Lyceum

В магазине было немноголюдно: пара вымотавшихся студентов, пожилая женщина, что уже полчаса рассматривала яблоки и выбирала себе покрасивее, и уборщица, уныло протирающая пол у выхода. "Пятёрочка" устала. Устали кассирши, устали апельсины на полках, устала мыльная вода в ведре, устал Юра. Он ещё даже не заходил домой — то есть в общежитие, чтоб поставить вещи. «Домой». Называть общагу домом было больно, но с этим пришлось смириться. Тяжёлый рюкзак с вещами оттягивал плечи. Сразу по пути с лицея он заскочил продуктовый — тот закрывался через полчаса, а перспектива лечь спать голодным Хованского не устраивала. В корзину одна за другой падали коробки Доширака, одна большая упаковка чипсов и банка дешёвого пива. — Мне жалко твой желудок. И печень тоже. — А тебя ебёт? — Юра резко обернулся в сторону независимого эксперта и собирался уже прописать ему по морде. Уже был поздний вечер, и сил игнорировать всяких мудаков не осталось. — Ой, не узнал тебя. Из сотен людей, что живут с ним в одном общежитии, в магазине он встретил именно Ларина. Снова такой же невозмутимый и собранный, в чёрном пальто и большим спортивным портфелем за спиной. В корзинке банка сметаны, пакет замороженных брокколи, упаковка риса и пельменей с картошкой и грибами. — Думаю, если бы ты имел привычку здороваться, такого не было. Особенно когда с тобой здороваются первым, — признаться, ситуация сегодня в столовой Юре не очень нравилась. Какие-то сплетни о его соседе по общаге, и то, что этот сосед то ли постеснялся, то ли был слишком горд, чтобы с ним поздороваться. Обиднее всего было то, что он не знал причину. —Ты про что? — Дима вздёрнул брови, будто не понимал, о чём речь. Но он всё понимал. — Наверное, я куда-то спешил, раз не заметил тебя, прости. — Не думаю, что сейчас это так важно. Я просто хотел отблагодарить тебя за завтрак. Предлагаю сейчас посидеть, угощу тебя пивом… — Юра растягивал слова и заискивающе смотрел прямо в глаза. — Я не пью, — Ларин обнажил зубы в какой-то, как показалось Ховану, надменной усмешке. — Совсем? — Совсем. Представь себе, ещё и не курю и мясо не ем. Отвратное чувство. — Ну, тогда понятно, хули ты такой тощий-то. Юра привык скрывать за насмешками свои комплексы. Он насмехался над некурящими, оправдывая свою зависимость. Над влюблёнными — потому что был одинок. Злился на компании, громко шумящие на улице, потому что ему никогда не было весело с друзьями. Он даже не знал, можно ли было их называть друзьями. — У меня, по крайней мере, с желудком всё в порядке. Ты серьёзно собираешься это брать? — Дима указал на корзинку с продуктами. — Так ты не выживешь, серьёзно. Если ты хочешь наесться, а не сдохнуть через пару месяцев от язвы, лучше выложи всё это. Возьми пельмени, макароны, колбасы какой, — тонкими пальцами он провёл по ценникам и взял с полки не самый дорогой вариант, —Вот эти макароны я всегда беру сам. Недорогие и в то же время не самые ужасные на вкус, — по-хозяйски Ларин вытащил из корзинки коробки с Дошираком и вернул их на место. Юра даже не возмущался, может, потому что не было сил. Он покорно выложил чипсы и вместо них взял пакет пельменей. С мясом, естественно. Снова странные неприятные чувства. Забота, да, приятно. Но Юре было стыдно. За себя, за свои привычки, за то, как он себя запустил. Пока Юра расплачивался на кассе, Дима ждал его у выхода. Домой они шли вместе. Небо было цвета сливового варенья, тягучее и без единой звёздочки, а под ногами сырой асфальт. Мрачно. Вдалеке тускло светятся окна общежития. Ни слова, ни звука, лишь свист ветра и шелест листьев. Тишина. Если бы не хриплое истошное «Мяу». Редкие кусты зашевелились, и из пожухлой листвы выползло нечто. Худое измождённое тельце, сбитая чёрная шерсть, коротенький хвостик, которым это «нечто» яростно махало, пока пыталось выбраться из пластиковой банки. Какой-то мудланище выбросил на землю старую банку из-под сметаны, а наивный котёнок попался в смертельную ловушку. Он задыхался, надрываясь, орал, пятился и пытался стряхнуть с головы орудие своего убийства. Юра присел на корточки и взял в руки извивающееся существо. Тонкие коготочки впились в кожу на ладонях. Несчастное животное билось в истерике и хваталось за Хованского как обиженный ребёнок за юбку матери. Банка прочно застряла и не поддавалась, как сильно Хован не пытался стянуть её с маленькой головки котёнка. Дима же лишь брезгливо наблюдал за всем в стороне. — У тебя нет никаких ножниц с собой? —Ты ему голову отрезать собрался? Есть в пенале, вроде. — Ларин пустил неудачную шуточку и, замявшись, стал копаться в портфеле. С собой у него оказались какие-то маленькие маникюрные ножницы. Юра не смог сдержать усмешки, когда Дима передал их ему в руки. — Ты что, на учёбе маникюр наводишь? — Быть можно дельным человеком, заботясь о красе ногтей, — ну, а Ларин не был бы Лариным, если бы не процитировал «Евгения Онегина». Пластик неприятно заскрипел под лезвием ножниц. Из разреза выглянули зелёные испуганные глаза, маленькие ушки, плотно прижатые к голове. Банка улетела точно в мусорку — чтобы больше никакое невинное животное не пострадало. Котёнок покорно сидел на руках и смотрел на своего кудрявого спасителя. Юра прижал его к груди, провёл рукой по влажной шерсти. — Ты же не собираешься тащить его в общагу? — И что, если да? — Он блохастый какой ещё или лишайный, а ты его в свою комнату тащишь. Ты целыми днями на учёбе, кто будет за котом твоим присматривать? Ты сейчас не в том положении, чтобы подбирать с улицы всякое зверьё. Юра сам чувствовал себя этим самым бездомным котом. Толстым, ленивым котом, что прежние хозяева выкинули за шкирку на улицу. И сейчас его подобрал Ларин. И сейчас его будто тыкали мордой в лоток, показывали, что нельзя гадить где попало, точить когти о мебель и сдирать со стен обои. Самое удручающее — он не мог не подчиняться. Ларин давил на его комплексы, заставлял его ненавидеть себя всё больше и больше. Вспоминать каждый раз о своей ничтожности. Юра опустил котёнка на землю и тоскливо проводил его взглядом. В темноте мелькнул коротенький чёрный хвостик, и силуэт исчез где-то далеко, куда уже не доставал жёлтый свет фонарей. На душе паршиво. Одиноко, хоть в комнате на соседней кровати сидит Руслан и рассказывает очередную историю про одноклассницу, залетевшую в четырнадцать. Под задницей снова жёсткая кровать и тонкий матрас. Комната вся жёлтая, будто в горчице, из-за тусклой лампочки без плафона под потолком. Цвет грязной соломы, пустыни. Цвет тоски и расставания. Юра выходит в коридор, садится прямо на стоптанный линолеум, набирает номер. На том конце сонный женский голос. — Юра, это ты? — нотки волнения. — Что-то случилось? — Да нет, просто скучаю. По тебе, по дому. Захотел услышать твой голос. Хован буквально услышал улыбку по ту сторону телефона. Дома он скупился на тёплые слова самому своему родному человеку. А сейчас, в тысячах километров от бабушки, понял, что зря. И ради её улыбки он сможет вытерпеть эту невыносимую тоску. Он вырвался в свет, в северную столицу. Перед ним миллионы возможностей, и он не вернётся домой, поджав хвост, испугавшись каких-то ссулей на полу в туалете или тараканов в холодильнике. В него верят, и Юра докажет, что не зря. Докажет, что не как они. Что он не слабый.