История Ауриги

      Какая-то сила больно бьёт в грудь, сбивая дыхание. Илона точно помнит, что руки противник не поднимал. Не успев встать, приходится делать кувырок в сторону; коротко прогудев рассечённым воздухом, клинок врезается в вытоптанную траву. Спутники существа спокойно стоят в стороне: что ж, по крайней мере дуэльный кодекс у них уважают.       — Я ЭКСИД ИЗБРАННЫЙ.       — Даже рифму лень придумывать! — со злой улыбкой отвечает Илона.       Дуэльный кодекс, разработанный её зятем Виктором Зелевасом, ограничивает во многом, но обманывать соперника не запрещает. Заорав во всё горло, она бросается к существу, потрясая топором над головой. Эксид покупается, резким механическим движением выбрасывая меч вперёд для мощного укола. Недооценив его скорость, Илона царапает лоб, но успевает исполнить свой план: упасть на колени, прогнуться назад и по инерции проехать между ног существа. Между ног бы как раз и ударить, но кто знает, что у него там. Илона резко разворачивается, чтобы подрубить левое колено. Уже давно она успела заметить затянутые красным шёлком сочленения брони. Непохоже на стёгу, но если это не стёга, то что же под ней? Ответ находится быстро: вместо крови из раны выстреливает пучок тонких металлических струн и бьёт её по лицу.       Рефлекторно зажмурившись, она отскакивает назад, и не ошибается: едва открыв слезящиеся от боли глаза, Илона видит, как существо резко развернуло свой торс на сто восемьдесят градусов, выставив меч вперёд. Ужасный взмах проносится у самой переносицы; чуть ниже — и пришлось бы ходить с располовиненным носом.       Увидев свою неудачу, Эксид резко останавливает движение. Лишь небольшой поворот туловища и жалобное потрескивание сломанного механизма показывают, что у него подрублено колено. Нужна огромная сила, чтобы так резко остановить такую тяжесть, как у него в руках. Щит Илона потеряла давно, ещё во время той битвы с жуками, но здесь он бы её не спас.       Рукавом утерев кровь с лица, Илона пытается сделать ещё выпад, но снова вынуждена отскочить: Эксид быстро вернул меч в исходное положение и готов колоть. Так они ходят по кругу: Илона, делая судорожные от возбуждения безрезультатные выпады, Эксид — ритмично подволакивая ногу и останавливая противника экономными уколами.       Подбить меч обухом? Но Эксид слишком силён, и может развить огромную скорость удара почти без замаха, это она уже успела понять. Плюс существо владеет по крайней мере азами магии, и на что он способен в этом плане ещё только предстоит выяснить. Атаковать в её положении бесполезно. Есть один испытанный метод, но Илона не знает, сработает ли он с этим существом.       — Эксид-хуексид, избранный-хуизбранный. — презрев боль в порезанных щеках, она цепляет на лицо широкую издевательскую улыбку. — Да еби ты ежа косматого против шерсти волосатого, хуев ты козолуп, пиздин свинарь, жопска злодиюка, ебана гадюка, тать препоганый, хуем обуянный…       Поэтическая импровизация никогда не была её сильной стороной, так что этот стишок она просто выучила. Выйдя из боевой стойки, — ради хорошей провокации надо чем-то жертвовать — она расслабленно ходит перед ним, рукой с ещё зажатым топором загибая пальцы второй.       — …говном пханый, царь короьвего подхвостья, ячьей залупы вседержец…       За долю секунды воздух неуловимо меняется. Неподготовленному человеку остаётся только гадать, но тот, кто долго работал с Пылью, поймёт, что это ощущение предшествует свершению магии. В бою с обычными людьми магией Илона никогда не пользовалась, а боёв с магами в её жизни считай что и не было. Аль-Изандер научил её многому, но привычку использовать магию в бою так и не привил. Она только успевает поднять руку, усилием воли образовав почти прозрачный щит золотого света. Он смягчает ударную волну, когда Эксид выбрасывает руку вперёд, простым и грубым телекинезом отправляя женщину в ближайшую соломенную крышу.       Оказавшись на полу полуподвальной избы, Илона приказывает себе ещё немного полежать и поразмыслить. Боль от расцарапанного лица и ушибленной спины гонит вперёд, но такого соперника надо побеждать с умом. Тем более со своей ногой он дойдёт до избы ещё не скоро.       Судя по всему перед ней какой-то невероятно сложный голем — настолько сложный, что развил самосознание. Голем высшего порядка, вроде Оп-Бота. Последний упоминал особое слово для таких големов — «робот». Но только если Оп-Бот с самого момента своего обнаружения оставался верным слугой семьи Золя, то Эксид более автономен и гораздо хуже воспитан. И владеет магией, чего по мнению Оп-Бота роботу никогда не достичь.       Всё-таки хозяин у него должен быть — не может быть такого, чтобы голем был без хозяина. Но если Эксид так силён, то разбираться ещё и с его хозяином желания вообще нет. А что, кстати, его слуги? И их лошади? Тоже големы? И как они поработили людей? Это человек должен управлять големом, а не наоборот!       Ладно, это всё потом. Добраться до головы — вот, что важно. Эксид не чувствует боли, лучше переносит травмы — остаётся только голова, до которой ещё надо добраться. Встав и выглянув в окно справа, Илона видит бесхозную телегу. У неё рождается план.       Выдохнув, она открывает дверь пинком, выходит, выплёвывая сено:       — …пиздоутопленник хуев, свинопас подпиздий, ведьмина пиздопрорва, жопища ебана…       Эксид движется к ней. Медленно, подволакивая ногу, но неумолимо. Да, впечатление жуткое, но встречались вещи и пострашнее. Всё той же расслабленной походкой Илона направляется к телеге.       Выйдя на дистанцию удара, Эксид заносит руку: меч он решил больше не использовать. Снова эта едва слышная вибрация в воздухе. Илона бросается к телеге, невидимое копьё за её спиной вышибает стену избы вместе с дверью. Запрыгнув на телегу, женщина снова прыгает. Рассчитать прыжок можно было и лучше, кроме того — не было гарантии, что Эксид не возьмётся за меч снова. Но Илоне везёт: как и планировала, она приземляется существу на закорки. Тут же обхватив шею ногами, она принимается яростно долбить топором по бронированной макушке. Броня крепка, первые удары не приносят ничего, но вскоре шлем трескается. Это точно не металл, иначе бы он гнулся. Из прорубов всё же начинает сочиться кровь, ошмётки мозга и черепа. Значит, это не голем, но и не человек, а что-то посередине, но сейчас Илона об этом не думает. Существо мечется, крутится, но Илона схватилась крепко. В конце-концов ему приходит в голову упасть на спину. Почувствовав его намерение, женщина упирается в раздолбанную голову, перепрыгивает и в конце падения оказывается на Эксиде, а не под ним. Прижимает плечи коленями. Теперь размахиваться можно сильнее, из-за головы, и она продолжает рубить в белую маску.       Возможно, она несколько увлеклась. Илона останавливается только когда понимает, что рубит уже мёртвое тело (хотя было ли оно живо — отдельный вопрос). Тяжело опустив топор в последний раз, она поднимает голову. Тяжёлое дыхание, из неглубоких ран натекло ещё крови, волосы прилипли к лицу. Такой бы рожей, да людей пугать…       Крестьяне как стояли, так и стоят. Значит, заколдовал их не Эксид: все заклинания, за редким исключением, разрушаются со смертью мага. Двое его спутников тоже остались на месте, и оставались наверное всё это время. Илоне больно и муторно, но чувствует она себя замечательно: молодой, наглой, мелкой язвой, какой она была когда-то очень давно.       — А хотите… — начинает она, вставая и убирая топор за пояс, — я сейчас демонтирую вас — берётся за двуручник с себя ростом и пытается взять его поудобнее, — оружием вашего же хозяина? А?       Не говоря ни слова, двое странных големов (големов ли?) разворачиваются, садятся на лошадей и уезжают. Ликование Илоны сменяется беспокойством, и главный его предмет — сила, стоящая за этими существами.       — Так, ладно. — она тяжело роняет меч. — Теперь разберёмся с вами.       Чисто по логике вещей то, что затронуло всю деревню, должно находиться в её центре. Можно, конечно, просто найти тихий уголок и сделать всё, как учил аль-Изандер: сесть, сосредоточиться, войти в медитативный транс и позволить Пыли, лежащей в этом месте, показать возможные взаимосвязи событий, мест, людей и предметов. Но иногда проще вести расследование нормальными человеческими методами, тем более что небольшая деревянная ратуша с двускатной крышей и башенкой колокольни видна буквально в двух шагах.       Уже не обращая внимания на оболваненных селян, Илона направляется к ратуше. Селяне, похоже, тоже перестали обращать на неё внимание и со странной синхронностью вернулись к своим делам. Женщина понимает, что убила кого-то важного, и без внимания это не оставят, так что нужно поторопиться, ведь надо ещё замести следы и скрыться.       У самых дверей она замедляется. Достаёт топор, аккуратно приоткрывает створку. Резко заходит, быстро оглядывает помещение, держа оружие наготове. Никого. Убрав топор, она начинает смотреть внимательнее.       Продолговатый зал со скамьями; предзимнее солнце тускло освещает его сквозь высокие стрельчатые окна. В дальнем конце помещения, где обычно располагается трибуна, вместо неё на возвышении стоит огромный, где-то с двух яков размером, то-ли ящик, то ли стол, то-ли алтарь. Потухшие свечи по углам и искусная каменная резьба говорят в пользу последней версии. Отсюда не разглядеть всё, но похоже, он целиком из камня, с металлическими и каменными орнаментами. Узор ей не знаком, никакого определённого мотива орнамент не имеет. Но по центру, на стороне, обращённой к зрителям, прикреплена немного увеличенная уже хорошо знакомая белая маска.       Подавив желание просто раздолбать маску (слишком очевидно, тонкие магические технологии так не работают), Илона медленно приближается к алтарю. Сапоги с оковкой звучно стучат по полу; невысокое деревянное строение рождает такое эхо, как будто она идёт по просторному каменному залу. Кем бы ни были эти существа и стоящий за ними колдун, один верный признак их ворожбы уже найден — она ломает законы акустики, причём не абы как, а в сторону зловещего пафоса.       Эффект нарастает, это заставляет Илону замедляться. Последний шаг — она уже в метре от алтаря — отдаётся таким неестественно гулким эхом, что она останавливается. Многократное эхо не утихает, продолжает гудеть, словно раскалённый горн с лопастным поддувом, заполняет пространство, становится всё громче, чего эхо уж точно не должно делать. Засмотревшись на алтарь, Илона запоздало замечает, что вокруг стемнело. Это не просто ночь: всё пространство накрыла непроглядная чернильная тьма, и только на неё строго сверху падает луч холодного белого света.       Это ловушка.       — Блядь. — констатирует женщина и опрометью бросается туда, где, как она помнит, находится выход.       Гул превращается в осязаемую силу. Резко увеличив громкость, он вдавливает её в пол, Илона падает на колени. В ушах стреляет, по щекам стекают первые капли крови; с такой травмой она должна бы уже оглохнуть, но продолжает слышать гул.       Перчатки покрываются чешуйчатым потом, пол становится жидким, щели в досках пульсируют, словно ряды голодных зубастых ртов, если глядеть с огромной высоты; тело ссыхается, становится отвратительно слабым, кожа медленно превращается в пепел; одежда предательски впивается в тело, начинает душить и сдавливать конечности, во рту пересыхает.       — Это… иллюзия… — хрипит она не своим голосом, обращаясь к себе самой. Это действительно иллюзия, в Академии рассказывают о таких вещах. Медленной бескостной рукой, которая сопротивляется каждому движению, она достаёт из голенища нож и пытается выцарапать на полу руну Науд. Но даже первая черта не доведена до конца, когда сознание гаснет.       А потом она просыпается в продуваемой всеми ветрами ноябрьской Москве, запихивает в себя пластиковый завтрак, запихивает себя в вагон метро и едет перекладывать бумажки, носить кофе и иногда получать шлепки пониже спины с девяти до шести. Она делает это каждый день, дни складываются в недели, а недели в месяцы, но на календаре почему-то всегда один и тот же ноябрь. Потом нелюбимый мужчина, ненавистные спиногрызы, депрессия, климакс, пенсия, смерть.       А потом она просыпается в гигантских трущобах неизвестной планеты Хот, и гальнеров вечно не хватает, и щупальца у неё какие-то недоразвитые, и живёт она, как отработанная биомасса в проруби, и погибает ещё совсем юной, очень глупо и противно. А перед смертью видит, как и все, свет в конце тоннеля, только свет не белый, а голубой, а тоннель больше похож на продолговатую тёмную залу.       Потом её задирает оголодавший в зимнем лесу йотус; потом она заживо гниёт в подводной тюрьме, куда попала за кражу еды, и иногда в дальнем углу камеры ей чудится голубой костёр; потом она рождается у родителей-алкоголиков, и в тринадцать лет шагает с крыши — подлетая к асфальту она видит столп голубого огня, отдалённо напоминающий человека; потом тонет в реке, становится жертвой маньяка, получает камнем по голове, загибается от болотной лихорадки во Вьетнаме, испаряется во вспышке сверхновой — последнее хотя бы красиво.       Тысячи паршивых жизней, и тысячи ещё более паршивых смертей; но всё чаще по ночам ей снятся то какой-то странный город в горах, то приятно холодный топор на поясе, то что-то, что она непременно должна процарапать на деревянном полу; и всё чаще и всё ближе она видит человеческую фигуру, объятую голубым пламенем.       Что-то горячее хватает её за руку. Просто горячее, не обжигающее.       Тело вспоминает, что в нём таки-есть кости. Потом вспоминает, что есть ещё и мышцы. О звёзды, как же, оказывается, приятно их чувствовать!       У температуры не может быть характера, но у этого жара он есть: добрый, сильный, крепкий, словно жар от кузнечного горна, который папа-Виктор всегда раздувал по утрам…       Мышцы не только есть, они ещё и работают! Твёрдая горячая рука тянет её вверх, помогает встать.       …а она так любила смотреть за этим, это словно восходило солнце, на которое нечасто можно было взглянуть, потому что тогда ещё запрещали выходить на поверхность, и она поклялась это исправить, и папа-Сигурд сокрушённо качал головой, а мама просто делала вид, что качает, а на самом деле радовалась…       Пепел превращается в кожу, одежда перестаёт душить.       …и она сделала, как хотела, и заставила Хранителей выйти из-под земли, и стала править ими.       — ЗВЁЗДЫ ЖДУТ, ПЕРВАЯ ИЗ РОДА. ВСТАВАЙ.       Незнакомый женский голос. Лёгкий акцент — настолько лёгкий, что и не определишь. Илона — ого, у неё ещё и имя есть?! Твою мать, ну конечно же есть! — поднимает голову и видит полупрозрачную женскую фигуру, не просто объятую голубым огнём, а состоящую из неё.       Вместо белого холодного луча тьму вокруг разгоняет голубое сияние. Илона понимает, как жалко выглядела ещё несколько секунд (часов? жизней? вечностей?) назад, и тут же выпрямляет спину, чтобы не терять лица.       — Учитель? Это вы?       — НЕТ. НО БЛИЗКО.       — Что ты такое?!       — ПРОСТИ, ЭТОГО Я СКАЗАТЬ НЕ МОГУ. МОГУ ТОЛЬКО СКАЗАТЬ, ЧТО В КОНЦЕ-КОНЦОВ ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО И БУДЕТ СТАНОВИТЬСЯ ВСЁ ЛУЧШЕ И ЛУЧШЕ, А ХУЖЕ, ЧЕМ СЕЙЧАС, НЕ СТАНЕТ УЖЕ НИКОГДА.       Существо исчезает вместе с гудящим эхом и чернильной тьмой. Вместо них появляется потолок. Крича на вдохе, потому что хочется одновременно и кричать, и воздуха, Илона резко поднимается. Тут же чуть не падает снова из-за ужасной головной боли. Из носа идёт кровь, а вот уши, как ни странно, в порядке. Никогда Илона не думала, что можно быть пьяной и с похмелья одновременно, но состояние именно такое: голова гудит, пол качается, картинка двоится, смазывается и пульсирует. Беспорядочно перебирая все известные ругательства, она медленно встаёт на ноги. Вопросов много, но сейчас Илоне так плохо, что она не знает даже о теоретической возможности их появления. Очень плохо, но всё-таки лучше, чем было: огненная женщина была права.       Мерно покачиваясь, она направляется к двери, налегает всем телом, вываливается наружу. Деревня усеяна мёртвыми телами: люди как стояли, так и попадали, как и скотина, а с неба даже шмякнулась пара птиц. И у всех вокруг головы разливается красное пятно.