Неприкаянные

Наверное, будет неправильно, если я скажу, что никто не ждал этого дня. А вопрос «А долго ли Алану осталось жить?» каждый задавал себе если не вслух, то про себя. И хотя все упорно старались делать вид, что все, в общем-то, хорошо, но как неприкаянные маялись и с ужасом ждали, когда же это произойдет. Страшней всего, конечно, было за мистера Слингби, но велением судьбы все вышло так, что и бояться осталось не за кого. Лишь оплакивать. Мэделин и еще нескольким девушкам из отдела кадров поручили приготовления к похоронам. Мне же и еще нескольким парням пришлось отправиться в их кабинет и собрать все личные вещи. Надо сказать, долго никто из нас не мог решиться зайти внутрь – все смотрели друг на друга, кто же будет самым первым и самым смелым, ведь зайти туда, собрать вещи – значило бы, что все это правда, что Эрик с Аланом никогда уже не вернутся. Что всегда будет пусто за самым крайним столиком у левой стены в общей столовой, что курилка будет всегда пустовать, что больше никогда их удивительно сочетающиеся голоса не разнесутся в холле департамента. Первым все же решился какой-то парнишка – совсем еще молоденький, я даже имени-то его не знал. Он сильно нервничал – это было заметно по тому, что ключ в замок вставил он лишь с шестого раза… В кабинете было пусто и прохладно. Отчеты на одном из столов лежали в аккуратной стопочке, на другом – разбросаны как попало. Чайник был полон воды, в кружках оставался недопитый чай, а в воздухе все еще витал терпкий запах сигарет мистера Слингби. Казалось, хозяева только вышли ненадолго, и вот-вот вернутся. Алан поставит чайник, а Эрик сурово зыркнет на незваных гостей, и все будет по-старому. Иллюзия, конечно, что-то вроде фантомных болей, но тогда иначе мы не могли. Признаюсь, я так же, как остальные, ждал, что все случится именно так, что вот-вот распахнется дверь, и… Но время шло, ветер колыхал занавески, постепенно темнело, а в кабинете кроме нас так никого и не появилось. И хотелось нам того или нет, но нам нужно было приступать к тому, ради чего мы сюда, собственно, и пришли. Мне достался стол Алана. Надо сказать, работы там мне почти не было: все было сложено аккуратно, по алфавиту, в строгом порядке. В идеальном порядке. Я понимаю, за что мистер Спирс так любил отчеты Хамфриза – на них смотреть-то приятно, не то, что, к примеру, на мои. А вот во втором ящичке стола я нашел маленькую коробочку. Неприметную, из какого-то темного дерева, с маленьким серебристым замочком. И, воровато оглядевшись, я сунул ее себе за пазуху. Так до сих пор и не пойму – двигало ли мной тогда чистое любопытство, либо еще что-то, но я отчетливо знал – это не должен видеть никто. Даже я не должен. Но все же взял. Я унес ее с собой домой, и только убедившись, что я остался в полном одиночестве – даже шторы запахнул на всякий случай, я вооружившись ножом, совершенно кощунственно вскрыл коробочку. Внутри оказались их письма. Да не письма это были, так одно название. В том смысле, что не письма в их настоящем значении – так, короткие переписки, списки продуктов с милыми комментариями, какие-то непонятные кляксы с аккуратно обведенными черными кружками следами от пальцев, прочие милости, бережно хранимые веками и еще много-много всего. Я читал их и не замечал, как по щекам текут слезы. Горько-соленые слезы несправедливости. Почему именно они же? За что им такое? Я читал, улыбался и плакал – а письма все не кончались: сколько же их скопилось за столько-то лет! Сколько потерялось, а сколько лежит в укромном местечке в их уютной квартирке? Сколько? Тогда мне показалось, что такая любовь, буквально неземная, возвышенная, невинная и чистая – это дар Божий. Не каждому дано вкусить такого счастья. И только потом, прокручивая в мыслях все, что с ними случилось, все то, что они пережили, я начал понимать, что так боги не одаривают – так боги наказывают. И недоумевал – какой же такой грех нужно совершить, чтобы потом так расплачиваться? Я не знал. И знать бы не хотелось. Похороны состоялись на следующее утро. И, к моему удивлению, народу пришло даже больше, чем я думал. Да что там – пришел почти весь департамент, даже студенты-практиканты некоторые. И как же резко выделялись они двое, лежащие в белых цветах, такие спокойные и безмятежные. На кладбище было тихо-тихо, будто все боялись потревожить их теперь уже вечный сон. Ближе всех к их гробам стояли Ти Спирс, Сатклифф и Рональд. Не знаю, почему, но именно Грелль в черном костюме, с волосами собранными в хвост черной лентой окончательно убедил меня в том, что это происходит взаправду. С того дня он перестал отмечать свои дни рождения, которые в нашем отделе всегда гулял с размахом. О причине я узнал лишь полвека спустя – оказалось, что Алан был младше Грелля ровно на двести лет. И как-то у них даже в привычку вошло праздновать их вместе. Странно, что я не знал. Но это было потом. А тогда было неестественно тихо, и мне впервые показалось, что вот он – истинный мир не-живых. Правильный. Окна недавно перестроенного входа в департамент теперь были во всю стену, и, были полны отражениями нежно-лазурного с примесями серых облаков неба. Накрапывал мелкий слепой дождь, Сатклифф тихо плакал на груди у Спирса, говоря, что мол, у Уильяма пиджак мокрый потому, что вообще-то идет дождь, а не потому, что он, Грелль, плачет, но Ти Спирс, собственно, ни слова ему не говорил, лишь крепко обнимал за плечи. Рональд стоял у самых гробов, закусив губу, сняв очки и закрыв глаза. С нещадно обрываемых им цветков роз лепестки белым дождем падали на тела его умерших друзей. Да что друзей – семьи, наверное. А они лежали там такие спокойные, безмятежные, обретшие, наконец-то, покой. Вернее, я надеялся, что они его обрели. Солнце вплеталось в темные волосы, и мне казалось, что они вот-вот возьмут друг друга за руки. Таким мне и запомнился этот день. А через два месяца меня перевели в другой отдел.