Принадлежащая зверю

***

       Гюльсечиль около двух недель уже не видела повелителя: тот как назло уехал в Эдирне и лишь посылал весточки в письмах, переложив все обязанности по правлению на плечи Семиза Ахмеда — Великого Визиря. Оттуда он намеревался сразу прибыть в Стамбул в корпус янычар. Мехмед делал так раз в год: уходил в корпус, живя там три — четыре дня, дабы показать единение и полное доверие к ним. Она его обидела? Не похоже. Но именно в ту ночь, когда она вновь порывалась вернуться к нему, султан собрал пожитки и уехал. Гюль оскорбилась. Не то чтобы очень. Но все же. Потом эти дни в своих покоях — на улице холодновато. Еще беседы с Валиде. Ее наставления, угрозы, вновь наставления. Валиде никогда никто не видел в таком возбужденном состоянии, и калфа частенько ругала Гюль за то, что она виновница такого настроения Валиде. И ее любимая фраза: «Спокойна Валиде, спокоен гарем», повторялась часто, чтобы скорее достичь ушей Гюльсечиль.        Эти недели были необходимы, чтобы Гюль обо всем подумала, все перебрала, протерла «полочки с мыслями». И пришла к выводу, что не так уж и плохо быть здесь, ведь другого не дано. Либо смерть, либо жизнь тут. А когда мысли о смерти посещали ее, то девушка мгновенно вспоминала Николашу, и обдумывала, как бы его забрать себе. Был один путь: стать здесь всем. Только тогда, она сможет что — то сделать для Николаши. Султан вернулся во дворец лишь вечером последнего дня февраля, довольным и в хорошем настроении: он посетил могилу отца, посетил главное медрисе Стамбула, заезжал в Вакф своей Валиде, основанной еще его бабушкой Хюррем султан. Вообщем поездкой в три недели сутан остался доволен.        Мехмед смывал с себя усталость теплой водой, сидя в горячем хамаме. Его топили очень жарко, султан обожал это, когда даже раскраснеться кожа может. Мехмед часто говорил, что вместе с грязной кожей, которая сходит в горячем хамаме, очищает душу и помыслы.        Дверь чуть скрипнула, но его ни сколько не встревожила. Иногда хатун по приказу матери натирали султана расслабляющими маслами. По привычке Мехмед вытянул руки в стороны, надеясь почувствовать обжигающее масло на коже. Но почувствовал лишь прикосновение невесомых пальчиков, холодных, на своем предплечье. Затем они плавно «перебежали» на плечо, к шеи и по спине вниз. — Хатун… — ты холодная. Хатун.        Не услышав ответа, Мехмед хотел повернуть голову, но руки мгновенно отреагировали. И заставили его голову остаться на месте. — Что за игры? — усмехнулся тот. — Ягмур? Ширин? — Не — а, — шепнули ему на ухо. — Кто ты? — Мехмед резко дернул ее за запястье, за которое успел поймать. Затем, не поднимаясь, перетащил ее и поставил перед собой. — ТЫ?        Вот кого кого, а эту девчонку, о которой думал последнее время видеть перед собой не ожидал.        Она лишь мило улыбнулась и продолжала водить кончиками пальцев по его рукам и плечам. — Вот это интересно. Совсем недавно ты ненавидела меня, судя по твоему поведению. Что же сейчас изменилось? — Я пересмотрела свою жизнь. — Это я понял. Иначе бы ты здесь не была.        Мехмед дернул ее вниз и усадил на свои колени. — Значит пересмотрела? Ну и как я тебе? — Жестокий тиран, ураган, сметающий все на пути и всех ложа под меч. — Смело. Смело. Никто и никогда не смел мне такого говорить, даже моя Валиде. А ты вдруг… Откуда ты такая смелая на мою голову? — Я из Вашего гарема, мой повелитель. Я избранная роза этой наступающей весны. Я Гюльсечиль. И я хочу остаться ей. — Ты ведь мусульманка? — Да. Аллах позволил мне ею быть. И я довольна выбором. — Раз так, значит ты моя собственность.        С этими словами Мехмед жадно впился своими губами в ее, повторяя не законченный поцелуй трехнедельной давности. Он желал продлить ночь, которую не добился от нее тогда. Он желал! И желание затмевало разум, заставляя сердце учащенно клокотать в груди. У зверя есть сердце? На мгновенье, лишь на мгновенье султан отстранился от нее, вглядываясь в эти глаза, в это лицо и ухмылку. Хамам однозначно не самое лучшее место для блаженства, но идти обнаженными по дворцу…        Гюльсечиль сидела рядом с НИМ и намывала свое тело. Не так уж и страшно. Не так уж и стыдно. Не так уж безразлично. И он сидит рядом, но почему — то с безразличным пустым взглядом и смотрит куда — то вниз. У Гюль даже руки опустились: теперь она ему не нужна, безразлична. Тот получил, что хотел. Получил!        Девушка спокойно промолчала, еще раз глянув на султана, вытерлась насухо и откланялась. Она уже не знала, что думать, о чем мечтать и что будет дальше. Да и не хотелось. Совсем как-то по-другому она представляла свою первую «взрослую ночь». Еще Ирмак лезла с расспросами. Гюль мочала, отмахивалась и плакала. Наконец — то отстала, поняв, что сегодня разговор не состоится.        А ей не спалось, хотелось сбежать или сгореть со стыда на месте. Ирмак угомонилась, а Гюль не спалось. Она оделась потеплее, и шмыгнула на общий балкон для прогулок гарема. Там хорошо, никого нет, факелы потушены, а растения еще не распустились и Босфор как на ладони. Холодно еще. Ночь первого дня весны. Гюль поежилась и пожалела, что не взяла с собой покрывало. Зато хоть свежий воздух влетел в ее легкие и «освежил душу». Весна уже наступала, она чувствовалась, она приближалась…        Весна вонзилась в ноздри, и он втянул воздух поглубже. Сегодня произошло нечто невероятное. Мехмед почти смерился с тем, что она не будет его. Странно. Бесстрашный, отважный, и порой кровожадный падишах, который наказывает за любую провинность, который рубит головы неверным, берет всегда все и всех как хочет, робел перед какой — то мелкой пичужкой. К тому же все произошло, что он хотел. Зачем она ему теперь? Рад бы знать, но ответ на этот вопрос неведом. Он скоро забудет ее. Забудет. Нет, не в силах. Что — то такое зарождается внутри. Быть может любовь? Нельзя. Такое никому нельзя позволять и показывать. Любовь и привязанность делает правителя слабым. Он никого не любит, может только мать. Но уважения и гордости за нее больше, чем самой любви. — Стража, — окликнул султан. — Да мой повелитель. — Сонай калфу ко мне. Она ведь у нас пока казначей? — Да. Пока нет на ее место никого, повелитель.

***

       Гюльсечиль открыла глаза. Выспалась. Удалось. Ирмак уже не спала и тихо сидела на тахте, что — то вышивая. Услышав возню Гюль, девушка подняла голову и улыбнулась. — Что? — кивнула Гюльсечиль. — Смотри… — Ирмак встала и подошла к ее изголовью.        Гюль тоже заинтересовалась: на столике при кровати стояла небольшая шкатулка, довольно простая, но расписная, без особых изысков. — Ну, открой. Я тут уже пол утра от любопытства сгораю, — запрыгала Ирмак на месте, хлопая в ладоши.       Гюль самой стало интересно, и она открыла крышку. — Вах, — охнула Ирмак.        Внутри на красной матерчатой подложке лежало ожерелье. Не бог весть какое, но красные рубины заставляли блестеть глаза Ирмак. — Это султан, наверняка он. — Это оплата? — ТЫ о чем? — Оплата за мои ночные услуги. — Гюльсечиль! Ну что ты такое говоришь?! Тебе так повезло.        Гюль усмехнулась: — Повезло? Мне платят за то, что он и так берет сам. Меня купили, как товар на базаре.        Ирмак цокнула. — Вот ты совсем избаловалась. Еще недавно ты была милой примерной девчушкой, пейк Эмине, потом Валиде, теперь ты фаворитка, гезеде. — Теперь мне нужно только одно — перетащить Николашу сюда. — С ума сошла? Или прошлая ночь тебя рассудка лишила? Здесь не может быть посторонних мужчин. Лишь султан и евнухи. — Но он же ребенок. Ему и десяти нет. — Все равно это запрещено. Не забывай, это гарем. Хоть ты и находишься от основного гарема далеко, нас разъединяет комнаты Валиде и ее личный сад и двор. А там коридор, ведущий во дворец. Во дворце мужчины. Ты сам видела. Там стража и взрослые шехзаде. Ну, должны жить. Обычно мальчики живут с материями лет до восемь — десять, а потом им необходимы отдельные покои, и они вот как раз находятся во дворце, а не в гареме. Мальчики могут посещать матерей, а матери туда входят лишь по приглашению сыновей или важному делу к падишаху. Так что ты гезеде, ты здесь живешь еще с любимицами султана, но в обычный гарем ты входить можешь, никто тебе не запретит. А вот к тебе простые наложницы и пейк могут придти только по согласованию с калфой. Пока хатун мало, но я думаю, что вскоре сюда тоже калфу назначат, а то Сонай калфа разрывается между гаремами. Я уже слышала причитания по этому поводу от нее самой. Далеко бегать от гарема до двора Гезделер. — Ты намекаешь на себя? — Нет, что ты! Вряд ли. Я слишком мала. Не позволят.        И девушки рассмеялись. Ирмак была крайне довольна, что рассмешила подругу. — Хватит грустить. Пойдем лучше погуляем. Знаю, не лето. Но теперь тебе можно выходить в сад, когда захочешь, только известить калфу или Валиде. — А ты не знаешь случайно, когда я смогу выходить в сад, никого не оповещая? — Знаю случайно. Когда будешь султаншей. — А как ей стать? — Ну ты и глупая, — возмутилась Ирмак. — Когда подаришь султану сына. Пойдем, хватит расспросов. Найдем калфу и скажем ей. Одевайся. — Вот откуда ты все это знаешь? — улыбнулась Гюль. — Хоть я и не проводила ночи с султаном, но девушки многое знают, калфу расспрашивала. Вот так и узнала. — Везде нос сунуть успела.        Девушки весело щебетали в саду. Сесть на скамеечки не решились, все же еще холодновато, а вот проходили по отельной дорожке, исследуя дальние уголки сада. Он другой, поменьше, чем первый сад гарема. Здесь тихо и уединенно. Здесь живут лишь четверо кадын, одна икбал, и Гюльсечиль. Все они имели по несколько пейк. У этих пейк тоже были комнаты, но одна на всех к одной госпоже. У Ягмуркиз было пять пейк, все они располагались в первой комнате с входа. Только вот Гюль не желала отпускать Ирмак от себя ни на шаг. Валиде позволила им жить вместе. — Вот так теперь, — девушки услышали сквозь смех знакомый голос. Это была Эмине. — Раньше были моими пейк, а теперь… — Ох, Эмине кадын, — Гюль немного присела в поклоне. — ТЫ с ума сошла что ли?! — возразила Эмине. — ТЫ теперь фаворитка, любимица, гезеде. Ты не должна мне кланяться. Лишь приветствовать.        Эмине всегда была очень доброжелательна к Гюль, и никогда не позволяла склок в гареме. Она была второй фавориткой султана, но крайне рассудительной и спокойной. Она все воспринимала с юмором и весельем. Что нельзя было сказать об Ягмуркиз. Та наоборот задевала всех подряд, жаловалась, злилась, ругалась. — Я рада, Гюльсечиль, что мы теперь опять вместе живем. Эта часть гарема для избранных. И кстати, почему не заходишь ко мне в гости. Я обижусь. Моя Нефисе выросла. Уже пытается ходить ножками, а тебя все нет. — Я обязательно приду. — Буду ждать. И запомни мой совет: никому здесь не доверяй. Здесь шипят змеи, старайся держаться от их яда подальше.        Эмине улыбнулась, хихикнула, и словно лебедь уплыла дальше по дорожке.

***

       Султан Мехмед начал апрель с казней. Несколько пашей из дальних провинций пойманы на взятке, и апрельские дни окрасились в багряный цвет, и черный цвет траура.        Дефне была недовольна, сын становился с каждым разом все кровожаднее и злее. Издал указ о запрете курить кальяны в общественных местах, заставил изъять их и у молодого поколения жителей, кто мог себе позволить. Теперь готовил указ об алкоголе. Люди волновались. Шептались по углам. Но пока все проходило гладко.        Уже почти месяц султан даже не смотрел на Гюль, хотя проходил мимо несколько раз, иногда захаживал, чтобы навестить своих дочерей. Но никогда не подходил к Гюль, хотя очень пристально смотрел на нее и не сводил глаз.        К середине апреля в гареме появилась новая калфа. Она была доставлена из старого дворца лично по приказу Дефне. Дурдун калфа была женщина в возрасте, около пятидесяти лет. Строгих нравов, старых правил и без укоризненных их соблюдение. Читала Коран, часто молилась. Ее поставили в Гёзделер, в ту часть гарема, где обитали кадын, икбал, гезеде и пейк. С ней привезли еще четырнадцать молоденьких рабынь, и Гюль перестала быть самой младшей. Сонай калфа осталась при низшем гареме с потенциальными наложницами, рабынями и пейк.        Дурдун калфа бесцеремонно вторглась в покои Гюль. — Гезеде ханым Гюльсечиль. Наша Валиде Султан сегодня покинула дворец, и уехала ненадолго в Эдирне, оставив меня за главную. Она велела, чтобы наш повелитель не скучал, по этому сегодня твоя очередь. — Очередь к чему? — непонимающе переспросила Гюль. — Ты что наивная? Поселилась во дворце фавориток, и до сих пор наивна? Ты сегодня пойдешь к повелителю на хальвет. Что тут не понятного? — А почему именно я? У султана Мехмеда есть кадын. — Знаю. Но две из них не могут по причине женских дней, одна уехала с Валиде, одна еще не может по причине своего положения, а икбал заболела. Ты осталась одна. Да с какой стати я тебе докладываю? Бегом в хамам. Время поджимает. Ирмак, готовь госпожу.        Когда Гюль встала на колени и доползла до подола Мехмеда, тот просто не дал поцеловать свой кафтан и тут же поднял Гюль с колен. — Я не приходил к тебе целый месяц. Не звал тебя. А тут сама пришла. Мне повезло. — А почему? — тихо, еле дыша, осмелилась спросить девушка. — Что почему? — Почему Вы меня не звали? — Не знаю. Просто не хотел смотреть в твои глаза. Они ранят меня, убивают, душат. Я горю и тону в них одновременно. Я боюсь строгости в твоих глазах, ненависти, но страшнее увидеть в них безразличие. Ты нужна мне… — Зачем? У Вас столько хатун. Недавно новеньких привезли. Они красивые. — Глупая. Тебе… — султан отвернулся.        Гюль только что взглянула не него другими глазами: он высок, чернобров, серые глаза, чуть курчавые темно — русые волосы, прилично сложен, и имеет острый нос. Она только сейчас, подняв, как следует голову, смогла рассмотреть его, не стесняясь и не скрывая взгляда. Прямо в лицо, в глаза. Другие разы были тайком, искоса, с боку. Теперь она видела его по — другому.        Мехмед отошел от нее, затем приблизился, и открыл держащую в руках шкатулку. Там лежало ожерелье с белым камешками. Мехмед вынул его и приложил к шеи Гюльсечиль. — Что это? — осмелела девушка. — Мой подарок тебе. Я слышал, у тебя совсем ничего нету, кроме пары платьев, подаренных Валиде. — Это правда, — улыбнулась Гюль. — Но мне и не нужно. Меня все устраивает. Я была и в худшем положении, живя у купцов, а потом и у Серхата аги. — Это тебе. — Я могу с ним делать все что захочу? — Конечно. Оно твое. Тебе нравиться? — Красивое. — Восторга не вызвало. — Ну что Вы, — Гюль почему — то совсем забыла, что она разговаривает с падишахом. — Нравиться. — Просто нравиться. А какие камни тебе бы понравились? — Не знаю…        Ее речь оборвалась от его поцелуя. Он с напором схватил ее за талию и увлек за собой на кровать. Мехмед провел пальцем по ее губам и вновь поцеловал.       Впервые она чувствовала себя спокойно, он был нежен. Странно, нежен. Этот зверь, этот тиран которого побаивались даже его кадын. Не боялась его только Валиде. Но часто была не довольна его поведением.        Гюль проснулась от дуновения прохладного ветерка. Она проснулась в его покоях. В ЕГО. Правда, одна. Звать никого не стала. Да и как бы она окликнула султана? По имени? Гюль встала и сама одела лежащее у выхода на тахте новое платье. Оно было единственное в этих покоях. Так было положено: идешь в одном, а на утро чистое. А то вечернее возвращалось к хозяйке стираном виде. Гюль побежала к себе. На своем пути, проходящем через часть дворца Валиде, на нее то и наткнулась. — Гюльсечиль. — Валиде. Доброго утра. Вы… А Вы вернулись? — Да еще ночью. Послезавтра приедет Михрумах султан. По — этому я так скоро и вернулась. Нужно приготовить все к ее приезду. А ты откуда так летишь?        Гюль зарделась. — Все понятно. Дурдун калфа послала? — Да. Ее приказ. — Значит, вы с моим львом подружились? — Это не то определение, Валиде. — Так. Ладно, бегом в хамам, завтракать и на учебу. Если ты стала икбал. — Икбал? — Именно. Ты же не один раз была на хальвете. Не так ли? — Дефне улыбнулась и подняла пальчиком подбородок Гюль. — Простите, я пойду. — Ну, беги. Беги.        Ирмак уже была в хамаме и ждала подругу. — Ну, как все прошло? — Ирмак. Не стыдно? — Я тебя не о подробностях спрашиваю, о другом. Обидел? Оскорбил? Ударил? — Что ты такое несешь? Нет, конечно. Он был ласков. — Странно. Девушки судачат… — А ты их не слушай. Если султан с ними груб, значит заслужили. Ладно. Давай мыться. А то на занятия опоздаем. Потом покажу, что он мне подарил…        Девушки захихикали и принялись натираться.