Константин. Бестиарий

      Строевые ряды невысоких домов с сырыми, местами замшелыми крышами высились за окном, и среди них прятался туман. Прямо подо мной узкий пустой переулок - воплощение артхаусного абсурда, особенно подчёркивающееся уличной художницей. Я наблюдал за тем, как она рисует, встряхивает баллончики с краской, оглядываясь по сторонам.       Пять часов утра, фонари ещё горят, а она рисует. Одета при этом довольно плохо, тощая. Ещё один винтик, не желающий быть в системе.       Она рисовала широко распахнутый глаз, из которого лезли насекомые. Рисовала торопливо, не беспокоясь об аккуратности, но получалось натуралистично до мурашек по коже. Как откровение в порыве религиозного бреда. Откровение, которое потом закрасит какой-нибудь работник госслужбы, потому что рисунок является следствием акта вандализма. Смешно...       И я вспоминал о коррупции. Я вспоминал о существовании легализованных казней. И о сотнях нелегальных рабочих, беженцев. Я вспоминал всё это и смотрел на рождающийся "акт вандализма".       Когда она оглядывалась, свет фонаря чётко освещал передо мной её лицо. Невероятно похожа на Эмму - тот же острый, по-египетски точёный профиль, полные губы.       "Просто вижу её издалека. На этом расстоянии много девушек напомнит мне Её".       Художница торопливым росчерком подписала рисунок одной буквой "Z". Глаз на стене - копия правого глаза умершего при изгнании мальчика - уж я хорошо успел рассмотреть...       - Везде вижу аналогии, - сонно шептал я. - Ассоциативное мышление не контролируемо и снижено внимание...       "Поспать бы".       В этих аналогиях нет смысла. Суданец мёртв, Эмма тоже.       Когда девушка быстрой, спортивной походкой ушла, над городом уже протягивало свои длинные руки чудовище рассвета. Бледное, чахоточное солнце поднималось над Лондоном, и город начинал дышать: ритмичный шум машин, ворчание стройки вдалеке, заунывный вой неотложки.       Чез тронул меня за плечо, я вздрогнул, и пара сантиметров пепла с сигареты оказалась на подоконнике.       - Я кофе сварил.       Он всё ещё сердился, но помятый вид моего лица его разжалобил.       - Спасибо. Выпью в дороге, - я потушил сигарету. - Если не вернусь через четыре дня, забей на всё.       Чез невесело хмыкнул:       - Твою мать, Джон, ты не тайный агент и денег тебе за это не платят, даже грёбаное спасибо не говорят. Куда ты лезешь? Какие, к чёрту, четыре дня? Ты типа кайф от всей этой галиматьи ловишь?       Иногда его прорывало, но всегда ненадолго, потому что, в сущности, Чезу плевать. Просто интересно прополоскать мозги тому, кого ты искренне не понимаешь. Когда я посмотрел на него, мы оба поняли, что никаких объяснений ему не нужно. Меньше всего на свете он хочет выслушивать мой план действий.       - Спасибо за кофе, - меня хватило на то, чтобы иронично дёрнуть бровью при этом и выйти в ванную - чистую, хвала производителям моющих средств и хлорке.       Он проследил за тем, как я взял свой любимый нож в чехле. Брать его в руку можно, только если у тебя есть перчатки. Обычный с виду, военный складной нож с колечком на рукоятке носил в себе дух одного умершего шамана - своенравного, как сам ветер. Неопытный человек, коснувшись подобного предмета, может почувствовать немотивированную раздражительность или вещица покажется какой-то странной. В медицине такие состояния сознания называются паранойяльными. Если продержит рядом с собой нож дольше, разовьётся острый психоз, депрессия на пустом месте. Дух в этом ноже может заставить человека перерезать себе горло. Человек тренированный - то есть я - использовал нож в самых крайних случаях.       И Чез всё это знал, поэтому нахмурился, когда я сунул небольшой чехол с ножом в карман.       - Серьёзно, ты в крестовый поход? - тихонько спросил он.       - Почти. Британский музей.       Чез послал меня к чёрту, опасливо осёкся, увидев мою ухмылку в ответ, и махнул рукой.       Мой старый знакомый профессор антропологии, пожалуй, немного чокнутый, но на фоне большинства остальных знакомцев - просто светоч разума. Я застал старика в кабинете, так как знал его расписание, не меняющееся в течение последних пяти лет.       Сначала не заметив его, я услышал гулкий стук, будто что-то ударилось о дерево, раздалось хриплое "ай-ай", и из-под стола с огромной лупой в руке вылез почтенный профессор.       - Джон, у вас зрение не в пример лучше моего. Скажите пожалуйста, вы не видите на полу стёкол?       Я честно признался, что не вижу.       - Вам должно быть известно, как опасно проникновение в кровеносный сосуд даже самого небольшого стёклышка, - обеспокоенно пояснил он и немедленно насторожился, даже как-то подаваясь назад. - Так-так. Что-то случилось?       - Нужна ваша консультация, - я протянул ему лист с рисунком Гэри, но профессор сразу его не взял, а для начала опасливо оглядел и брезгливо поморщился.       - Никак не могу понять, где могла зародиться традиция нанесения таких рисунков на лицо, - продолжал я. - Их значение мне приблизительно ясно.       Профессор протянул лупу к листу и изучал его на расстоянии. В конце концов, он округлил глаза и приблизился к нему.       - Это одно из племён горных нубийцев, - говорил он. - Весьма малочисленное, закрытое. Сейчас уже большинство из них мусульмане и цивилизованный народ, но остались крохотные племена этих "людей холмов". Они все характерны своим умением шрамировать и разукрашивать лица, но данное племя особенно загадочно. Эти татуировки, согласно моей теории - часть практики "жертвоприношения без крови". У них и не бывает кровавых, да будет вам это известно. Смысл этого деяния в том, что тело и душу не убивают, а специальным образом подготавливают, как сосуд, вместилище духа, которого следует связать или задобрить. Договор с духом скрепляется печатью в виде этой сложной татуировки. Традиционно считается, что нанесённый на лицо рисунок символизирует "изгнанников племени", но я не согласен с подобным утверждением...       - У вас есть какие-нибудь данные о том, что после такого обряда люди, как правило, долго не живут? - спросил я.       Профессор осёкся, посмотрел куда-то в пустоту и быстро закивал:       - Да-да, я читал один любопытный комментарий... Но откуда вы знаете? Это даже не статистика, а лишь замечание моего коллеги.       "Не один, а много людей могут бродить по пустыне с запечатанным внутри их тел адским демоном. Безумие".       - Спасибо, профессор, вы мне помогли.       - Вы выглядите неважно, - забеспокоился он. - О, надеюсь, вы не из Судана? Страшно подумать, что вы наведались туда без соответствующих прививок.       - Я здоров, не переживайте.       После моего ухода он, наверное, полчаса кварцевал помещение. Я это знаю - у него и лампа специальная за занавеской стоит.       "Итак, наш подозреваемый - жестокий шаман со знанием чрезвычайно редкой, древней магии. Кто бы это мог быть?" - думал я с недоброй иронией, спускаясь к площади по широкой лестнице музея. Конечно, я вспомнил папашу Миднайта. Большой чёрный мужик с голубыми глазами, самое страшное чудовище в Нью-Йорке, носит гавайскую хламиду, белый цилиндр и говорит с костями своей сестры. У него есть слабость - считает себя королём преступного мира. Чем только не развлекается на досуге могущественный тёмный маг? Запихать в ребёнка опасного демона - его почерк, но меня не отпускали сомнения, базирующиеся на том, что папаша Миднайт никогда не творит зло ради самого зла. Он не станет бессмысленно нарушать равновесие сил и ведёт свою игру настолько мудро, что никто из нас ещё толком не пытался убить другого.       Я решил позвонить старому врагу и вспомнить, как я обожаю выводить его из себя...       - Привет, папс, это Джон Константин, - сказал я в трубку телефонного аппарата. - Как дела? Детишек мучаем? Нет, ничего, ты знаешь, я шучу...       У Миднайта слабым местом является полное отсутствие чувства юмора.       - Для чего ты рискуешь, отнимая у хищника его время, Константин? - густым, бархатным голосом поинтересовался Миднайт, и я легко угадал, что он зол.       - Да, просто дай, думаю, позвоню, спрошу, как ты там. Никто не путает карты в большой игре Нью-Йорка, а, папс?       - Что тебе об этом известно?       - Ерунда. Только то, что какой-то чокнутый шаман маленько поиграл с демоном, и теперь он может быть в Нью-Йорке - голодный, злой и неконтролируемый. Неприятность для тебя, согласись? Случалось что-нибудь непотребное в последнее время?       - Случалось, - он решил был честным со мной так же, как честен я, что было разумно. - Об этом недавно писали. Посетитель в ресторане умер от голода, совершив нападение на женщину и сильно её покусав. До своей смерти весил под сто кило, а после смерти масса тела составила всего тридцать два.       Это не вписывалось ни в какие рамки. Одержимые маньяки, кромсающие своих жертв, и люди, слышащие голоса, а также наркоманы, пациенты со всеми признаками владения ругательским арамейским - это всё бесноватые того ранга, к которому я привык. Демоны действуют под масками психических отклонений, и их основная черта - внезапность, немотивированное появление. То, что из тела суданца вылетали мухи и то, что кто-то неожиданно потерял в весе перед смертью - это почерк не простого демона, а истинного выходца из ада.       - Ты шутить научился? - улыбнулся я.       - Константин! - прогрохотал в трубку Миднайт. - Не играй со мной. Ты боишься оттого, что не понимаешь происходящего. Я говорю тебе истинно: кто-то выпустил Голод на улицы мегаполиса. Даже ты должен был понять, насколько это серьёзно.       Я ничего не ответил ему, проглотив это его искреннее "даже".

***

      Как я и сказал, у каждого своя зависимость. Моя гнала меня в Судан, и я знал это изначально, а потому, не заезжая домой, направился в аэропорт.       Во всём произошедшем имелся один большой плюс - всё время полёта я спал.       Даже сойдя с трапа, у меня не возникло чувства, будто я проснулся, и сон плавно продолжался. Ещё недавно я трясся в холодном лондонском такси, балансируя на грани со сном и опираясь головой на стекло окна, в которое моросил дождь. Ботинки вымокли из-за луж, и из памяти ещё не выветрился запах вокруг палаток с бурито у аэропорта.       Горячее суданское солнце казалось инопланетным, оно раскалило небо - сухое и блестящее золотистыми трещинками. Пыльный воздух мгновенно забился в лёгкие, спина взмокла от пота через первые пять минут на улице, несмотря на то, что в самолёте я успел переодеться в лёгкую белую рубашку. Подобно остальным прилетевшим, я опустил на глаза очки с тёмными стёклами просто чтобы не ослепнуть.       В Хартуме на нас буквально набрасывались носильщики, погонщики и экскурсоводы. Здесь каждый мог почувствовать себя супер-звездой без охраны.       Добро пожаловать в пыльный, неряшливый город, где асфальт имелся только на больших центральных улицах.       Я подошёл к первому попавшемуся не сильно наглому (или просто уставшему) экскурсоводу и спросил, не знает ли он, как добраться до деревни, которая меня интересовала.       - Знаю, - с готовностью ответил суданец. - Могу показать. Мой верблюд, повозка, погонщик. Пятьдесят дирхамов, почти задаром. Доедем хорошо, быстро-быстро.       - Нет, ты просто на карте покажи.       - Карта зачем? Зачем сам? Убить себя хочешь? Пустыня, партизаны, раз - и никто не найдёт. Я дорогу знаю.       Он был прав в том, что Судан, недавно обретя независимость, ненавидел теперь англичан и был опасен. Мои светлые волосы для местных аборигенов являются знаком того, что я из Англии. Даже если бы у меня на лице было написано, что я русский или француз, в их глазах я ужасный, подлый англичанин.       - Пятьдесят дирхамов? Ладно, показывай дорогу, - сказал я безразлично, не имея ни малейшего желания спорить.       Вообще-то, автомобильный транспорт здесь мелькает в центре города. Но пыльные, а то и песчаные дороги всё чаще пересекали на тук-туках, лошадях или верблюдах. И, если честно, это действительно удобнее, если речь идёт об окраине.       Хитрый суданец хотел взять и третьего верблюда для моих вещей, пригласить какого-то подозрительного типа в качестве охраны, но я отказался. Он недовольно посмотрел на меня и повторил:       - Нехорошо. Пустыня - опасно.       "Ничего, я тоже".       Серо-жёлтый, грязный и сутолочный Хартум быстро остался позади со своими тщедушно узкими улочками меж низкими домами с плоской крышей. Ехать по узкой дороге, где пешеходам было наплевать на водителей, а водители терпели существование пешеходов, пришлось недолго. Оставшуюся часть пути передвигались по открытой пустыне.       Ещё в черте города заметил, что с организацией дорожного движения здесь тотальная анархия - каждый едет на чём хочет и куда хочет. За пределами Хартума открывался равнодушный и пустой лик дикой природы раскалённых песков.       Пустыня колебалась подо мной, как застывшее жёлтое море, меня немного укачивало, а организм выдавал очаровательную реакцию на акклиматизацию в виде сонливости и мигрени.       - Приехали, хозяин, - неожиданно сообщил провожатый, и это вывело меня из муторного транса. Я огляделся, не наблюдая и намёка на деревню хоть где-нибудь в округе. Только маячили вдали огромные красные зубья голых невысоких скал.       - Ты шутишь? - тихо поинтересовался я, хмуро взирая на суданца.       - Нет шуток, хозяин. Скалы дальше, верблюд не пойдёт, ноги ломает. Деревня прямо за камнями.       Меня часто пытались обмануть, а сам я обманываю почти уже по привычке, но разбираться на сей раз не стал. Ласково улыбнувшись ему, я сказал:       - Парень, я очень опасный человек. Чутьё мне подсказывает, что ты не врёшь, но если это всё же обман, мне придётся тебя убить. Просто для равновесия во вселенной, смекаешь? - я дружески хлопнул его по плечу, заглядывая в глаза.       - Нет обмана, - торопливо покачал головой он. - Нет обмана, хозяин. Деревня за камнями, увидишь.       - Будем надеяться, что так и есть, друг мой, - загадочно улыбнулся я и поправил на плечах лямки небольшого рюкзака.       Невысокие скалы разделялись промежутками, но на верблюдах их одолеть представлялось сложновыполнимой задачей. Провожатый меня не обманул - едва миновав проём между зубьями скал, я увидел впереди на холмах группу тёмных треугольников хижин.       Европейцев здесь видели, мягко говоря, нечасто. Цивилизация стучалась в дикий мир их племени с оружием и деньгами, но ещё не успела поработить их культуру, посеяв раздор, характерный для общества с зачатком социального неравенства.       Настроение моё сделалось отвратительным, когда двое с винтовками наперевес стали спускаться ко мне с холма.       Я остановился, ожидая, когда ко мне приблизятся, сжал в ладони счастливый цент - нехитрый оберег, но рабочий для того, кто знает, как пользоваться. Я поднял руки, дружелюбно оскалился и нарочно быстро, негромко, ритмично заговорил заклятье ввода в транс. Мёртвый диалект латыни, слова длинные, малопонятные и не имеющие особенного смысла - словом, я бормотал просто сочетания звуков, аккуратно вводящие человека в лёгкий, поверхностный транс для отвлечения внимания.       - Турист, - продолжая по-дурацки улыбаться, заключил я и добавил спокойно. - Здесь оружие можно убрать, вы в безопасности.       В меня они не целились, стояли и разглядывали, в уме вычисляя нехитрую задачку - дать жить или убить. Наконец, один из них уточнил:       - Один?       - Один и без оружия, - с готовностью подтвердил я. - Просто кое-кого ищу. Кто у вас самый мудрый?       Не самый главный, ибо пока "главных" никто не назначал, а самый мудрый. Это может быть шаман, лекарь или вождь, хотя нередко трое сочетались в одном. После более подробных расспросов, и увидев рисунок Гэри, они наконец смогли жестами объяснить, что "колдун живёт не со всеми". Махали руками куда-то в сторону, за деревней.       - Дом на холме один, - сказали мне, - не пропустишь.       Деревня - на самом деле крохотное поселение в пару кварталов размером. Я быстро прошёл его и поднялся на пригорок, где возвышался одинокий крохотный треугольник хижины с крышей из глины и сухой травы. Эту лачугу окружал обычный с виду неопрятный дворик - какой-то хлам из деревянных ящиков и глиняные кувшины являлись сомнительными украшениями данного обиталища.       Хотел постучать в дверь, но она открылась сама. Внутри одиночного круглого помещения без окон стоял старик ростом с ребёнка лет пятнадцати. Его чёрные, тусклые и мёртвые, как уголь, глаза ничего не выражали, лицо казалось маской, мгновенно врезавшейся в память из-за угловатых, будто тёсанных, черт. Пахло какой-то курительной смесью, горелым жиром и чем-то терпким, но главное - здесь царила благодатная прохлада.       В центре хижины обустроен крошечный погасший очаг с трубой, выходившей в центр крыши. Рядом соломенная лежанка, всё пространство завалено какими-то мешочками, ящиками...       Я словно попал в логово паука.       - Внутренности козы сказали, что белый человек придёт, но указывали на вчерашний день.       - Никому нельзя доверять, - иронично ответил я, но шаман мою реплику проигнорировал, и я поинтересовался, чтобы как-то завязать беседу:       - Где английский выучил?       - Ты слышишь английский, но я на нём не говорю, - не мигая, сообщил он. Мне показалось тогда, что в стенах стало ещё холоднее.       "Плохо. Так ловко провёл манипуляцию со мной".       - Я видел тебя во сне, смеющийся волшебник, - загадочно молвил старик.       - Надеюсь, ты не сильно кричал...       Ноль эмоций. Прямо, как папаша Миднайт.       - Голодный дух прорвался в мир, - сухо и отрывисто изрёк шаман. - Значит, жертва была напрасна. Мои силы сосредоточены в земле моих предков, и заточить его вновь я уже не смогу. Но ты, смеющийся волшебник, достаточно одинок, чтобы суметь это сделать. За этим ты здесь, и я покажу тебе.       - Феноменально. А при чём здесь одиночество?       - Только одинокий пересекает океаны в поисках злых духов и рискует собой, чтобы их запечатать. Только одинокий не боится ни смерти, ни людей. Человек, приручивший своё одиночество, достаточно жесток, чтобы стать злодеятелем либо волшебником. Ты сумеешь. Но мы должны разделить трапезу, - он взял стоявшую у очага коричневую глиняную миску с какой-то вязкой субстанцией тёмно-серого цвета. - Это корень горечи истины.       "Интересно, какое название у этого галлюциногена на латыни?" - подумалось мне. Запах я не узнавал и вздохнул - употреблять такие вещи на голодный желудок мне никогда не нравилось. Я вообще приверженец чисто символьной магии, не люблю посторонние вещества и эгрегоры просто из брезгливости и гордыни.       Старик взял небольшую порцию "корня горечи истины" тремя пальцами и отправил себе в рот. Я повторил за ним. Сухая, как песок, горечь обжигала желудок не хуже чили-соуса.       В ту же секунду жестокая сила, хохоча и беснуясь, вытащила мой рассудок из тела и зачем-то превратила его в свободный ветер...       Сначала я пробовал сохранять самообладание по привычке, но затем расслабился. Подобно тому, как ночной воздух в полном покое гладит безупречный покров пустыни, ощущая самим собой каждый камешек, так мой разум соприкасался с мудростью старого шамана. Смех внутри рождался так же естественно, как восход. Смех от невозможности утопать в бесконечной скорби...       И было над чем скорбеть.       Я прикасался к истине и видел, как мальчишку-суданца ко мне подталкивает мать. Ребёнок смотрел на меня со страхом. Я прикасался к истине и видел, что Голод терзал поселение деревни нещадно. И ни у кого не нашлось другого выхода, кроме как запереть дух в чистом, подготовленном сосуде человеческого тела.       Я касался горячих песков истины, и они шептали мне горько-горько, как рисовать - вырезать на тонкой коже лица - узоры связи татуировки. Я видел, как парализую мальчика ядом и лишаю его языка. Я видел, как провожу обряд над оцепеневшим худым телом без толики жалости и сомнений.       От первобытной, примитивной магии всегда много боли...       Я смеялся, потому что страдание ветру неведомо.       В тот момент, когда я думал, что вот-вот умру, скачусь тяжёлым камнем в пустую мглу небытия, очнулся и ощутил вес собственного тела, налившегося цементом. Слёзы на щеках обжигали, горячие ладони до боли стискивали соломенный коврик под ногами. Я тяжело дышал, зажмурившись, низко склонившись к полу.       Голос старого шамана помог мне сориентироваться в происходящем, и я понемногу пришёл в себя.       - Значит, после обряда ты отпустил его. Партизаны его нашли и продали в рабство, - прочистив горло, произнёс я.       - Моя вина. Нужно было оставаться с ним до конца.       Вновь разлепив пересохшие губы, я вымолвил:       - Ты и сам понимаешь - нам нельзя оглядываться назад, старик. Или сомневаться. Призраки прошлого способны убивать.       - У тебя тёмное сердце, смеющийся волшебник, но есть вера, и это хорошо, - сказал он мне спустя некоторое время молчания.       - Сочту за комплимент.       Остаться на ночь я не мог, так как знал, что мой самолёт обратно будет поздним вечером, а я не собирался ни минуты больше оставаться в этом месте. Шаман сунул мне в руки вяленое мясо и велел съесть, если я не хочу умирать от боли.       К закату я спустился с холма, жуя это безвкусное и жёсткое, как древесная кора, мясо. Желудок всё равно горел, и меня немного тошнило. Хотелось курить, но пока было нельзя.

***

      Чез не удивился, когда я пропал на несколько дней. Он не удивился бы, даже если бы я не вернулся. "Допрыгался, придурок", - сказал бы он и был прав.       Едва я возник на пороге, он отправил меня в ванную и заявил, что я сам похож на демона, когда ничего не ем по несколько дней.       Валявшийся на диване в качестве неуютного дополнения к мебели Гэри Лестер, увидев меня, слегка оживился и протянул жалобно:       - О, Джон, у тебя дурь есть?       - Прости, милая, забыл зайти в супермаркет по дороге из Африки, где я жрал всякую дрянь и разгребал последствия твоих ошибок, - пробормотал я тихо по дороге в ванную. Чез меня услышал, высунулся из кухни:       - Ты был в Африке?       - Ты знал, что там на рынках продают шкуры крокодилов? - спокойно ответил я. - И, кажется, у меня непереносимость суданской кухни, - криво ухмыльнувшись, закрыл за собой дверь в ванную. До конца съёма мне теперь здесь будут мерещиться жуки и вонь инсектицидов.