из самых для меня ценных. Но в тот день она была еще у Эрика, устало глядящего на темное небо. Мы с мистером Слингби были не то, что в плохих отношениях, скорее никаких, но в них всегда проскальзывала толика раздражения. Скорей всего из-за Нэда, с которым мистер Слингби был на ножах. Посему мы всегда старались обходить друг друга стороной. Конечно это было, не учитывая последних событий, но мне вроде как о них и знать-то было не положено, посему по идее я должен был сохранять прежнюю линию поведения. Но то утро было совсем другим. Золотился горизонт, мои плечи мерзли, и сигарета никак не хотела подкуриваться. — Я видел вас вчера с наставником. – я не боялся, что нас могли услышать по причинам, о которых уже говорил до этого. И не боялся Эрика. Почему? Я и сам не знаю: то ли отказал инстинкт самосохранения, то ли любопытство затмило разум. Или и то, и другое вместе взятые. Но значение это уже не имело – первый шаг был сделан. Назад пути больше не было. – Он вам что-то дал? Мистер Слингби долго смотрел на меня, пронзительно и испытующе, словно решал, что именно стоит мне сказать. И в итоге ограничился простым: — Да. — И что же? — Надежду. И я больше не посмел ничего спрашивать, будто слова мои – они лишат его этой самой надежды. Так казалось тогда мне. Эрик ушел, полный непонятной мне решимости, а я смотрел на его прямую спину, и мне казалось, что я слишком многое упустил. Но все равно безмолвно смотрел на его спину, и чужая неприкаянность так и звенела в воздухе. С того момента прошла, наверное, неделя. Даже может чуть больше – на два-три дня, но в нашем мире все это время шел дождь. И не противный мелкий, а настоящий ливень. Хотя Мэд говорит, что я все преувеличиваю, и что всего каких-то четыре дня, но я точно помню, что в понедельник, за несколько дней до печально известных событий, я умудрился наступить в лужу и забрызгать черный пиджак грязью. И, естественно, попался на глаза мистеру Спирсу и получил нагоняй. Но в тот последний день дождь все-таки прекратился, но небо все еще не разъяснилось, тяжелое и серое, оно устало ложилось на крыши домов. Рональд в тот день подошел ко мне сам. Он был бледным, уставшим, и, как мне показалось, чуть выпившим. Во всяком случае, его шатало из стороны в сторону. Правда, пьян он не был – это я узнал уже позже, но именно это пришло мне первым в голову, когда я увидел его, едва ли не держащегося за стенку. — Мэделин хочет начать все сначала. – тихо сказал он, но в его голосе чувствовалась дрожь. Мне подумалось, что он переживает из-за этого. Подумалось, что ему не хочется этого говорить, но он говорит. – Думаю, вам стоит попробовать. Она любит тебя. — Зачем? Захочет – сама подойдет. А у меня целая вечность… — Даже она имеет свой срок годности. И завтра для вас может и не быть. И именно в тот миг, заглянув ему в глаза, я понял, что Рон повзрослел. Повзрослел так, что мне до него еще расти и расти не одну сотню лет. Больше Нокс не сказал ни слова, лишь развернулся, и, все так же пошатываясь, пошел, наверное, в свой кабинет. Уже ближе к вечеру я узнал, что в тот день именно Нокс нашел тела мистера Слингби и Алана. И не знаю, что меня поразило больше: то, что они оба погибли, или то, что Рональд нашел в себе силы и пришел рассказать мне о такой малости, как наши отношения с Мэделин, которые собственное его почти не касались. Помню еще, что тогда дрожащими руками закрыл дверь в свой кабинет и, наверное, положил ключ мимо кармана, так как утром не обнаружил его на привычном месте, и чуть ли не бегом бросился к Мэделин. Хотя бы для того, чтобы узнать, что она жива, и что ни за что не исчезнет, пока я буду крепко, до боли и до хруста в ребрах сжимать ее в своих объятьях. И не позволить себе ее отпустить.