Машина страха (часть 2)
16 сентября 2017 г., 21:55
SOAD - Spiders
Под бой древних, словно сама старость, часов доносится треск работающего радио. Изящная и худенькая пожилая леди с неподвижным лицом вслушивалась в слова диктора. Временами она закрывала большие, воспаленные глаза с опущенными уголками, всегда придававшими ей вид честного и слегка печального человека. Она не могла ответить себе, зачем включает волну радионовостей, да и не задавалась вопросом, а лишь слушала. Это было каждый день втайне от мужа. Она брала из чехла свою аккуратную кремовую табачную трубку, садилась в кресло, включала радио, и оттуда доносился бесконечный, тягостный информационный поток. Ни единой хорошей новости. Безбожно живым и четким голосом диктор чеканил сведения одно за другим. Под лязгом этого топора что-то надламывалось в ее душе. - Ты никогда не будешь в безопасности, - неожиданно сказал диктор. - Жизнь - это русская рулетка. Кто знает, может, шпана наркоманов обойдет стороной твой дом сегодня вечером, а может, лиходей уже подкараулил тебя. И только потому, что ты беззащитна, будешь разорвана хищниками. Такова правда жизни, старая ты карга. Они вроде санитаров леса… - женщина нахмурилась, заморгала, вслушиваясь в голос. - ...погиб в катастрофе, а местные власти все еще не сочли нужным прокомментировать случившуюся аварию. Назревающий вопрос "Кто ответит?" так и реет в обществе. Известно лишь, что поезда будут ходить прежним графиком, - говорил безмятежно диктор. "С этим пора заканчивать", - поняла она. Подобные решения всегда приходят резко, с боем молотка судьи, выносящего приговор. Скоро должен прийти почтальон. Вот уж кто в сотни раз хуже радио. Он неизменно ей улыбается. Господь всемогущий, да неужели он не может, как все почтальоны, просто швырнуть ей эти мерзкие письма и уйти? Так гораздо искреннее. - Доброе утречко, - пропел он и встретился с диковатым, пустым взором пожилой леди. О такой взгляд можно разбить себе кулак. Улыбка медленно растаяла. Женщина маленькой, сухой ладошкой выдернула у него письма, расписалась в бланке получения подписью, больше напоминающей галочку, и молча захлопнула перед почтальоном дверь. "Я могу и не читать", - подала голос надежда внутри неё. "Ведь если я прочту хотя бы один раз…" Она смотрела на конверт как на собственное обезглавленное тело - с ужасом и непреодолимым любопытством. "Ну, серьёзно, ты знаешь, что там. Не открывай его!" Слишком поздно отступать. Это как наркотик. Это как ежедневно включать радио на сводке новостей и выкуривать по полпачки крепкого табака за сутки. Это как старость. Неизбежно. Осколки строк - она воспринимает только их - рассыпаются перед ее глазами, пока читает письмо знакомым уродливым, печатным почерком. Однажды мы ее найдём… ...ты же понимаешь, что это не шутки, правда? Под видом врача, молочника или продавца пылесосов… Не лезь к нам. Ты забрался слишком глубоко и рискуешь самым дорогим, что у тебя есть. Смеющийся полицейский. Одно и то же. Каждый раз она прятала эти письма от мужа. Если бы он только видел, то прекратил бы борьбу ради неё. Он бы сбежал с ней в объятия уютной старости где-нибудь за городом. Но это его сломало бы. Он - воин, преданный своему делу. Без него он зачахнет, истлеет. Не надо было читать… В голове звенит чёрный туман. Он застилает глаза и убивает всё цветное в мире. По инерции она бредёт в ванную, будто кто-то осторожно ведёт ее за локоток, и объятия у этого нежного ангела тёплые. Она берёт в руку бритву, набирает ванную и уже знает - будет совсем не больно. Честное слово - что есть физическое страдание по сравнению с месивом вместо ее хрупкого внутреннего мира. Делая надрез на своей коже, маленькая пожилая леди плачет и улыбается. Написала на зеркале: Прости. Я люблю тебя…***
Следующим утром я навестил самый дрянной бар района Сохо. Из его крошечных, грязных окон видно не самый уютный край набережной Темзы. Здесь собирались все доступные мне информаторы – ни одного приличного человека. За душой прозрачных их глаз не слишком старательно схоронились, подло мерцая, пороки и усталость. Я завязал африканские косички в хвост, но линзы не надевал - всё равно меня узнавали по характерному профилю. В просторном тёмном помещении пары выпивки смешались с запахами жареной колбасы и чили. Здесь всегда людно и играет кошмарная музыка. Рядом со мной за барной стойкой мирно дремал зажиточный посетитель. Манжеты его рубашки утонули в пятнах разлитого пива. Я почувствовал, как на соседнее сиденье грузно кто-то опустился и мельком посмотрел в сторону гостя. "Да вы издеваетесь". Это либо страшное везение, либо проклятье. Джефф Талбот – тот самый детектив, который занимался делом убитой миссис Макгвайер. Следовательно, искал он именно меня. Он усмехнулся в чёрные и пышные, как у Сталина, усы и посмотрел мне прямо в лицо с хмурой весёлостью: - Ну, привет, Джон Константин. - Можно будущему арестанту выпить кофе прежде, чем он отправится сушить сухари? – холодно пробормотал я, мысленно готовясь к худшему. – Слышал, в тюрьме этот напиток делают из задрипанного цикория. Вот где настоящее извращение. - Не издевайся, на улице погода, как перед апокалипсисом. Никуда я с тобой сейчас не поеду, - отбрил он, красноречиво посмотрев на своё пальто, висевшее тут же на вешалке – мокрое, с прилипшими к плечам снежинками. Просто грех удержаться от сарказма. - По-моему, я начинаю понимать, почему в Лондоне туго с раскрываемостью преступлений по уголовке… - Парень, никто и минуты не думал, что в убийствах виноват ты. От нас требовали дать прессе козла отпущения заткнуть общественность. Ей же результаты немедленно подавай, под свистки и фанфары, провались она пропадом, - он невесело отмахнулся и сделал глоток горячего коктейля. – Но, говоря по правде, ты всё же не так уж прост, и я взял тебя на заметку. - Хвала небесам, я наконец-то верну свой прежний облик. Пусть прохожие от меня шарахаются. Всегда мечтал о зловещей славе поедателя младенцев. Осталось добыть чёрный плащ и очки для большей крутости. Талбот повторил, что не будет спускать с меня глаз, и стал пить. Мой информатор здорово запаздывал, а на улице и впрямь проводилась репетиция библейского потопа, но только со снегом. Я остался. Он оказался из тех людей, которым спиртное развязывает язык, а я сыграл роль благодарного слушателя. Итак, двадцать девять лет в органах Джефф прослужил идейным полицейским. Из тех отчаянных, которые искренне говорили на собеседовании, что верят в королеву и Англию, желают защищать справедливость и всё в таком духе. Из тех псов старой закалки, кто буквально живёт на работе и отдаст свою жизнь за дело службы. Умный, напрочь лишённый такта и эмпатии, зато обладающий профессиональным чутьём и упрямством ломовой лошади. На старости лет офицера ждала жуткая, маячившая впереди неблагодарная пенсия. Максимум – дорожный патруль. Я слушал его не то чтобы внимательно. Чужая боль затягивает – недолго заразиться, а мне следовало держать себя в руках. - …Это всё чертов Бил, - неожиданно прошептал он, растягивая слова с мстительной яростью. Я немедленно оживился: - Кто такой? - Проклятый бюрократ со своими бумажками. Ему статистика нужна, а не человеческие жизни, - бормотал Талбот, и в его пьяных глазах уже сумрачно поблёскивало бешенство. – Я накрыл тварь с полными штанами наркотиков. И знаешь, что с ним сделали? Уволили в отставку. Не было никакого суда, разбирательств, внутреннего расследования. А потом я узнаю, что этот типчик - руководитель патрульных спецподразделений особого назначения. Я сколько работал – не слышал таких заковыристых формулировок. Думал, речь идёт об охранной службе, но нет. Государственная ячейка, входит в правоохранительные органы. Только они ребята узкого профиля реагирования. Это как понимать прикажете? Ладно, я копнул дальше… - он сделал ещё глоток уже пятого по счёту коктейля с водкой. – У них среди бойцов все аутсайдеры полиции – взяточники, связные наркодилеров, просто воры и подлецы. Весь сброд, какой можно было собрать, входил в этот их отряд, хотя каждому по уголовке светило, минимум, по пять лет. Вот и описание нездорово активной компании людей в чёрном - как заказывали. Потом речь Талбота сделалась всё более невнятной, а выкрики - отчаянными. Вырывающаяся агония чужой души подцепила меня таки на крючок, заливая вязкой жижей грудную клетку. Проявив чудеса дипломатии и ораторского искусства, я убедил его, наконец, поехать домой и решил просто на всякий случай сопроводить. - Двадцать девять лет, ты понимаешь? - срывающимся голосом бессвязно выкрикивал он, садясь в такси. - Ничего не ждал, не просил, негодяев за решетку сажал, формализм и бумажки презирал, и вот что в награду - пенсия или понижение! Шикарный выбор, покажите, где расписываться… Мне удалось немного успокоить Джеффа, так что его разглагольствования стали тише, а под конец я перевел стрелки разговора в сторону его жены. Мне показалось, что на рыхлом, бульдожьем лице проступило подобие гордости. - Повезло мне с ней, наверное, Джон. Ты знаешь, я временами настоящий гад. Вот мы сейчас придём, а она ни слова не скажет за то, что я напился. Ещё и покормит. Я подумывал о том, чтобы обосноваться где-нибудь на старости лет. Но никак не уймусь… Даже несмотря на чёртовы письма от чёртова Дэвиса, гори он в аду. Не дай бог, Джоанна прочтёт хотя бы одно - я их от неё надёжно прячу. Он объяснял мне всё это с уже посветлевшим лицом, вяло перебирая ногами по склизким, сырым ступеням в дом. Я помог ему открыть ключом дверь и тут же понял, что жизни Джеффа Талбота конец. - Джоанна, поставь-ка чай, у нас гости, - сказал он и не услышал в ответ ни звука. Он искал ее по всему первому этажу, пока не зашел в ванную, и горестный рев раненого вепря не огласил все комнаты небольшого дома… Джоанна Талбот, в одежде скользкая и холодная, спала в алой-алой воде и всё ещё каким-то чудом напоминала живого человека. В камине догорала толстая пачка писем. Я вызвал скорую, помог Джеффу вытащить женщину из воды и поразился силе, с которой был сделан разрез на ее руке. Он напоминал теперь огромный, приоткрытый глаз со сморщенными и потемневшими краями кожи, между которыми можно увидеть белую, тонкую кость. Мгновенно протрезвевший Талбот безо всякого выражения смотрел на горящие письма. Он стоял так, пока врачи не спросили его, не нужна ли ему помощь. Я оставил уже не замечающего меня детектива и долго шагал сквозь дождь, не разбирая пути и ориентируясь наитием. Рядом со мной хлюпала грязной влагой смерть. Маршировало время, высекая ее каждым своим шагом, как долотом, на теле всякого ныне живущего - безжалостно, но и беззлобно, хотя в последнее мне часто верилось с трудом. На пороге дома обнаружил, что вымок насквозь и зачем-то сделал по кварталу лишний круг. "Сосредоточься". Аккуратно снял обувь и, поколебавшись, пошёл в ванную. Обыденные действия, вроде переодевания и сушки волос помогали думать, и я заставлял мысли развиваться. Желательно - логично и упорядоченно. Теперь я знаю, кто такие люди в чёрном и что это за Бил. Он имеет отношение к "Геотрониксу", по словам Талбота. Как раз недавно в газете появилась статья про очередное самоубийство служащего означенной фирмы, и я намеревался в этом разобраться. Надеюсь, моя демоническая репутация и теперь исправно мне послужит. Мой путь лежал обратно в притон - по иронии судьбы именно там нашёл себе пристанище человек, написавший статью о самоубийстве. Пока я торопился, переступая через лужи, занимавшие большую долю поверхности тротуара, думал, что моё призвание потихоньку становится похожим на стезю частного сыщика. У меня даже появился специальный блокнот, где я рисовал кривоватые схемы. Посередине - "Геотроникс". Стрелочка от нее вниз - люди в чёрном. Вторая - самоубийства. Третья - несчастные случаи, вроде столкновения поездов. Четвёртая - линии Леи и страх. И единственное уцелевшее связующее звено, способное дать адрес или имена, живёт в тесной комнатке притона. Осталось только раздобыть где-нибудь трубку, потому что пафосное осеннее пальто у меня уже есть. Я прошёл через вестибюль, больше напоминающий прихожую в бедном доме, и отыскал дверь нужного мне номера. Она была подозрительно приоткрыта. Узкая полоска едва теплящегося света падала на старый ковёр, цвета которого съела пыль. Изнутри слышались тупые, ритмичные постукивания, вроде того, какие издаёт спинка кровати о стену. При этом ни скрипа пружин, ни голосов не слышно. Только глухой, иногда прерывающийся стук. Я медленно приоткрыл дверь и заглянул в душную, не прибранную комнатушку, существенную часть которой занимала громоздкая кровать со скомканным на ней постельным бельем. Пахло латексом и дорогими сигаретами. "Ну, и что там? - с мрачной иронией спросил себя я. - Безрукий зомби? Привидения утопленниц? Заплутавший демон?" Решив быть ко всему готовым, я распахнул дверцы шкафа и… "Не думай, Джон. Не воспринимай. Просто помоги бедолаге". Бился он головой, засунутой в полиэтиленовый пакет, крепко завязанный под подбородком. Саймон висел вверх ногами на Т-образной установке. Его конечности были соединены за спиной одним мастерски сделанным бондажным узлом. Дополнительную фиксацию давали хорошие кожаные ремни, стискивающие тело. В первую очередь я разрезал пакет, впуская воздух. Не обращая внимания на хрипы и кашель, в котором точно угадывался намёк на что-то вроде "Х-х-па-хибо", я принялся аккуратно разбирать узел, затем рассёк ремни, и скоро полуобнажённое мужское тело вяло скатилось на пол. - Слава богу, - причитал Саймон, широко раскрывая свои и без того по-жабьи выпученные, огромные глаза. - Я не знаю, кто ты такой, милый, но слава и тебе. - Обойдусь, пожалуй, - пробормотал я, закрывая дверь. Освобождённый пленник заплакал, потом из его горла последовал тихий, тонкий, истеричный смех, и что-то мне подсказывало - он ещё долго не сможет брать в руки книги де Сада без содрогания. - Простите, - он успокоился, огляделся и конфузливо потянулся к своим брюкам, - как вас зовут? - Джон Константин. А вы - Саймон Хьюз - тот, кто написал недавно очень интересную статью про самоубийцу из компании "Геотроникс". Если судить по содержимому, вы серьёзно информированы. И это отчасти объясняет то, в каком положении я вас нашёл. - Я понял, - закивал он. - Однако, я всё ещё страшно растерян и не уверен, что смогу адекватно вести с вами беседу… Если коротко - мне пришлось напоить второго своего информатора. Мы сменили тесную комнату на забегаловку неподалёку. От музыки (хотя, на мой взгляд, из колонок доносилось аудио-оружие массовой деградации) и первой же стопки виски ему стало легче. Он проводил мутным, несколько плотоядным взором симпатичного парня, направлявшегося к контактному бару, моргнул и сконцентрировал внимание на мне. Он заговорил, а я записывал. "Геотроникс" в ряде прочих фирм, выполнявших заказы правительства, занималась возведением оград и подозрительных построек вокруг древних сооружений, и это не всегда мегалиты. И не только в Англии. Деятельность "Геотроникса" сводилась к "использованию геомагнитной энергии для слежения за подводными лодками". - Стоп. Стоп… - перебил я, поднимая на него обескураженный взор. - Что? Это псевдонаучный термин. Есть геомагнитная активность, куда-либо направлять которую, мягко говоря, проблематично. И, кроме того, магнитосфера находится вокруг планеты, а не рождается мистическим образом из древних камней… - на этом месте я немедленно замолчал под серьёзным и немного снисходительным взглядом своего собеседника. - Вот именно, - таинственно проронил он. - Согласно бумагам, они занимаются этой чепухой. И понятно, что на самом деле их изыскания касаются чего-то другого. Я держал эти документы в руках всего однажды. - Когда разговаривали с самоубийцей из газеты? - Да. Их исследования не имеют никакого отношения к электромагнетизму или геомагнитному полю. Они используют эти булыжники как антенны и строят из них целую сеть. Способ их работы мне непонятен. А для экспериментов им зачем-то нужны люди. Мне удалось узнать, что их главный офис постоянно кочует с места на место, и никому толком не ведомо, где находится полевая лаборатория. Это, в сущности, почти всё, что я узнал. Мне показалось, я упустил нечто важное, пока рассудок атаковался лишними впечатлениями. Посоветовав Саймону спрятаться и не высовываться, я вернулся к Рэю. Вечерело очень рано. Сонные огни фонарей внушали идущим по улицам людям желание поскорее добраться домой и не покидать тёплых постелей желательно до середины весны. Меня не интересовало, что за происходящим стояло правительство. Мне хотелось просто разрушить систему, колеблющую миропорядок. Я уверен - реально ее сдвинуть нельзя, в принципе, никакими человеческими силами, но с нас достаточно существования атомной бомбы. Перегнав морально-психологическое развитие на тысячу лет, технологическое сделалось игрушкой в руках эгоцентриков. И, если бы инстинкт самозащиты не был столь силён, человечеству грозило бы стремительное, как падение со скалы, самоистребление. Прислонив лоб к окну, я бездумно согревал ладони о кофейную чашку. Мне никогда не нравилось влезать в проблемы людей, я просто не считал себя компетентным. Со Святыми Крестоносцами я горел местью, я имел дело с нечистью, а тут - теория заговоров, технологии, девочки-хиппи со сверхспособностями. Дайте мне какого-нибудь беса, и я скажу, как от него отгородиться, но люди - источник питания и рождения демонов. С ними всё намного сложнее. Я - разбитый человек… Чашка давно обжигала ладони, но камин не успел до конца прогреть дом, так что я сидел на полу прямо в плаще. Дыхание оставляло на стекле мутную плёнку, и свет фонарей сквозь нее становился теплее, иллюзорнее. Я - разбитый человек. Неожиданно за окном пролетает тень. Мне кажется, она крылата, поэтому, когда в дверь раздаётся стук, я совершенно не удивлён и почти уверен - на пороге обнаружу огромного ворона. Он влетит в помещение, отметит душу взором рока и никогда меня не покинет. Или так, или нужно больше спать по ночам. Забыв посмотреть в глазок, я открыл дверь. Стоит отдать должное посетительнице, она и впрямь напоминает лохматую, продрогшую городскую ворону. Забавно жить вдали от человека и совершенно не волноваться по поводу того, что его нет рядом, а потом увидеть и неожиданно ясно понять, какого кусочка мозаики не хватало в жизни. - Что ты сделала со своими волосами, Зед? - я впустил ее в квартиру, а вместе с ней дыхание ледяного ветра, запах улиц и перемен. - На себя посмотри, одуванчик. Это были африканские косички? - Не спрашивай, мне больно вспоминать, - сумрачно пробормотал я. - Ты устала или… - Сразу к делу - есть один ужасный путь, который тебе не слишком понравится, но он приведёт к Меркьюри, - она всё-таки улыбнулась, хотя и опустила глаза, мол, "да, я тоже рада тебя видеть, но у нас есть очень срочное дело, так что ты не отвлекайся". Потом по-свойски безапелляционно отправилась на кухню. В поисках шоколада. Надеюсь, я неплохо подготовился. Зед не выглядит уставшей. Она чуть сильнее похудела, половина ее головы выбрита, а вторую украшает, напротив, густая длинная шевелюра, опускается на плечо, чередуясь с косичками и кучей вплетенных в них монеток с дырочками. Она по-прежнему таскает мужскую одежду и носит сочетания цветов, модные в ее внутреннем мире. Странно, но всё это идёт ее невозможному облику. В последний раз мы виделись в том злополучном парке, когда я пытался вырвать ее из плена Крестоносцев, поделившись с ней собственной кровью. Спустя ужасно долгий перелёт, который она, по ее словам, проспала, Зед воплощала собой совиную готовность к охоте. - Я училась языческой магии, - призналась она, слегка сморщив носик и опустив взор, точно каялась в чём-то очень неприличном. - Вернее, это северный, славянский шаманизм. Всё шло неплохо, пока Язычники не решили, что я обязана стать там у них чем-то вроде Ведающей матери. И вот я здесь. Есть способ найти местоположение Меркьюри. Спонтанное рисование не работает. Девочка сама себе щит - я не могу сломать его, не навредив ей. Связь с человеком невозможна, если он не даст на это согласия, помнишь? - Азы, - пожал плечами я и поторопил. - Дальше? Зед уминала прямо из упаковки огромную шоколадку с орехами. - Нужно провести кое-какой обряд, и для этого мне понадобишься ты. - Не люблю ритуальную магию… Пляски с бубном. Зед развела руками: - Согласна, способ грубый и тяжёлый. Он действует, как дамоклов меч, прорезающий, казалось бы, вполне привычную для тебя реальность, но он сработает. Сам-то разве не думал? - У меня имеются причины не доверять этой ветви магии, Зед. Она использует подручные предметы и совпадения земных циклов как дополнительные подпорки для энергии. А нужны они, потому что сила резкая, разрушительная. Очевидное различие между сосредоточенной буддистской медитацией на точку и вудуистским танцем страсти, от которого люди в процессе буквально голову теряют. - Зато это сработает быстро, а времени у нас нет. Найдётся другой способ - скажем небесам спасибо. - Опять, - мрачно пробормотал я. - Что ж, в таком случае, моя очередь делиться. Видишь ли, на Бали я нашёл любопытную информацию. Думаю, есть лазейка, с помощью которой я получу доступ в ад. Зед, я сейчас расскажу, в чём она заключается, но пообещай мне кое-что. - Запросто. Она становилась покладистой, когда речь заходила о душе ее сестры, но мне следовало сейчас грамотно подобрать слова. - Не вмешивайся, чтобы ты ни видела и ни слышала. Забудь о том, что я вообще существую - это оперативно важно для выполнения того, что я задумал. - Никто из нас не ждал лёгких решений, верно? - сказала она, секунду поколебавшись, и качнула головой: - Обещаю.***
Шутка в том, что волшебники и ведьмы очень похожи на обычных людей. Фактически неотличимы от них. Смотришь на тётеньку с продуктовой сумкой и с нелепым беретом набок, венчающим голову, и думаешь - она, вероятно, спешит к своей семье. А это неправда. Она одинока. Ждёт ее собака, любимые сериалы и бытовое ведовство, а для него иногда нужно соблюдение точных временных сроков. Сущие пустяки - погоду подправить, чтобы не гнусничала, малыша соседям помочь успокоить, случайно сделать так, чтобы сосед, затеявший бесконечный ремонт, потерял дрель. Видишь читающую в кафе серую мышку - сидит, ссутулившись, с книгой и огромной чашкой чая. Поди, разбери с первого взгляда, что это тексты на латыни, которые не имеют никакого отношения к медицине… Волшебство - умение дрейфовать по линиям Леи в согласии, не нарушая так называемых "внутренних законов", которые на самом деле просто конституция души. Про них говорят, что они ловят удачу за хвост. Удача - великая Тихе - лучшая подруга мага и страшнейший кошмар начинающего волшебника. Волшебники в жизни появляются под разными масками и столь же таинственно исчезают, но последствия их короткого пребывания в твоей жизни обычно велики… Зед спала, предварительно прогнав меня с одеяла. Сонно покосившись на раскинувшуюся нагло девицу, я покачал головой. "Надо покупать кровать. Две. В разных комнатах. И, вообще, почему она осталась?" - подавив зевок, я поплёлся заваривать кофе. Как-то у меня не было времени думать о комфорте, но, видимо, придётся. "Основная оперативная работа лежит на жрице. Ты сыграешь роль пассивной стороны", - рассказывала Зед. В принципе, когда речь идёт о природной магии, каноны очень строги. Либо мужчина статичен в паре с женщиной, либо он действует, но один. То есть, либо он шаман, либо подчиняющийся жрец, и другого не дано. Два шамана вместе, как правило, означает не союз, а дуэль - таковы установки. Никогда они мне не нравились, так как входили в разряд непререкаемых и необъяснимых аксиом - гадость для мыслящего рассудка. "Что мне нужно делать?” - спросил я. "Держать поток силы в рамках во время обряда. Я впущу в себя один из элементальных духов. Задержи его, насколько сможешь". "Похоже на то, что мы уже делали в том парке". Тогда Зед переглянулась со мной и произнесла с уверенной полуулыбкой: "Я справлюсь, если ты сумеешь удержать границу". "И почему ты не сделала этого там, у Язычников?" - мой вопрос ее неожиданно смутил, и отвечать она наотрез отказалась, а я не допытывался. После обсуждения деталей обряда и времени Зед позволила себе уснуть и через пару часов сна выгнала меня, о чём я уже сказал. Будить не имеет смысла. Она растеряется и сбежит в гостиницу, а я потом почувствую себя болваном. Я - разбитый человек... Опять он. Я выглянул в окно и посмотрел на нищего. Он стоял там сутки назад и преследовал меня в течение нескольких дней у притона. От денег отказывался. Я накинул на плечи плащ и вышел из дома. Нищий куда-то исчез.***
К полудню Зед проснулась. Она посмотрела за окно, потянулась и смерила меня задумчивым взглядом: - С тобой довольно уютно. Знаешь, обычно все возмущаются, пытаются разбудить посреди ночи… - С чего бы? - саркастично поинтересовался я, но она этой нотки не заметила. - Я ужасно пинаюсь во сне. Просто чудо, что на тебя это не подействовало. Наверное, ты святой. - Не иначе... Мы болтали за чашкой кофе так, словно нас вечером ничего не ждёт. Никто никуда не собирался. Я листал рекламный каталог мебельного магазина, Зед рисовала, сидя по-турецки у огня. Могло показаться, что нам совершенно не страшно. Подумаешь, вызвать древнего элементального духа. Подумаешь, сделать ловушкой хрупкое человеческое тело. А там останется: удержать его за барьером, усмирить и начать диалог. Конечно, он может соврать или поубивать нас, ведь энергия земли - самая разрушительная, кто бы и что ни говорил про огонь. Пламя гаснет, твердь способна лишь перестать на время сотрясаться, но в самых ее глубинах не прекращается движение. Февраль продолжал изливаться на город, выворачивая зиму наизнанку. Когда мы выходим с Зед на улицу, как раз начинает темнеть. Мои руки мёрзнут за секунды. Я не вижу лица девушки - его закрывает капюшон. Мы молчим, чтобы не перекрикивать пульс Лондона и со стороны кажемся обычными. Может, мы спешим на какую-нибудь панк-тусовку, если пренебречь сложными выражениями наших лиц. А может, мы намерены ловить за хвост спящего земного бога. И это даже не аллегория. Зед сказала, что данный обряд - наиболее яркое переживание выражения "схватить судьбу за хвост". Ей виднее. Мы идём в тот же самый парк, где уже ловили Нергала. Это не прихоть, а хорошая примета - возвращаться в место благоволения удачи. В метро нас обдувает горячий, бездушный и сухой воздух - становится немного теплее… Я - разбитый человек! Голос звучит с бешеным, грудным надрывом за моей спиной. В тёмно-синих, как чернила, глазах бродяги плещется мольба и безысходность. - Тебе нужна помощь? - спросил я, заглядывая в его лицо. - Любовь! - стонет он. - Мне нужна любовь… Всем. Видишь? Ты не видишь? - из его груди вырывается отчаянный вопль, который на секунду вздергивает сонную, слепую толпу. На него оборачиваются с опаской, а он, диким несчастным взором озирая нас, делает шаг назад и покачивается. Я - разбитый… разбитый человек. "Не в мою смену, приятель". Бывает так, что я не понимаю, какого чёрта происходит, зато моё тело ориентируется прекрасно. Не осознавая, я выбросил вперёд руку, схватил бродягу за шиворот и притянул к себе как раз в тот момент, когда мимо проносился поезд. Зед, приложив ко рту ладони, смотрела на нас. Ее глаза облегченно, медленно закрылись. - Всё хорошо, - пробормотал я на автомате поспешно сорвавшееся заклинание. - Всё будет хорошо. И неопределенно в неумелой попытке утешить похлопал его по спине. Мы с Зед переглянулись и, наверное, оба одновременно приняли решение. У него были синие волосы. Как выяснилось, это над ним пошутили студенты, пока он спал у входа в метро. Бродяга не стал ничего рассказывать о себе, кроме этого. Ни жалоб, ни просьб о помощи. Прикрыв большие, уставшие глаза, он сидел подле нас в кафе и иногда вяло поддерживал беседу. Я чувствовал, и Зед тоже. Он… грелся. - Возьми, - его коричневые, грубые руки сунули мне какую-то смятую бумажку. - Ты это ищешь. От денег или пищи он отказывался. - Я всем доволен теперь. Совершенно доволен… Разве что, - он обратил свой взор на Зед, - знаете вы каких-нибудь стихов? Она немного растерялась, а потом утвердительно кивнула: - Парочку матерных из детства. И, кажется, что-то из Гёте, но могу соврать. Она, почти не краснея, с серьёзным видом прочитала пару строк, на третьей улыбнулась, а ко второму ругательному смешку заухмылялся даже этот бродяга. Счастье, лучившееся тёплым огоньком в его глазах, было преступно откровенным и оголяло душу бродяги слишком сильно - в ней привычка понимать боль, растворяться в осознании своей незначительности для мира. Едва за ним закрылась дверь, Зед, которая никогда не пасовала, не сдавалась и не расклеивалась, зарыдала у меня на плече. Я так и не увидел в окне силуэт этого странного человека. И до сих пор точно не могу сказать, человек ли он был. Зед, прислонившись лбом к моему плечу, прятала у меня слёзы. В тот самый момент свирепый ветер, взвыв, ударился о стекло окна, заставив его дрожать, и я понял - что-то происходит прямо сейчас. Ветви вероятностей событий становятся не то чтобы видимыми - я осязаю их, пока солёные капли слёз впитываются в жёсткую ткань моей верхней одежды. Перед глазами расслоилась надвое реальность. В первой я стою над трупом синеволосого бродяги, попавшего под поезд. Это задерживает нас, станция метро на время выведена из строя. Той ночью я должен был умереть или измениться в чужую, неправильную для себя сторону. Но я шёл по другой ветви реальности. В ней у меня уже есть подсказка о том, как искать Меркьюри. И вовсе не обязательно для этого, наступив себе на горло, в очередной раз бросать вызов смерти. Я зачарованно разжал свою ладонь, в которой так и остался смятый голубой листочек, сунутый мне под нос бродягой, и развернул его… "Б.В.Б. пробуждается". Зед, коснувшись бумаги, немедленно забыла про слёзы, смахнула их и с тревогой посмотрела на него. - Джон, ты же понял, что случилось? - Да, в метро был демон страха. Не такой, какого я уже видел, но похожий. И этот парень - очень непростой человек. - Сомневаюсь, что он им был, - озвучила мои подозрения Зед. - А эмблему эту знаешь? - она ткнула пальчиком в две симметрично друг относительно друга расположенные стрелки, сформировавшие подобие оружие Нептуна, но без третьего зубца посередине. - Мне приходилось видеть этот символ недавно во сне, - продолжала Зед. - На кольце человека, который запирал другого в шкаф. - А тот другой, конечно, был с пакетом на голове и висел вверх ногами… Вопросительный взгляд Зед, в котором не осталось и намёка на слёзы, требовал пояснений. - Саймон. Теперь он мне информатор по гроб жизни. Я спас его из той петли. Ты знаешь, что обозначает символ? - Поверженные волхвы, - проронила Зед. - Это плохо. Масоны - сама по себе организация грамотная и, в целом, в ней не больше чёрной магии, чем в какой-нибудь сатанинской тусовке подростков, но и среди них нашлись отщепенцы. В знак своей инакости эти типы прозвали себя Поверженными Волхвами. Символ, который ты видишь, означает вознесение из-под толщи праха. Мой отец имел дело с этой сектой - взаимное финансирование и всё такое. Ещё я знаю имя того толстяка, который носил кольцо на пальце. Вебстер… - До чего вовремя ты, оказывается, прилетела, - одобрительно произнёс я. - Это видение и заставило меня, по большей части, подорваться в Лондон, хотя я толком не знала, к какой мозаике относится этот фрагмент - всегда так. Гораздо важнее, что у волхвов есть свой форт-нокс в Шотландии. Не помню адрес. Может быть, машина страха там, а может нет. В любом случае, если мы до неё доберёмся, ты… сможешь сделать то, о чём мне рассказал, когда я приехала? - Всё, что следует знать хорошему экзорцисту для защиты от демона - его имя, - я попробовал улыбнуться как можно более уверенно, и, думаю, у меня получилось.***
Доктору Филипу Фултону было примерно тридцать два года, когда он впервые влюбился, и это, к сожалению, ужасное преуменьшение. Наука являлась, без сомнения, единственной его страстью, и так повелось с детства. Он рос не изгоем, но и не самым активным. Рыжий призрак с неизменными очками на глазах. Это был воистину жрец стези естествознания, бесполое существо, равнодушное к женщинам и мужчинам одинаково. Никому не нужный и ни в ком не нуждающийся, он свободно плыл по жизни и дрался лишь за то, чтобы разгадывать интересующие тайны человеческого разума. Женщины находили его загадочным, но, натыкаясь на безыскусственно огнеупорную стену одиночества, разочаровывались, бросая ему, уходя: зануда. Впервые он увидел Её во время эксперимента в машине страха. Поначалу Филип не обратил внимания на очередной объект изучения. Он не запомнил ни имени, ни даже пола, его интересовал лишь результат эксперимента. Но чем больше он наблюдал за работой мозга этого человека, тем сильнее внутри него восставала сокрушительная, до сих пор дремавшая волна. Фултон поднял на Меркьюри один внимательный взгляд, и волна раздавила его. Он восхищался ее рассудком как произведением искусства Бога. Он наблюдал за ней, говорил с ней, изучал ее понимание жизни и не находил конца открывшейся ему бездны. Лучше всех в лаборатории он догадывался, что им попалось почти неземное создание. С лёгкостью она преодолевала преграды, которые самые опытные медиумы едва-едва переползали, спустя бесчисленные тренировки. Она в форме игры схватывала всё на лету, воплощая собой гениальность. Прошли какие-то сутки подле Меркьюри, а Филип понял, что бороться бессмысленно. Говорят, каждый человек раскрывает в себе новые грани, когда начинает беззаветно любить. Это чувство родилось из чистого восхищения работой Творца, подобно великому открытию. Оно несло в себе минимум эгоистичности - одни лишь несвязные, слабые мечты. Всё, чего отныне хотелось Фултону - завоевать ее искреннюю улыбку. Поэтому и только поэтому он стоял на перроне, сжимая в руках два рожка земляничного мороженого. - Я отойду ненадолго, подожди меня, - так она сказала, и он послушно остался на месте. Хотя знал с самого первого ее слова, к чему всё ведёт. Она ни секунды не думала о нём, в то время, как Меркьюри стала для него почти всем. Но разве он мог устоять и не упасть в чары ее гипноза? Он ясно понимал - девчонка им безжалостно манипулирует и сознательно поддался обману, чтобы только слушать ее, быть подле неё послушной тенью, желающей ее одобрительной улыбки или кары. Он желал теперь этой очищающей боли. Стоять там, на перроне с дурацким мороженым и смотреть ей вслед. Меркьюри использовала его для побега, как универсальный ключ, и имела на это полное право. Ледяное солнце смеялось над ним, когда к нему подошли два человека в форме и заломили его руки за спину, а выпавшие рожки мороженого нарисовали на асфальте нелепые розовые кляксы. Пока его уводили, он оборачивался, смотрел в сторону, куда ушла девочка. Неужели она даже не взглянет? Конечно, нет. Теперь, сидя за решёткой, он смаковал этот сознательно им допущенный удар в спину. Боль казалась физической, растекалась по суставам, стыла в горле и зимней вьюгой скреблась в сердце - всё, как описывают поэты-романтики, но гораздо-гораздо мучительней. Ещё вчера несколько часов он был баснословно счастлив. Если бы его спросили, стоило это нынешней боли, он бы ответил утвердительно. Она позволила ему положить свою голову ей на колени, и Филип впервые ощутил, как страшно устал за всю гадкую, в сущности, жизнь. Пока ее пальчики мягко и бестрепетно гладили его по волосам, ангел нёс его на крыльях - спокойный, лёгкий и уверенный. Ничего, кроме этого покоя и не было нужно доктору Фултону. Он снял очки и медленно сел на пол в камере, шепча: - Вебстер, Вебстер, где же ты со своей чёртовой верёвкой, я заждался… Да, его покарают за то, что он помог Меркьюри сбежать. Закономерный конец, логичный, как и предсказывалось им заранее. Филипу было почти тридцать два года, когда он впервые полюбил. На этой же отметке завершилась его жизнь. Утром следующего дня раскачивающееся тело повешенного доктора Фултона было найдено местной полицией на мосту Ватерлоо. Случай сочли суицидом.***
- Вебстер, - повторял я, и слово казалось вязким во рту при произношении, как название не очень приличного заболевания. - Вебстер… Страшно знакомая фамилия. Возможно, Джефф о нём что-то знает. Зед, чудом укомплектовавшись с ногами на раскладном пластиковом стульчике, спряталась за огромной раскрытой газетой, так что я мог видеть лишь край ее нахмуренных бровей. Морщинка на лбу становилась глубже. - Опять суицид. - Или ритуальное убийство, - покачал головой я, рассматривая статью. - Все погибшие использовали верёвку для самоудушения. Первое, что меня поразило, когда я освобождал Саймона из шкафа - мастерство верёвочного узла. Похоже, это фирменный почерк Вебстера. У каждого короля и правителя есть этакий цепной пёс. Нужно к нему подобраться. У Джеффа, наверняка, похороны, но приходится забыть о тактичности, когда ты ищешь пропавшего ребёнка. Зед со мной не пошла - она почти физиологически не выносит полицию и вообще людей правопорядка. Сказывается привычка всегда находиться в бегах. Пролистав немного свой блокнот, я сообщил таксисту, куда меня отвезти. Хорошо, что записал адрес Талбота. Когда машина останавливается, за запотевшим стеклом окна я вижу, что опоздал. Это чувство безнадёжности, когда сталкиваешься с чем-то настолько масштабным, что оно заставляет опускать руки и просто смотреть, как грузная, тяжёлая стена неторопливо кренится, ее тень всё чернее, протяжнее, и даже если выставить впереди себя руки, это ничего не изменит. Я стоял и смотрел на стену, пока редкое солнце, то прячась за низкими облаками, то выглядывая из-за них, рассеивало по парковке свет и тишину. В деревьях у дороге сидели, нахохлившись, галки и смотрели на меня бессмысленными серыми бусинами глаз. "Б.В.Б" близился обнять мир. Машина Талбота стояла в гараже. Дверь в его дом приоткрыта. Коврик на пороге основательно вымок от влетающих снаружи дождевых капель. Не нужно быть гением, чтобы понять, что примерно произошло. И окончательно в этом убедиться, если зайти, допустим, в дом. Здесь давно уже холодно, дрова в камине превратились в крупные угольные квадраты, а на кофейном столике расставлена грязная посуда с бутылками. "Думай, Джон", - вяло тормошил я себя. Во-первых, у Талбота нет друзей. Тарелки и еда не давали шансов предположить, что здесь кого-то поминали - большая пицца, три бутылки тёмного немецкого пива, вся пепельница в окурках, и среди них я замечаю две папиросы неизвестной мне марки. Во-вторых, на столе нарисована кетчупом улыбающаяся рожица, и в память врезаются слова Джеффа: "...и он всегда подписывает эти чёртовы письма с угрозами - Смеющийся Полицейский. Посмотрим ещё, кто будет смеяться в конце. Вонючий му…". - Он, - хмурился я. - Кто "он"? - я потянулся рукой к своему исписанному корявым почерком блокноту, выискивая забытую фамилию. Дэвис. Он приходил к Билу в полицейский участок, куда забрали Мардж. Потом их же я видел при крушении поезда. Тот парень с бородой, как у Че Гевары и впрямь постоянно скалился. - Только мне всё это ни черта не даёт, - прошептал я в холодный воздух. Посмотри в глаза мгле, и ты увидишь бога. Храня молчание, узри невидимый Иерусалим. Храня бесстрашие, положи на его алтарь плоды смерти. И когда тень, как тать, встанет над твоей душой, Танцуй с ней. Потому что ты засеял землю, и плоды готовы подняться. Собрав их, напиши имя бога на стеле. Это имя свободы и воли. Всегда терпеть не мог заковыристые изречения на латыни. С одной стороны ясно, отчего люди так выражались. Для них символы были тем же, чем для учёных является язык формул. Совершенно непонятно, абстрактно, но необходимо. Если расшифровать этот сюрреалистический кошмар, придётся написать целую книгу - так же, как с уравнениями. И конкретно эта взывала к Абаддону. Вернее, то, чем он был ещё до той поры, когда древние греки именовали его Απολλύων, ибо изначально это бог-разрушитель. Аполлионом называли царя тьмы и позднее "очеловечили" его до Аполлона. И раньше имя его было куда длиннее, о чём ведало лишь шумерское жречество. Оно переводилось ровно так же, как аббревиатура Б.В.Б, причём, не без оснований. Бог Всех Богов - это загнанный в ловушку системы первозданный, неумирающий хаос. Уже после него явился египетский Атум, выдохнувший жизнь(1) и прочие. Уже после Б.В.Б раскололся на множество имён, а старое было погребено. Это было озарение. Знай я раньше, с какой напастью столкнулся, наверное, не ошибся бы так глупо. Мне было ведомо лишь, что это демон страха, и я догадывался, что это Абаддон. Вот только каким причудливым соцветием психиатрических отклонений нужно страдать, чтобы вознамериться пригласить его в мир? Сначала я даже не поверил. Демоны - безличные силы мира. Если и вызвать Абаддона (вернее, то, в какой ипостаси он способен здесь уместиться), то это проявится в пандемии паранойяльного, разрушительного помешательства. Им наплевать на то, что в жертву приносятся люди. Им не наплевать на эмоции и побуждения, которые при этом испытываются. То есть, на заклание отдаётся не столько тело жертвы, сколько сама душа вызывателя. В свое время, чтобы умаслить богов, шумеры проводили массовые жертвоприношения. Погибали сотни людей, и это им не слишком помогло, потому что народ они хладнокровный и кровожадный. Но сейчас… построена машина страха, которая использует линии Леи. Сейчас кто-то приносит в жертву настоящие человеческие души, и это обязательно вызовет резонанс. Почему наиболее светлые озарения приходят в мою голову, только когда уже идёт кровавый дождь? Он и в самом деле шёл. Гранатовые, тёплые, крупные капли заливали крыльцо дома Джеффа, стучали по крыше, обрушивались на наши головы, делая похожими на оживших мертвецов. Я смотрел на начавшуюся среди прохожих панику и курил. Сигарета дрожала у меня в ослабевшей руке, я выпускал дым в потеплевший тлетворный воздух и яростно дрался за возможность не сойти с ума. ____________________________________ (1) Атум, Атум-Ра, египетский Творец. Бог Шу появился как воздух, который Атум выдохнул через нос.
