Принадлежащая зверю

***

Январь 1590 года.        Когда заря занимается зимой, кажется, что наступает благодать. Кажется, что всевышний не забыл людей средь зимы и холода.        Прошло несколько лет, прежде чем Гюль осознала свой статус, и принялась за гарем. Она уже давненько не занималась «поставками» хатун в гарем. Сначала Гюль думала, что Мехмед ее будет упрекать, но этого не последовало. Она не поставляла их из - за ревности, а потом назло: Мехмед снял с должности Визиря Канижели Сиявуша и поставил вновь Коджу Синана. Девушек, не считая любимиц и султанш падишаха, трех повитух и двух калф, так и оставалось ровно сто, как и при Валиде Дефне султан. И это ее перестало беспокоить как проблема. Но появилась другая. При дворе султана появился новый очень активный деятель — Охрили Хюсейн. Он красивый, молотой албанец, видимо прибывший сюда как обычно и попадают в Османское государство — рабом. Добился очень многого и сейчас в свои двадцать восемь лет являлся первым заместителем бейлербея Манисы и он достаточно часто бывал гостем султана. А потом и сам стал править Манисой в отсутствии шехзаде. Вот именно он стал целой проблемой, слишком амбициозен, напорист и смел. Но даже не в этом суть. Ягмуркиз как на зло через две недели выдает свою дочь Хайме султан замуж.        Султан сначала был против, ведь султанше лишь три месяца назад исполнилось четырнадцать, но все уговоры катились в бездну и он сдался. К тому же он обожал своих дочерей и каждой обещал найти достойного мужа. А Ягмур сильно настаивала. И в итоге султан сдался, ведь ему очень нравился Хюсейн и он считал его перспективным пашой.        Это немного злило Гюль, ведь ее власть укрепилась только за счет четырех верных пашей в Совете Дивана. Этого мало. Она понимала и осознавала теперь закон Фатиха полностью. Но думать о том, что одному шехзаде придется казнить остальных... этого она еще не осознавала. Она знала твердо лишь одно: Ягмур сделает все, чтобы посадить на трон своего Сулеймана. Тогда то уж точно несдобровать ее пятерым сыновьям. Гюль любили. Она многое делала для вакфа, она нравилась многим янычарам за покладистость характера и холодность ума. Уже несколько раз она была в корпусе со своими старшими шехзаде, частенько раздавала бакшиш янычарам в тайне от Мехмеда. Она становилась тем, кем не хотела быть. Но потихоньку становилась. Страх придавал ей силы. Любовь придавала уверенность. Дети — придавали надежды.        Мехмед последние пару дней перед свадьбой только и говорил о ней. Замуж выходит его первая дочь. Как тут не радоваться? И Ягмур… Она так смотрела на Валиде… Мурашки по кожи. Один один. И этот баланс сводил с ума. Гюль «сломала голову», думая, что же сделать, чтобы его перевесить в свою сторону. Одно радует: пока Хайме султан отправится в Манису с мужем. И Ягмур останется с двумя детьми. Только с двумя.        Валиде Дефне давно обещала Гюль что детей у султана не будет от других хатун. А Гюль сделала все, чтобы их не было и у фавориток: она так любила Мехмеда, заполняла разум, сердце и мысли, что ни одна из них не имела ни малейшего шанса попасть к нему на хальвет.        Гюль не скрывала своей улыбки, когда Хайме султан уже стояла у своей кареты, направляющейся в Манису. — Султанша, иншалла в дороге будет все хорошо. — Я тоже надеюсь, — Хайме гордо задрала носик. — Как приедете, обязательно пошлите гонца с письмом. Мы будем волноваться.        Ягмур проводила дочь к карете и поцеловала ее руку. — Хайме, пиши мне. Прошу. — Валиде Вы что?! Как я могу не писать. Вы ведь моя семья.        Карета мгновенно скрылась и Гюль поспешила во дворец: слишком холодно.

***

       А в начале марта падишах уехал, узнав вести от Канджили Паши, что Аббас первый готов подписать мир с Османской империей. Через несколько дней пришла и радостная весть о мире, о Стамбульском договоре по которому Закавказье переходило Османам.        Канижели Паша возвратился в Стамбул вместе с султаном. На улицах, несмотряна еще на холодную погоду приветствовали победителей столь долгой двенадцатилетней войны.        Гюль допытывалась у Догу аге: — Повелитель точно в хамаме? — Да. Устал очень. Салют будет, он хочет посмотреть. Все султанши и шехзаде вышли во двор в ожидании. — Прекрасно. Все сделали, как я просила? — Все, Валиде. — Прекрасно. Проследите, чтобы нам никто не помешал.        У Гюль было прекрасное настроение! Великолепное и веселое. Она спряталась за занавесом у выхода на балкон. Султан зашел в комнату, подошел к кровати и снял кафтан. Затем протер свою бороду и волосы руками и выдохнул, запрокинув голову назад. Внезапно зазвучала музыка. Сначала тихо, но потом погромче. Гюль появилась из - за занавеса. Мехмед даже рот открыл, то ли от неожиданности, то ли от красоты. Она в красивых красных шароварах с блестками, расшитые серебряными волнами. Топ темно красного цвета, полупрозрачный, а сверху прозрачная белая тюль. Она танцует! Она танцует! Двигается в такт музыки. Мехмед заворожено смотрит на ее плавные движения. Она приближается все ближе и ближе, она манит, зовет и пьянит. Приятный аромат ее духов заставляет разум покинуть голову и слушать лишь зов собственного сердца. — Вот это… да, — наконец - то вырывается из уст Мехмеда. — Хотела сделать сюрприз, — она обвила одной рукой его шею. — Получилось, — выдавил он. — Я этого и добивалась.        Гюль обвила и второй рукой его шею и сцепила пальчики в замочек. Нежно, бережно, как хрупкую статуэтку он держал ее в своих объятьях. — Не покидай меня, ты мой весенний сад. — Будь рядом и я буду всегда цвести в твоем раю, — с этими слова Гюль впилась своими губами в его.        Мехмед повалил ее на кровать, буквально разрывая ее одежду и стаскивая свою. — Буду. Буду. Ты только улыбайся и танцуй для меня.

***

Ноябрь 1591 год.        У Гюльсечиль хорошее настроение и как бы на то не пошло, решила заняться старым дворцом. Она велела пересчитать всех евнухов и хатун. Дала Догу аге неделю и мило улыбнулась своим мыслям. «Всех оттуда выгнать, продать, дать волю и остальное» — эту мысль она давно лелеяла. Хайме султан, как и подозревала Гюль совсем ей не мешала, а уж после рождение Хатидже султан, вообще забыла о Стамбуле. Эмине выдала свою султаншу Нефисе и та уже тоже родила Бейхан сутан четыре месяца назад. Султан был так добр, что разрешил матерям посещать своих дочерей раз в год на целых два месяца. Свои покои как и мечтал получил шехзаде Ибрагим. Казалось все идет своим чередом, тихо, спокойно. Так как и должно быть. Лишь одно несчастье омрачило и взбудоражило вновь жизнь в гареме: ранним декабрьским деньком шехзаде веселились, катаясь на лошадях. Их учили этому с детства. Отец был доволен их успехами. Шехзаде Сулейман упал с лошади и свернул шею.        Мальчики столпились возле брата, а Ибрагим, как самый младший из всех «старших» детей заплакал и прижался к Осману. — Что же будет, брат Осман? — всхлипывал шехзаде. — Не знаю, — шептал в ответ ему старший брат.        Слуги подлетели, схватили шехзаде и побежали в больницу.        У Гюль бешено трепеталось сердце: шехзаде… Что будет? Повелитель был в таком гневе, когда случались несчастья с султаншами, а тут шехзаде. Мехмед будет рвать и метать. Этого - то она и боялась: у тела, накрытое простыней металась Ягмур и проклинала все и всех на свете. Рядом стоял, просто опустив руки Мехмед. Гюль как лебедь грациозно обогнула его, поклонилась и уставилась на его лицо. Оно было белым как из мрамора. — Повелитель, я…        Мехмед грозно вскинул руку, веля замолчать. Его трясло и это уже было заметно. Внезапно Ягмур повернулась: ее лицо опухшее от слез выражало такую боль и ненависть одновременно, что пугало. — Это ты! — зашипела она как змея и бросилась на Гюль. С Гюль слетели украшения, фата и растрепались волосы. Слуги бросились их разнимать, а Мехмед так и не пошевелился. Когда дам растащили по разные стороны, султан безразлично посмотрел на них по очереди, развернулся и ушел прочь.        Султанш развели по их покоям и Гюль все же решила не выходить из них до похорон. Зачем лишний раз судьбу искушать.        Уже поздно вечером Гюль медленно вошла в свои покои, оглядела их и рухнула на тахту. — Что случилось, плохо? — подбежала к ней Ирмак. — Устала, — выдохнула хасеки. — Просто устала. Длинный. Тяжелый день. — Иншалла он закончился, а завтра наступит новый.        Гюль похлопала Ирмак по руке: — Помоги мне раздеться и лечь спать. Хочу поскорее забыться.

***

       Ягмур не выходила из своих покоев неделю. Хатидже султан сидела все время с ней, изредка бегая на кухню за едой и фруктами. Когда она все же пожаловала в общий гарем Гезделер, то даже слуги ужаснулись. Ягмур была бледна, под глазами синяки, волосы свалялись так, что вряд ли их можно было распутать, лишь остричь. Никто даже поверить не мог, что это госпожа. Пройдя мимо Гюль, даже не поклонившись, прошла дальше. Гюль не решилась ее окликать.        Этой ночью хасеки неспокойно спала. «Гюль идет в одной ночной рубашке по дворцовым коридорам, затем балкон. Развиваются занавески, красные, яркие. За ними она слышит звонкий хохот женщины. Осторожно рукой приоткрывает тюль и выходит на балкон. На балконе никого. Она подходит к самому краю и смотрит вниз. Там стоит Ягмур и смеется. Она держит обеими руками рукоятку меча, который острием лежит на земле. Позади нее… дети… шехзаде.  — Осман! Махмуд! Ибрагим! Мустафа! Мурад! — она кричит что есть силы, но изо рта не вылетает ни звука. Гюль тянет руки, но не достает. Позади мальчиков на голой земле сидит Айтен и Нуртен султан. Ее доченьки. Она пытается крикнуть, но только слезы капают вниз, гулом отзываясь в ее ушах. Ягмур заносит меч над Махмудом».        Гюль проснулась вся в поту и откинула душащее ее одеяло. Ночная рубашка насквозь мокрая. Всего лишь сон. Сон. Но голова жутко болела, и кололо в висках. — Султанша? — Ирмак тоже проснулась. — Где мои дети? — Спят. — Точно? — Точно. Вы меня пугаете. — Прошу проверь. Проверь Ирмак, потом мною займешься. Тихо только.        Пейк пожала плечами и зажгла маленькую свечу. Ирмак обошла детей и пошла к султанше. — Все на месте. Спят, как ангелочки. — Слава Аллаху! Ирмак, дай чистую сухую рубаху.        Ирмак принесла полотенце, вытерла госпожу и надела новую рубашку. — Что - то случилось? — Сон дурной. Не хочу говорить. Ирмак. Ты не знаешь, есть ли у нас в столице какая - нибудь гадалка? — Не знаю, но могу разузнать. Одна торговка приходит в нижний гарем, когда приносит материла и платья, все время хвалится успешными продажами. Она говорит, что это все благодаря Аллаху и ее знакомой провидице. — Узнай Ирмак. Никаких денег не пожалею. Только пусть придет скрытно. Через месяц повелитель двинется в поход, он хочет объявить войну Австрии и лично королю Рудольфу второму. Поговаривают, что он занимается оккультизмом, в связи с чем и прекратил выплату дани Османскому государству. Вот тогда пусть и приходит. — Не понимаю, зачем? Вы и так имеете огромную власть, руководите гаремом, Вас уважают многие паши, вы переписываетесь с несколькими европейскими королевами. Я ни на миг не сомневаюсь, что Ваш шехзаде Осман сядет на трон. — И я не сомневаюсь, но ты забыла о законе Фатиха? А я вот помню. С тех самых пор помню, как мне Ягмур сказала. — Гюльсечиль, ты что?! Разве наш шехзаде Осман отважится убить своих кровных братьев? — Не хочу в это верить. Даже знать не хочу. — Тогда не понимаю. Не хочешь знать, а гадалку привезти надо. Зачем тогда? — Может хоть чем - то успокоит. — А если нет? — Ирмак! Давай спать.

***

Октябрь 1593 год.        Гюль не находила себе места уже второй день: падишах Мехмед с достоинством объявил перед всеми, что его шехзаде Осман через три месяца на свое шестнадцатилетние отправится в санджак Манису. С тех пор она не видела падишаха, но всей дрожью тела ощущала, что ей со всеми детьми, не достигшими одиннадцати лет, придется тоже уехать вслед за сыном. Таковы правила. Двух султанш и двух шехзаде, а еще того, кто растет у нее внутри. И на все уговоры Ирмак успокоиться, Гюль ходила вперед и назад по своим покоям.        В дверь постучали, и Догу ага принес столь долгожданное известие от султана: он хочет видеть свою жену. Хасеки чуть припудрила лицо, подрумянилась, надушилась и бегом во дворец. Перед его покоями Гюль остановилась, одернула платье, и чуть задрав голову, вошла внутрь. — Повелитель. — Моя радость, — он поцеловал в щеку хасеки. — Вы звали? — Да. Поговорить нужно. — О санджаке? — Именно, — Мехмед чуть потер свои руки друг о дружку. — Я уезжаю с Османом? — Кто тебе сказал такое? — султан выгнул бровь. — Нет. — Не понимаю, но… — Гюльсечиль, ты беременна. Хочешь родить в пути? — Только по этому? — она смотрела прямо в глаза. — Нет. Не только. Я не могу тебе позволить уехать. На тебе мой гарем, наши дети… и я.        Мехмед прижал ее руку к своей груди, где находилось его сердце. — Ты мое дыхание, мое сердце. Разве человек может жить без него? — Мехмед… — Все. Это мое решение. ТЫ остаешься здесь. Выбери в гарем моего льва наложниц, калфу опытную, да и агу пошли. — Как прикажите. — Иди моя радость, мне нужно готовиться к походу.        Это просто отлично! Гюль остается.        Хасеки загадочно прошла к своей кровати и села на нее, улыбаясь. — Все хорошо? — Ты не представляешь Ирмак, на сколько, — вздохнула она радостно. — А еще… Ты будешь защищать моего Османа. — От кого? — Ото всех. Я решил, что именно ты поедешь в санджак с моим львом и станешь при нем калфой его гарема. — Что? А как же Вы? — Я справлюсь, Ирмак. Жизнь своего сына только тебе могу доверить. А еще мне нужен преданный евнух. Там в Манисе. Он будет агой моего сына. Лалу позже султан выберет. И я даже знаю кого посоветовать, – Гюль чуть постукала пальчиком по нижней губе. — И кого? — Я думаю, раз Канижели пашу убрали с поста Великого визиря, пусть он будет лалой моему сыну. Он предан именно мне, и так же будет предан и Осману. Там, в Манисе, именно вы создадите оборонительный щит для моего мальчика, и никого не подпустите до него. Стеной будите, щитом, опорой. — Значит, Вы остаетесь? — Да. Султан велел здесь быть. Все. Собирайтесь потихоньку. Я дам указания, чтобы на рынке хатун нашли, помоложе, покрасивее. И да, из нашего гарема возьми одну умницу, чтобы мне служила и слушалась беспрекословно. Была предана и обо всем писала мне. Ее и пошлешь первой к моему льву.

***

Июнь 1594 год.        Осман почти пять месяцев находился в санджаке, но, несмотря на лето, Гюль не могла поехать к нему. Младшему шехзаде Ахмеду всего лишь пять месяцев, и она никак не может его оставить, и с собой взять нельзя. Спасается лишь письмами. Она пишет всегда четыре: Осману, Сиявушу, Ирмак и фаворитке шехзаде Пинарсу. Раньше ее звали Равша, но сын подарил ей новое имя маленький источник воды и сразу прикипел к ней. Этому Гюль рада. Девушка в ее власти, полностью. По крайней мере, пока. Без Османа было грустно, она скучала, и почти понимала покойную Валиде Дефне. Это волнение когда дети рядом, но еще большее, когда они далеко. Благо известия от Пинарсу приходили каждый месяц, и во дворце и гареме было спокойно. Это лило на сердце Гюльсечиль бальзам спокойствия и умиротворения. Мехмеда не было в столице, за него отвечал Коджа Синан. Это был ее новый шанс. Она смогла сместить дочь Ягмуркиз — Хайме султан с мужем Хюсейном пашей из Манисы, оставив возле сына лишь преданных людей. Ирмак к сожалению не было, но вот Фатьма и Малхун, которые присматривали за детьми, были ей так же преданы, как и Ирмак. Малхун сделала все как просила Валиде: организовала встречу с Даматом Ибрагимом пашой в тайном месте, в самом дальнем уголке дворца.

***

       Гюль стояла за ширмой и ждала пашу. Дамат вошел и поклонился. Это был паша преклонных лет, но ему доверял Каниджели. — Дамат паша. — Хасеки султан. Вы в добром здравии иншалла? — В добром. Как ты знаешь мой лев Осман и Каниджели в Манисе, а ты возле моего султана. Но пост визиря занимает не тот, кого бы я хотела видеть, — Гюль замолчала. — Я это предполагал султанша. Кроме меня Канижели паша доверяет еще нескольким людям. Я надеюсь, и Вы окажите им честь. Они преданы Вам. — Я знаю. Моему Махмуду уже пятнадцать и вполне возможно, что он отправиться скоро в санджак. К нему тоже нужен будет лала. Я на Вас возлагаю эту миссию. Найдите достойного человека, а уж с султаном я договорюсь. — Все исполню хасеки султан. Можете не сомневаться.

***

       Она лежала рядом с ним и водила пальчиком по брови. — Я так скучала, Мехмед. Хорошо, что ты все же приехал. — Это война долго продлится. Я не мог быть там всегда. Мой трон пустует.        Гюль залилась хохотом: — И что? Кто посмеет посягнуть на него? Мехмед, ты меня удивляешь.        Но султан был серьезен и покачал головой. — Гюль… Все возможно. Ты не забывай, что у меня есть семь шехзаде. — И что? Шесть из них мои. А один моей лучше подруги Эмине султан. Я тебя могу уверить, что ни один из твоих сыновей даже не помышляет о таком. Они преданы тебе, уважают и любят тебя. Я только так воспитываю своих детей. К тому же они еще малы. — Иншалла это так. Но детство быстро заканчивается, когда впереди на горизонте покажется трон. — Что ты такое говоришь?! — А ты забыла, как был убит мой отец, шехзаде Баязет и четыре моих брата? Ты была в Сивасе, ты молилась на их могиле. Трон — это власть, могущество, затмевающий глаза и закрывающий сердце. Трон это цель, мечта, к которой идешь дорогой усеянной трупами близких и друзей. Трон — это слезы матерей, мечущихся в молитвах и проклятиях. Трон это радость и страх. Запомни это, моя хасеки. — А мы поедем к Осману? — Конечно. Ты не была у него с того момента, как он уехал в Манису. Да и я тоже не видел его давно. Сколько еще осталось той хатун? — Если все будет хорошо, то два месяца. — Приготовиться надо заранее, чтобы сразу поехать. — Я прикажу держать карету с вещами наготове. Иншалла Пинарсу родит моему льву шехзаде. И я стану бабушкой. И это в тридцать два года, — чуть слышно произнесла последнюю фразу Гюль.        Мехмед рассмеялся. — Я уже три года уже как дедушка. И тоже им стал в тридцать два.        Их разговор нарушил стук в двери, и повелитель разрешил войти. — Что случилось? — Простите повелитель. Случилось несчастье. Ш - ше - шехзаде Махмуду плохо. — Что, - Гюль вскочила с кровати, даже забыв о приличии. — Оденься! — крикнул на нее султан, и выбежал первым, на ходу натягивая кафтан.

***

— МАХМУД! За что АЛЛАХ?! — Гюль заглатывалась собственным воздухом из легких.        Стон перешел в отчаянный крик, а затем и в визг. Хасеки теребила тело Махмуда, гладила по волосам, щекам, целовала в лоб. — Открой глаза! Махмуд! Сынок! Мое солнце! Махмуд! — Что произошло, ага? — сквозь зубы процедил Мехмед. — Не знаем точно пока повелитель. — Это все что можете мне сказать? — он взял одной рукой за грудки агу, даже не смотря в его сторону. — Простите, повелитель. Не губите. Хранитель покоев все выясняет.        Кое - как Фатьме удалось оттащить Гюль от тела сына. Она не видела ничего, не слышала никого, лишь звон в своих ушах и стук собственного сердца. На минуту ей показалось, что среди многочисленных столпившихся, она увидела Ягмур и та ухмылялась. Но потом исчезла. Гюль встала во весь рост, выпрямилась и хромая, кое - как переставляя ноги, пошла по направлению к покоям Ягмукиз. — Ты!.. — когда Гюль с силой оттолкнула двери и вошла в покои Ягмур, та продолжала сидеть на тахте и что - то вышивать. — Это ты!        Гюль вцепилась мертвой хваткой в шею соперницы и повалила ее на спину. Ягмур под руками только хрипела и старалась вырваться. Слуги кое - как разняли женщин, и в покои влетел султан Мехмед. Он с силой влепил пощечину Ягмур и повторил то же и с Гюль. — Закройте рты! Или я прикажу вас запереть в старом дворце, — он немного отдышался, но грудь все еще часто вздымалась под кафтаном. — Вы совсем очумели в этих стенах? Или жизнь не устраивает? Я могу с легкостью освободить вас от нее.              Ягмур опустила глаза в пол, держась за щеку. Гюль уставилась на Мехмеда, чуть приоткрыв рот. — Повелитель… — она все же осмелилась высказаться. — Как Вы можете? Меня… Эта хатун убила Махмуда. ОНА! — У тебя есть доказательства?! А если нет… У меня горе. У тебя вроде тоже. И вместо того, чтобы оплакивать своего ребенка, ты ходишь по моему гарему, МОЕМУ, и ищешь виноватых?! Уйдите с глаз моих долой.        Мехмед чуть повернулся к Дурдун калфе: — После похорон моего шехзаде, обе будут сидеть под замком. — Как долго? — поклонилась Дурдун. — Как мне захочется. Ни одна не должна покидать Гезделер, не должны заходить в нижний гарем, тем более в мои покои! — Будет исполнено. — Похоронить моего льва вместе с остальными шехзаде, рядом с султаном Сулейманом. Не хочу чтобы я или мои дети покоились рядом с убийцей моего отца, султана Селима и его змеи, — эти слова он произнес тихо.