Пять первых раз для Дженни и Вастры

      На самом деле их несколько, в зависимости от того, какой считать первым.       Их самый-самый первый поцелуй случается, когда Вастра приходит в себя после особенно тяжёлого недуга. Дженни (страдая от нехватки сна и не слишком трезвая, потому что прикладывалась к виски, чтобы согреться) так радуется, что целует Вастру в висок и/или один из её гребней, совершенно позабыв, что этот жест несёт гораздо более глубокий эротический подтекст. Вастра со смехом отодвигается от пьяной и смущённой Дженни.       Ещё один поцелуй происходит, когда Дженни по воле случая получает весточку от брата — Уильяма, который оказывается жив и служит где-то на флоте. Впервые за несколько лет Дженни плачет. Вастра, не зная успокоить её или не трогать, целует горничную в макушку. Дженни, смеясь сквозь слёзы, крепко обнимает хозяйку.       Конечно, есть разница между этими неверными, неловкими моментами близости и обдуманным, сводящим живот, прикосновением губ к губам, со всеми вытекающими из этого последствиями.       К лету второго года в услужении у мадам Вастры Дженни уже не впервые задумывается об этом. Она понимает, что её непостижимым образом тянет к силурианке. Хоть та и грубовата, бесчувственна, всё ещё время от времени называет Дженни приматом и на порядок зеленее, чешуистее и женственнее чем все, кто раньше нравился Дженни. Она прекрасно понимает, что не должна испытывать подобных чувств к женщине, но нет на свете человека интереснее её хозяйки и, кроме того, Дженни вдруг замечает какие у Вастры голубые глаза. Они такие большие, голубые и… чарующие. Совсем не подходят к остальному телу Вастры, слишком человеческие и более выразительные, чем всё её лицо. Отчего-то Дженни кажется, что у Вастры они должны быть тёмными — ведь у всех книжных монстров тёмные глаза. И эти — большие, нежные и голубые, совсем не подходят силурианке. Они пленяют красотой и становятся тем, из-за чего Дженни впервые задумывается, как сильно ей бы хотелось поцеловать Вастру.       А ещё Дженни вдруг начинает привлекать плосковатый нос Вастры. Во время спаррингов она легонько ударяет по нему кончиком лезвия тренировочного меча (хозяйка терпит это с относительным спокойствием).       Вастра и сама начинает подозревать в Дженни желание поцеловать её и ей хочется поощрить это желание, но сейчас она беспомощна в общении с горничной. Это просто неслыханно: Вастре тысяча три года, она учёный, воин и высокоуважаемый лондонский детектив. Ей не подобает терять дар речи и нервничать всякий раз как волосатый примат из Финчли распевает песни, принимая ванну.       Но Вастре нравятся своевольные волосы Дженни, которые та может брать в рот, заплетать или завязывать узлом в зависимости от настроения. А ещё ей нравятся маленькие бледные веснушки Дженни и её озорная улыбка, и ямочки на щеках (за эти ямочки Вастра готова отдать всё пространство и время мира). Всего этого силурианцы лишены, да и таланта к пению у них не наблюдается, скорее, к монотонному зачитыванию боевых мантр, что, впрочем, интригует ещё сильнее.       Три месяца длится это мучительное (хоть и глупейшее) состояние. Обе всё прекрасно понимают, но словно парализованы и ни одна не может сказать об этом другой. Те, кто находятся в окружении Дженни и Вастры замечают, что они вдруг без причины перестали пререкаться. Обе вежливы и очень осторожны в общении друг с другом. Что совсем уж поразительно.       Поэтому, когда их первый настоящий осознанный поцелуй, наконец, происходит после всего этого нарастания напряжения, он оказывается настоящим разочарованием.       В ночь перед летним солнцестоянием (незадолго до дня рождения Дженни), сидя в карете, Дженни собирается с духом и накрывает губы Вастры своими губами. Получается некрасиво и неловко, мешают нос и губы, и Дженни всю трясёт. До того как Вастра успевает хоть как-то отреагировать, Дженни выпрыгивает из экипажа и бросается за банковскими грабителями, которых они как раз преследовали.       Вастра полагает, что это очень необычный поступок для Дженни. Сама она так перевозбуждена, что ей приходится сделать глубокий вдох, и лишь затем последовать за своей служанкой (и банковскими грабителями).       Спустя несколько часов, уже на рассвете, после того как Вастра съела двоих грабителей, одного сбросила в Темзу и вручила оставшихся слугам закона, она прибывает домой. Дженни избегает встречаться с ней взглядом и тут же исчезает в своих покоях. Вастра решает, что сперва надо бы отмыть кровь с чешуи и почистить зубы, а потом уже заводить беседу. Поэтому встречаются они только на следующее утро после завтрака, в гостиной, где Дженни делает вид, что протирает каминную полку.       Здесь следует неловкая пауза.       — Что ж, — начинает Дженни.       — Ну… — произносит Вастра.       Затем возникает ещё одна пауза.       Наконец, Вастра решает, что всё это просто нелепо. Она преодолевает разделяющее их пространство, сгребает Дженни в охапку и целует в наиболее эффективной, по мнению многих женских романов, манере (к своему стыду Вастра пристрастилась к любовным романам. Дженни, которая постоянно читает эти дешёвые книжонки, начинает их одалживать Вастре и каким-то образом у той их становится даже больше, чем у самой Дженни. Хотя она хранит их под кроватью, потому что если Дженни об этом узнает, поминать будет до конца жизни).       Этот поцелуй выходит заметно лучше первого. Дженни издаёт горловой звук, словно удивлённый ребёнок и обхватывает Вастру за плечи, а Вастра думает, до чего же это приятно, обнимает в ответ и наслаждается тем, какие у Дженни тёплые и мягкие губы. Тонкие бледные пальцы нащупывают на затылке у Вастры гребни поменьше, и прикосновение к ним… вдохновляет, если не сказать больше.       Они немного отодвигаются друг от друга.       — О, — шепчет Дженни. У неё странное ощущение на языке — она коснулась им губ Вастры и они оказались совсем не похожими на человеческие.       — Ну… — тихо отвечает Вастра.       Коротко и робко улыбнувшись, Дженни вдруг с внезапным обожанием обнимает Вастру.       — Сколько же вы ждали, чтобы сделать это, старая вы глупая ящерица?       — Дженни, если мне не позволено называть тебя приматом, тебе уж точно нельзя звать меня ящерицей.       — Вы постоянно меня так называете! Вчера вот назвали!       — Не называла!       — Называли.       Это успокаивает — снова иметь возможность общаться как раньше, хоть и на новой для них территории.       — Ты не против, если я буду целовать тебя чаще? — спустя мгновение решается Вастра, — она говорит это всё больше волосам Дженни, прижавшись щекой к макушке своей горничной.       — О, да, — тепло соглашается Дженни, — это было бы просто замечательно.       — Хорошо, — говорит Вастра.       — Прекрасно, — кивает Дженни.       Поразительно как мало при этом меняется. С другой стороны, а с чего бы вдруг? Ведь они уже долгое время жили как семейная пара, понимает вдруг Дженни. В их ежедневной рутине не меняется ничего, разве что, если раньше по вечерам они сидели в библиотеке перед камином, теперь они там обнимаются.       Вастра дремлет с тёплым и сонным человеком у себя на коленях, а Дженни тихонько что-то мурлыкает под нос, водя пальцами по воротнику Вастры и целуя гладкие и чистые чешуйки на шее, пока их обеих обступает ночь. Они много целуются по вечерам — это гораздо приятнее, чем помнилось Вастре. Правда если учесть, что последний раз она целовалась (по крайней мере) несколько сотен лет назад, возможно в этом нет ничего удивительного.       Но Вастра твёрдо уверена, что без Дженни, которая хихикает, мило дурачится, забавляется с волосами, кладёт голову ей на колени и ласкает длинными бледными пальцами руки и шею, целоваться было бы не так приятно.       — Я люблю вас, мэм, — произносит Дженни, лежа головой на сгибе локтя Вастры, через несколько месяцев.       День выдался тяжёлый (убийство и ряд похищений; преступник, благодаря их стараниям уже за решёткой) и они отправились отдохнуть в уютное спокойствие библиотеки. Вастра изучает новое поступление от мистера Диккенса, а Дженни постепенно засыпает.       — Тебе пора перестать меня так называть, — говорит ей Вастра, убирая с тёмных глаз прядь волос, когда горничная зевает. — Едва ли я всё ещё просто твоя хозяйка.       — Но в некотором роде вы остаётесь моей госпожой, — Дженни улыбается себе, рассеянно почёсывая руку. — Кроме того, это просто… — новый зевок, — просто для вида. Только представьте реакцию ребят из Скотленд-Ярда, если бы они о нас узнали…       — Ну я даже не знаю, — размышляет Вастра, — мне кажется, они приняли уже достаточно фактов обо мне с весьма стоическим спокойствием.       — Верно, — признаёт Дженни, зевает и, пошевелившись, зарывается лицом в грудь Вастры. Вастра продолжает гладить её по волосам.       — Дорогая, тебе разве ещё не пора в кровать? Ты уже почти спишь.       — Неа, — Дженни отмахивается, — я в порядке.       — Учти, что я не стану снова относить тебя наверх по лестнице.       — Вредина.       — Глупый примат.       — Упрямая ящерица, — Дженни поднимает на Вастру глаза и касается её носа кончиком пальца.       Ей очень хочется попросить Вастру остаться — они ещё ни разу не делили постель, по крайней мере, не в этом смысле. Конечно, некоторые исследования ими уже проводились, но ничего значительного. Время — их главная проблема. Они живут по такому безумному распорядку, что за последние шесть недель не выдалось ни единого вечера, когда бы Дженни едва не засыпала на руках у Вастры, слишком измотанная, чтобы пошевелиться, что уж говорить о занятиях любовью. И если бы в свой первый раз вместе они заснули ещё до кульминации, это стало бы даже большим разочарованием, чем их первый поцелуй.       Нет, Дженни считала, что их первый раз должен стать особенным. Под особенным она понимала ситуацию, в которой им бы хватило сил не только на полчаса до сна.