Дьявол пришел в Ферсдайк
17 января 2018 г., 00:46
Prime Circle - Evidence (acoustik)
- Что можно сделать за четыре минуты? - ворчал водитель, мотнув лысеющей головой в сторону мощного силуэта оборонной системы раннего оповещения. - Только представь - ты стоишь на кухне. Время рассвета, холодно, пора на работу, и ты ещё не решил, что можно съесть на завтрак. Тут орёт сирена. Сначала думаешь - это учебная тревога, но по радио кто-то вопит, мол, бомбят по настоящему… Раннее предупреждение. Вот что ты успеешь сделать, пока летят ракеты? Уж точно не добежать до бомбоубежища. Флингдейлс, Северный Йоршир. Продолжая свой бег, я устремился к царству холода. В этом бесконечном пути я обесцветился, как ранний, мартовский дождь. Мои попутчики сменяли один другого, бары превратились в единый Бар с возможностью кого-нибудь обчистить в карты. - Сигарету выкурить, - наконец, ответил я флегматично и не удержался от вопроса, который в душе прозвучал с иронией: - А что, к примеру, успеешь за девяносто лет? - Много чего, - водитель смотрит на меня с удивлением. - Но мы ничего не делаем. Как и всякий моралист, я немедленно удостаиваюсь взора снисходительной жалости с высоты прожитых лет и миль пути. Мимо окна, молча и гнетуще проплывает геометрически-ровный силуэт системы раннего оповещения. - Ну, мы живём, - наконец, бодро и легко говорит водитель. Не буду его разубеждать. На прощание узнал, что Ферсдайк прямо вдоль обочины по дороге. Две мили одиночества под завывание ветра. “Это будет карнавал, - писала мне Уна. - Там ежегодно случаются странности как раз по твоей специализации. Надеюсь, ты не врал мне про то, куда тебе писать и кто ты такой… В общем, я оставлю это послание и попробую побывать на карнавале, а ты сам решай”. Когда меня определили на принудительное лечение после истории в Ньюкасле, среди шизофреников, психопатов, маньяков и овощей мне попалась тощая, высокая и сутулая девица с вечно облезлыми волосами и мышиными чертами лица. Мы спелись, конечно, на почве особенно активного избегания людей. Я - потому что обо мне ходила слава детоубийцы, а она, потому что слышала Их. У некоторых сумасшедших есть пресловутые Они. В отличие от многих, Уна меня не боялась. - Они говорят, ты не злой, - и спрятала серые глаза под длинной челкой. Я решил, произнесенной причины достаточно. Наше общение сводилось к следующему - она говорила, я слушал единственного в клинике человека, не желающего мне смерти, и мы выстраивали меж друг другом хрупкий, карточный домик относительной разумности. Однако, потом начал свою исповедь и я… Это была не дружба. Просто двое уцепились за бревно, оставшееся от спасительного плота, и пытаются не утонуть. - Я Джон. Джон Константин, - так я сказал ей, спустя месяц ее монолога. Я тогда только начал оживать после курса шоковой терапии. Язык плохо меня слушался, мозги казались чужими. Я говорил, будто не о себе, и эти слова звучали глупо, неестественно: - Я… изгонял демонов. Она немедленно разочарованно поёжилась и опустила голову: - Странно, а Они мне говорили, ты не шизик. - Оглянись вокруг, - процедил я строго, - что ты видишь? Одержимых. Каждый по-своему бесноватый. И это не аллегория. Наши головы - антенны для демонов, ангелов, духов… идей, - и замолчал, остановив за шиворот собственную жажду стать откровенным, сохранить себя, запечатлеть в реальности, пока не поздно. Я сказал ей перед выпиской, что она может слать мне письма на адрес Рэя, который меня и приютил после больницы. Я получил от Уны первую весточку за долгое время незадолго до того, как снова сбежать. - Говорят, ангелы смеются, - так сказала мне Уна, отрываясь от фотографирования унылого, северного пейзажа. Она хорошо выглядела и была не рада меня видеть. Ее бегающий взор не задерживался на моём лице дольше, чем на пару секунд. - Ты всё ещё слышишь голоса? - спросил я. - Нет, если пить таблетки, - ответ прозвучал с вызовом, провёл черту между мной-ненормальным и ею-нормальной. - Я журналист, - точно защищаясь, она потрясла в невероятно хрупкой руке фотоаппаратом. - Просто снимаю всякое. И развернулась в сторону свалки. Всякое. Наверняка, перегруженный смыслом, арт-хаус - люблю такие фото и людей, которые не ленятся, не боятся их делать. - Ладно, рассказывай подробности. Что стряслось? - я решил сразу перейти к делу, потому что ветер непозволительно жутко подчеркивал возникшее молчание. Кажется, Уна мне благодарна. Она любила поболтать, слова нагромождались между ею и собеседником, как непреодолимая стена. - Ты знаешь, я работаю в одном журнале. Тексты тоже пишу, но пока редко, главный редактор говорит - мне нужно “освоиться с собственным слогом”. Ну, ты понимаешь, это не жёлтая газетёнка какая-нибудь… нет, ты не пойми превратно, мы не против мистики, но у всего должно быть доказательство, правильно? И вот, значит, редактор говорит, чтобы я поколесила там-сям, набралась опыта. Внезапно я вспомнила про слухи, что ходили о той ярмарке, ну… недалеко от места, где мы лежали, - она, нервничая, аккуратно укладывает прядь стрижки каре за ухо. - Считается, что традиция уходит корнями в местное язычество, о котором толком никто ничего и не помнит уже. Суть в том, что жители весь день ходят в каких-то масках. Вот тут-то и происходит странное. С праздника стали пропадать люди. Иногда исчезают целые экскурсионные группы. Местная полиция и жители - ни сном ни духом, ничего не ведают, не знают. Может, это лишь легенды для привлечения любителей загадок, но я решила съездить. Хотя бы диковинную ярмарку на древне-языческий манер сфотографирую - редкий материал. Не самый интересный, признаю, на любителя. Интеллектуалов нынче мало, Джон, - неожиданно вздохнула она, и монолог скоропостижно скончался многоточием. До первого магазинчика добирались по тонкому проводу между тусклым молчанием и вязкими фразами. Уна внезапно начинала говорить, но ее отсутствующий взгляд выдавал зажатость и неуютное ощущение, словно приходится врать священнику. Так бывает, когда рассказываешь не то, что в самом деле лежит на сердце. Я догадался - это Они заставили ее написать мне и поведать про фестиваль. Не больно ей хотелось ехать, но она взяла и пару дней не пила таблетки, решимости прибавилось. В сумеречной продуктовой забегаловке обитали чудовища. Гигантские рожи с гротескно-радостными выражениями, злыми и просто глупыми, кричащая пародия на массовую шизофрению, маленькие, человеческие тела. Я напрягся не только потому, как это выглядело. Не только из-за беззаботного смеха, с каким встретили наше замешательство разряженные в магазине люди. Они искренне не видели, почему маски ужасны. Искренне не допускали их истинного назначения - внушать страх. Я натянуто улыбнулся. - Ну, в общем, - пискнула схватившая меня под локоть Уна, - такой вот фестиваль. Как раз в твоем вкусе, верно? Это она так пошутить пыталась, но праздник и впрямь был по моей части.***
- Короче, вот и весь смысл карнавала, - добавил с веселой гордостью мой напарник по бильярду. - Сохранить древние традиции, показать миру, что мы еще живы, это место не совсем умерло. Его полное, деревенское лицо раскраснелось, темные волосы прилипли ко лбу - видимо, в маске душно. Неожиданно Уна нахмурилась: - Ты слышал это? Под землей что-то гудит. Я ничего не заметил, но ей поверил. Все шизофреники, вроде нее, немного экстрасенсы, и никакие таблетки данное свойство забить в ней не смогли. Но главное совсем не это. Вообще не это… - Эй, Джон, что с тобой? - Словно кто-то по могиле моей прошелся, - проронил я, тревожно оборачиваясь. Знакомое чувство. В последний раз такое окаменевшее в воздухе безумие ощущалось в районе Техаса с делом о крестоносцах. Мои размышления прервались руганью в уголке клуба. С виду ничего необычного, но слова меня заинтересовали. - О чём вы говорите? - надрывался кто-то. - Какой еще карнавал? Вы не видите, что творится? Умирают люди, болеют, у вас под самыми окнами американская ядерная база! - Слушай, ты даже не отсюда, - орал громила с бритым затылком - вылитый мультяшный персонаж. - Поэтому вали обратно в свой Лондон и не мешай нам развлекаться. Здесь зато у местных хоть работа есть. - Вы не понимаете. Как можно говорить о работе, когда… Не кричите, послушайте, мы просто небезразличные люди. Мы помочь хотим. Пришельцу объяснили, куда он может засунуть свою помощь. И тогда маски на пару секунд перестали быть карикатурными. Они словно бы ожили в реальных лицах. Мне показалось, что гигантский червь под землей сыто улыбается. - Короче, расслабься и дай нам повеселиться, - бугай с улыбкой нахлобучил на себя маску. - А будешь выкобениваться, я тебе ноги переломаю. Теперь на нём красовалось женское, толстое лицо с глупыми глазами навыкате. Смотрелось угрожающе, и пришелец попятился к выходу. Все вокруг смеялись. Смеялись, даже когда словно в шутку великан в маске подбросил в ладони нож. Странный смех и тоже знакомый. - Эй, Артур, ты же коп, вмешайся, - услышал я чей-то голос. - Иди к черту, - добродушно улыбнулся тот, кого звали Артур, - с четырех я не на дежурстве. Пришелец, продолжая пятиться, разводил руками и беспомощно твердил: - Как же вам может быть всё равно? Вы посмотрите, что вы празднуете. Вы поддерживаете то, что прямо у вас под ногами, то, что убивает вас… Одумайтесь! Наверное, малый был уже немного не в себе от психоэмоционального прессинга, остановиться ему стало сложно. У вас рождаются больные животные, вода отравлена! Здесь нельзя жить! Это праздник, но с налетом плесени - черной, дикой, жадной. Снова огромный червь дернулся в недрах почвы, я закрыл глаза, откидываясь на стуле, Ума сделала вид, что ничего не замечает, и это ее выбор. “Кто ты? Где ты? Кис-кис-кис, зараза, всё равно тебя найду…”.***
Гигантским прыщом за оградой под напряжением высился холм. Он напоминал неправильную пирамиду - неуклюжую и грубую, но царственную. В недра его чрева вела огромная дверь, под которую проползала асфальтовая лента. Кутаясь в пуховик от ветра, ко входу подошел профессор Хорробин. Старик был взволнован, и это читалось на его лице, исполненном необычной неряшливости. Один висок выбрит хуже другого, на подбородке царапины с левой стороны, рукава халата в чем-то желтом… Не ему иметь дело с инвесторами и влезать в грязную шкуру рекламного агента, но выхода не оставалось. На совете решили, что никто, кроме него, доходчиво с ним не поговорит. После того, как урезали финансовую поддержку следовало идти на радикальные меры. Следовало показать всю гениальность его открытия. - О, дверь в холме, - этот англичанин был таковым почти с большой буквы. Высокий, с презрительно изогнутым ртом, длинным носом, но по-ирландски близко посаженными глазами. - Знаете, это напоминает мне истории о великанах, что дремлют под землей, - добавил он, ожидая, когда профессор откроет зев исполинской бездны и впустит, наконец, мерзнущего инвестора в возможно более теплое помещение. И она распахнулась - медленно, будто с неохотой открывая единственное слепое веко. Внутри гигантское пустое пространство инстинктивно внушало страх и чувство заброшенности, но было в этом нечто по-церковному торжественное. Свет понемногу озарил жуткое святилище, и стала видна небольшая машина, к которой инвестора пригласил ученый. Пасть пещеры, тем временем, неторопливо опускалась. - Метафора удачна, - сказал загадочно профессор. - В каждом из нас спит великан. Подумайте, сколько резервов скрыто в человеческом существе. Именно этого бога я и пытаюсь пробудить. На исследование меня натолкнули старые немецкие изучения по оккультным, герметическим наукам в области души. Я знаю, как это звучит, но не переживайте - к Ордену Золотой Зари или сатанинской библии изыскания отношения ни малейшего не имеют. Наука. Новая наука. Я открыл спектр частот, способный превратить людей в могущественных ангелов. Обращать свинец невежества в золото чистого, ничем не замутненного познания. - Вы говорите лишь об ангелах? - решился прервать молчание инвестор. - Не подумали о демонах? Наука - новая религия. Христианские архитектору устремляли главы шпилей соборов к небесам, вы же… подкапываетесь к аду? Он пошутил, усмехнулся, но этот звук с раздраженным хрипом разбился на осколки эхо, а ученый молчал. Где-то под самой кожей у инвестора изначально было ощущение, что этот самовлюбленный, возможно, гениальный человек не держит его за разумное, живое создание. Рыбьи, холодные глаза жреца “новой науки”, не видя, посмотрели в лицо инвестора, и слабая фальшь улыбки сделала их еще более гадкими.***
С чем бы я ни сталкивался раньше, это всегда было мне знакомо. Я выявлял известные черты, обращался к каталогам памяти, выуживал имя демона и брался за работу. Но сколько бы я не выслеживал, не расспрашивал и не изучал, червь под землей оставался загадкой. Уна говорила, что во всём повинен ядерный источник, она ругала правительство, Америку и поминутно делала острые заметочки в своем блокноте. - Тебе непременно нужно с ним поговорить, - тараторила она. - Его зовут мистер Бейлис, он местный священник. Пилот старой закалки, выступает против ядерного оружия. А праздник уже завтра в четыре утра ровно. - Какое ужасное время. - Здесь все привыкли к раннему подъему. К карнавалу готовятся еще до петухов… Джон? Что с тобой сегодня? Клянусь, я видел через дорогу обнаженный, женский труп с полусгнившей кожей. - Ничего. Показалось. Ничего мне не показалось, я никогда не страдал спонтанными галлюцинациями. Мои зрительные видения всегда были вызваны чем-то мне известным - психостимуляторами, грибами или измененным состоянием сознания, вроде ВТО. Я всё контролирую, а сейчас понемногу ощущал себя словно бы в чужом мире. Я столкнулся с чем-то не укладывающимся в каталог. Этот ядерный конфликт местных, глупый праздник, исчезновения людей… Что за абсурдная картина рисуется мне? Церковь из мелкого, красного кирпича показалась покинутой старухой, понемногу трансмутирующей в злопамятную ведьму. Внутри я обнаружил строгую готическую лепнину. Работа мастеров неприятно поражала. Никакого умиротворения в этом месте не чувствовалось, или мне так казалось? Притаившиеся под каждой скамейкой тени наблюдали множеством неподвижных, невидимых глаз. И ни одной горящей свечи. - Ого, смотри, врата в ад. Обожаю старую резьбу, - Уна подошла к вырезанной в стене гигантской, распахнутой пасти, которая словно бы вела в глубокую пещеру, под землю. Мертвые глаза рожи выражали полное безразличие к грешникам. - Мало кто оценит подобное искусство, - раздался из-за алтаря стариковский, бодрый голос, и я увидел, как из-под вуалей сумерек к нам направился высокий, статный пожилой мужчина без следа залысины на голове. Его седые, густые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая лицо с едва заметным отпечатком скорби между бровей и в уголках губ. - Я Готфрид Бейлис, добро пожаловать к нам в город, - сказал он, на секунду задержав на мне прищуренный взор. Ага, рыбак рыбака видит издалека. Этот человек имел дело с демонами, что ощущалось по силе, разлитой вокруг него тяжелым ореолом, по одиночеству. Непременно черный цвет одежды, подчеркивающий благородную седину только усиливал впечатление. Он, как минимум, единожды изгонял бесов. Он знает их, он видел тьму. Таких редко встретишь, и я не ожидал встретить кого-то подобного здесь. Мне отчего-то стало одновременно легче и… волнительнее. Словно вот-вот начнется нечто, и я буду, наконец, об этом проинформирован. Довольная сводничеством Уна, была рада избавиться от чудаковатого провожатого в моём лице и шепнула, что пойдет фотографировать церковь, а священник сам пригласил меня на прогулку. - Простите мне мое любопытство, Джон, но, у вас есть сан? - спросил он. - Что-то вроде, - пробормотал я, вспоминая свое общение с ангелом-хранителем. - Я бы не хотел об этом говорить. Меня сюда привела Уна. Она сказала - дело по моей части. Не расскажете, что здесь происходит? Священник не стал допытываться, и даже осуждающего взгляда я от него не дождался. - Происходит. Мы продали себя. Мы продали себя этому городу, - он сказал это со скорбной улыбкой. - Паства моя нынче служит не под чистыми сводами божьего дома, а под землей. Не в нарядных одеждах, а в защитных костюмах. Было время, мы отдавали души за вечное, великое, светлое, а сейчас… - он поймал себя на ностальгии и, помолчав, махнул рукой. - Земля колеблется, и колокол звонит. - Что вы сказали? - переспросил я, останавливаясь. Священник тоже перестал размеренно шагать по тропинке вкруг церкви, глядя, как за горизонт словно резко стянутой вуалью взмывает стая ворон. - Иногда, когда дрожит земля, в часовни стонут колокола, - так же медленно и степенно пояснил он. - Прямо под нами тоннели, бункеры, целый подземный городок. Уровень доступа сверхсекретный, никого не пускают. И никто не знает, что там творят, но, определенно ничего хорошего. Дела науки далеки от меня, Джон, и я сначала не хотел вмешиваться или строить суждения, не приведи Господь, однако… Там что-то нечистое. - Нечистое не с научной точки зрения, а как понимаем мы с вами? - почти затаив дыхание, уточнил я. - Но что это? Вы знаете? - Они словно бы пытаются взломать Бога, Джон. Разбудить его. С резким, неприятным скрипом завертелся флюгер, птицы вспорхнули с него, где-то в неправильной, минорной интонации звякнули колокола. - А вы знаете, что бывает, когда пытаешься взломать его? - добавлял он невозмутимо и неспешно. - Согласно той же физике, высвобождается энергия. Гигантская, масштабная, неконтролируемая. Она колеблет частички пространства. Ученые принимают это за успех. Они используют опасные обломки в своих целях. Но к тайне Бога не приближаются. Раздирая его тело на части, они лишь вызывают на себя пробивную силу разрушения, безликой, могущественной энтропии. И не Бог внемлет им, а дьявол. Я не знаю, как назвать и классифицировать происходящее, Джон. Речь идет об экспериментах над какими-то волнами, колебаниями. И эти эксперименты пробудили нечто… Или не пробудили, а создали заново. Силу. Звук. Слово. Не знаю, но оно говорит из-под земли. - Карнавал, - осенило меня. - Древний карнавал… Старый бог. - О чём вы, Джон? - спросил священник, но я смотрел не на него. Уна, словно очнувшись, глядела на меня с ужасом, и, возможно, читала мои опасения в широко раскрытых глазах. - Старый бог, - бессмысленно, тихо повторил я, переглядываясь с ней. - Простите, нам нужно идти… Только скажите, где библиотека. Уна, держись подле меня, не спрашивай. Я узнал, где библиотека, но меня не сразу туда пустили и, кроме того, там почти не нашлось сведений по интересующему вопросу. К счастью, старожил-библиотекарь охотно рассказала мне историю возникновения карнавала. Еще до пришествия христианства, в древние, доцивилизационные времена на этом месте было нечто, вроде аномалии. Она носила название Бога Живой Горы. Считалось, оттуда божество правит миром. В определенный день каждый год этот темный бог спускался на веселье, чтобы собрать кровавую жатву, лучших, избранных стать его служителями. Считалось, что если устроить шумный праздник, то бог потеряется в толпе и захмелеет от вина и песен. Маски необходимы, чтобы божество не смогло распознать нужных людей. В жертву ему приносились чаще неугодные, преступники, затем животные. Долгие годы этот любитель вечеринок молчал, но карнавалы видоизменялись, пока не сделались обычной, седой традицией. А потом кто-то решил потревожить гору. Или то, что жило в ней. Скорее всего, здесь была электромагнитная аномалия, и частые погодные катаклизмы заставили местных считать ее живой. Но вера людей, как я не устаю повторять - сила чистого творения, способная не то, что сдвинуть гору, но и создать ее из ничего. Это значит, концентрация древней веры осталась там. Стихийное воплощение духов обрело состояние Небытия до тех пор, пока эксперименты с энергией не поколебали их. Что произошло дальше - неясно. Но парни под землей едва ли понимали, с какой силой ведут игры. Теперь осталось понять, что делать, а для этого я решил проследить за ходом фестиваля. Я не спал, копаясь в записях, пока Уна задремала, наконец, выпив свои таблетки. “Это божество, - думал я, - убивает голосом, рыщет среди людей. Оно древнее, почти забытое, чья природа близка к низшей, материальной. Земной демон, раз уж его разбудили дяди-ученые. Кто ты, черт возьми? Мне нужно знать алгоритм твоих действий…”. Огненной лавой отчаяния из глубины подсознания вершины рассудка достигла кошмарная догадка, и я перестал шагать по комнате. - О, нет, - прошептал я. - Что же вы наделали… Пан - таково его современное имя. Нынче лингвисты приписывают слову Πάν значение “пасти”. У этого бога аркадийские корни, но ему поклонялись не только в теплой Греции. Любой народ, кому был не безразличен урожай, верил в это божество плодородия, песен, хитрости, веселья. А еще безумия и страха. Потому ужас и называют “паническим”. Темная сторона этого духа мало известна, но она жестока. В своем неистовом веселье он требовал крови. Я вспомнил, как с улыбкой подбрасывал нож в клубе бритоголовый в маске. - Он поет. И когда он поет, никто не может ослушаться. Это массовая одержимость. Рождается звуковыми колебаниями из-под земли. Не знаю, что натворили ученые внизу, но эффект многократно усилился. Люди сделались внушаемыми. Всё примерно так же, как в Техасе с Крестоносцами. Я бормотал это вслух, не заметив, что Уна в сонной растерянности села на кровати. Запищал электронный будильник. Четыре часа утра. - Джон? Что с тобой? - Где твои лекарства? - Вот, - она вяло потянулась к своей сумочке. - Давай сюда… - Эй, это же сильные седативы! - То, что нужно, - согласился я. - Если я прав, все чуткие, наученные и знающие люди сегодня в большой опасности свихнуться. И осекся, потому что вспомнил священника. - Уна, - заговорил я, придерживая ее за плечи и вглядываясь в лицо, - со мной сейчас будет слишком опасно. Поэтому обещай мне, что не покинешь номер, запрись, но не здесь, в ванной. Я оставлю вот этот нож. Если возникнет нужда, возьми его голой рукой и просто отдайся течению, это спасет тебя. - А что, собственно происходит? - ее эмоциональный порог был здорово снижен из-за лекарств. Она слепо смотрела на чехол с моим кинжалом у себя на ладонях. - Они попытались взломать бога, управлять живым, земным духом с помощью компьютерных технологий. И кое-кто сейчас в беде, - я затолкал ее в ванную и велел закрыться, ждать, когда вернусь. Теперь я - воронка больших проблем, и девочке подле меня никак нельзя. “Молодец, Джон Константин, ты всегда вовремя…”. А снаружи утробным ревом нарастала какофония. Били барабаны, изнывали от натуги флейты, что-то трещало, хлопало, стучало, за холмом жалобно-жалобно, едва слышно молились колокола церкви, которую покинул Господь. Стекла дрожали от низкой, гудящей вибрации - уже вполне ощутимой. Я чувствовал, как безумие насекомьими лапками крадется к черепной коробке. Съел одну таблетку, через двадцать минут полегчало. В коридоре обезлюдевшей гостиной схватил забытую кем-то маску безумно хохочущего человека, чтобы не выделяться. Пан пришел в город, Пан стучался в двери, танцевал народ со звериным сердцем, жатву приносил кровавую. Жатву приносил веселую. Безумную. Пустые сосуды тел впустили в себя Слово. Они дрожали, едва не раскалываясь, брели по улицам, сея божественное сумасшествие первозданного хаоса. Воплощенные ангелы в своем чистом неведении и улыбках. Воплощенные демоны с кинжалами в руках. Массовая одержимость. Мог ли я сберечь хотя бы одного? В это самое время не спал священник в церкви. Со стороны города раздавался ор, терзающий душу. Пан бесновался у стоп святой обители, веселый демон развлекался, желая наказать человеческую гордыню, ибо такова его бессмертная суть. Священник молил угасшего в витражах бога. В темноте, растрепанный, с ясными глазами, из которых капали слезы, он твердил: Пошли мне знамение! Он бывший солдат. Он сложил оружие. Но он поднимет его вновь, подобно Крестоносцам, чтобы помочь людям обрести разум. Тем, что весело маршируют по улицам с плакатами “Бомба - бог!” и “Поклонись Облаку”. Ими движет лихорадочное нетерпение смерти. Всё начинается со звука бьющегося стекла, который я слышу, протискиваясь сквозь толпу людей и выискивая максимально безлюдные переулки. Нет времени обращать внимание на крики. А они будут. Вот - вопль ребенка, раз - и оборвался слишком быстро, жатва началась. И в такие минуты я не должен переставать молиться. У меня с собой нет ничего, кроме креста и таблеток успокоительного - как обычно. Отец входит в спальню спящей дочери с друзьями. На нём маска. Он желает преподать ей урок жизни. Мясник через дорогу истерично затачивает бритвы и лезвия. Он насвистывает себе под нос, его зрачки широки и черны, как у дьявола. Играет, играет Пан на свирели, танцует древний хаос… Юноша, почти мальчик, где-то неподалеку со смехом ждет кастрации. Он видит, как люди в масках подходят к нему с ножами. Кто-то держит его за руки. Он не знает, почему не может перестать смеяться. И кто-то считает до десяти, парад продолжается, собирается жатва, танцует, играя, Пан. Я слышу цокот его копыт, врывающийся в голову. Низкий гул из сердца почвы рождает небольшое землетрясение, снова где-то лопаются стекла. Вот и церковь. Она смотрит на меня черным, рваным глазом разбитых витражей, света внутри нет, и мертвый божий дух распят на кресте вверх ногами. Завершая полушепотом читать молитву, я ступил на порог. - Готфрид, вы здесь? - как можно более спокойно спросил я. Свет воспаленного лунным обликом, облачного неба падал на дорожку между рядами скамеек. С колен из омута теней плавно вынырнула фигура и повернулась ко мне. Это был уже не священник, но еще и не вполне демон. - Он говорил со мной, - торжественно изрек одержимец. - И говорит сейчас. Я получил наставление и выполню его. Это самопожертвование. Я неторопливо пошел к нему: - Вы пойдете по стопам Спасителя, не так ли? - главное говорить и смотреть ему в глаза, не уступая в силе. - Вы отдаете свою жизнь за наши грешные души. Расскажите, как вы намерены сделать это? Подстроиться под ритм, не сомневаться, не лукавить, верить в собственную ложь. Я не мог изгнать Пана. Я просто никогда не работал с помешательствами массового масштаба. Но у меня было успокоительное. Однако, следует помнить - одержимцы нечеловечески сильны, задействуют глубинные резервы своего тела. Справиться с ними нереально. Поэтому в гостинице я разбавил лекарства и взял с собой два заряженных шприца. Как я и сказал, ни один нормальный экзорцист без аптечки не обходится, а сейчас у меня была практически только она и дар убеждения. Я просто психотерапевт-самаритянин. Едва я схватил его за руку, получил ощутимый удар в челюсть, но успел вонзить ему в шею длинную иглу. Почти не промахнулся. Во всяком случае, вред не причинил. - Сатана! - взревел он страшно, неуклюже замахиваясь на меня руками. Теперь и его лицо сделалось чудовищной маской. - Изыди! - А… неа, - покачал головой я, сохраняя полное хладнокровие, и тон мой посуровел. - Я взываю к вашей совести, к вашей чести, к вашей силе духа, в конце концов. Вы - человек священного сана, и что вы позволяете у алтаря божия? Посмотрите мне в глаза! Придите в себя или закрыты от вас будут Райские врата. Здесь нужно побольше силы, уверенности, пусть даже и театральной. В состоянии замешательства это действует, как отрезвляющая оплеуха. Готфрид смотрел на меня со страхом, благоговением. - Слушай. Ты поддался голосу гордыни и искушения, за что наказан. Древний бог Пан вошел в тело твое. Но я послан дать тебе шанс очиститься и спасти город. - Боже… Боже мой, - он вяло шевелил языком, озираясь по сторонам. - Господь милосердный, что здесь стряслось? Джон? Я не знаю, что нашло на меня… Я слышал какие-то звуки. Кажется, слышу и теперь. - Вы были правы. Они пытаются объединить микро и макро волны. Воздействуя на мозг, это заставляет человека высвобождать из защитных покровов тьмы наше, скажем по-фрейдистски, животное начало. То, что кроется под самым понятием “архетип”, грубо говоря. Знаете, как проникнуть на эту вашу научную базу? - Постойте, пусть так, и всё, что вы говорите, правильно, - он тряс головой, словно торопясь пытаясь смахнуть дурман, - но попасть туда без кодового ключа невозможно. Это электронные замки. Снова грянул колокол, и я быстро заговорил: - Засада. Значит используем усилитель звука. В клубе, где я сегодня был, такие стояли. Святой отец, кажется, нужно сказать Пану, чтобы он заткнулся, и я знаю, как это сделать. Он переглянулся со мной, и взор его понемногу просветлел: - Я хорошо разбираюсь в электронике, так что берусь за техническое выполнение задачи. - Ну, а с меня кража ценного общественного имущества, - добавил я, хватая со скамейки свою маску.***
Профессор Хорробин в восторге смотрел в монитор. Его застывшая мимика изображала истинный катарсис. - Да пробудится великан, - прошептал он. - Что? - Это то, для чего предназначен резонатор, вы едва ли поймете, - со спокойным торжеством откликнулся профессор. - Вы видите, что я сделал? Видите?..***
Я снова бежал по улице, но на сей раз с ворованным усилителем звука. Скоро колокол зазвучит во весь свой могучий голос, и поющая медь разорвет чары. Наш рассудок оберегает нас от звериного естества. Сновидениями, неведением, психологическими барьерами он заботливо прочерчивает пропасть между глубоким, дремучим подсознательным и сознательным. Задача мага в построении мостов соединения между собой и снами. Между снами и смертью. Между собой и бессознательным, собой и подсознанием. Только аккуратное, продуманное изучение собственной природы способно открыть тебе двери и позволить заглянуть в древнюю бездну. Если имеешь дело с демонами, такова необходимая практика. Но если взять простых людей, хороший, воспитанных, забавных или слабых, ковырнуть запекшуюся корку преграды, то хлынет безумие, огонь первозданного животного эго с торжеством обрушит силу голода на всё вокруг. Поэтому сейчас отец убивает своего маленького сына. Он любит его, он водил его на ярмарки. Но теперь он берет нож и твердит: я единственный ребенок в семье. Она - только моя женщина. А этой женщиной руководит инстинкт защиты рода. В истерике, запертая в ванной, львица бьется с кулаками в дверь. Тоже будет умерщвлена из ревности. Нам снится, как мы лишаем жизни друзей, родителей или просто наблюдаем за этим. Нам плохо или безразлично, но, в любом случае - такова тьма в нашей душе. Можно отвернуться или рискнуть заглянуть, только с этого пути обратно не сойти. Девушкам снится насилие, юношам - совокупление с их же матерями или отцами. Мы стыдимся, мы страшимся, мы бежим, и так должно быть, так действует защитный механизм. Мы отчетливо понимаем систему координат и разницу между собой и зверем. Теперь же стерлась спасительная, святая преграда. Такова сила первородного Пана. И она же поддерживала меня, ведь мне не впервой ощущать своего собственного зверя. Лучше дружить с ним, чем оставаться во врагах, потому что он… он всегда побеждает.***
- Этот великан спит в каждом. Он свободный, неистовый, гордый, истинный сок эволюции, божественное откровение. Говоря честно, - добавил с улыбкой профессор, - мир лицемерен. Эта гигантская безумная громада уныло мчится в пропасть. Но если возродить естественный отбор таким, каким он изначально был, останутся только… ангелы. Вы из министерства - ослы. Говорите “надо урезать”, надо “быть осторожными”, - он снова как-то странно искусственно улыбнулся. - Простите, но куда вы смотрите? - спросил инвестор. Он пугливо рассматривал мониторы: - Здесь же ничего не видно, они выключены… - Конечно, вы идиот! - взорвался профессор. - Вы урезали финансирование! Я задействовал резонатор вслепую. На полную мощность, - его рука схватила ремонтный молоток на столе. С хищной проворностью, на которую, как казалось, не способно избалованное, старое тело, он с хрустом проломил инвестору голову, и очередная жертва была принесена на алтарь Пана.***
- Дьявол пришел в Фёрсдайк! - завопил кто-то недалеко от меня. На площади строили пирамиду из обнаженных женщин - живых и мертвых. Упирающихся и безвольных. Прохожие били друг друга битами, верещали. Невыносимое, улейное жужжание поглотило музыкальный стрекот, сделалось звуковым океаном, в котором утопали барабанные перепонки. Я притащил к часовне всю аппаратуру. Довёз на украденной машине. Видел это владелец или нет - не так важно. Возможно, он, вообще, мертв. Условно говоря, я умею водить. Теоретически. Каждая моя попытка была провальна, но я сел за руль. Точно в машину вселился демон, бедняга тряслась, дергалась, ее сворачивало в сторону, она резко тормозила, скрипела всеми свои запчастями и, наконец, задом наперед, кренясь на левый бок, остановилась у большого дуба, стукнувшись о него. Меня рвануло к лобовому стеклу, ремень безопасности сдавил грудь, и я заглушил двигатель. - Джон! - окликнул выбегающий из церкви священник. - Надо торопиться. Они пошли туда! Они собираются взорвать бомбу… Это их бог… Ты видел плакаты? - Прекрасно, - пропел я, выбираясь из машины. - Восхитительно. Теперь давайте немного пошумим. Если умирать, то с музыкой. В то самое время, как я с затычками в ушах стоял на месте звонаря, проповедника от лица ангелов, святой отец изображал звукомеханика. Гигантские колонки смотрели на четыре стороны света, будет слышно на весь город и окрестности. На верх колокольни тянулись змеями провода. Небольшие, но с виду мощные усилители с микрофонами готовились вместить в себя ярость звука давно молчащего медного божьего гласа. Подойдет только он, и ничто больше. Когда говорит Пан, перебить его может лишь ангел. А раз ангела нет, сгодится освященный церковный колокол. Где-то за холмом люди ломали ограду к ядерному складу вооружений. Надрывались лаем обезумелые собаки и трещали автоматные очереди по безоружной, но бесстрашной толпе. Подземное урчание хохотало, и Пан продолжал танцевать, собирая свою жатву, как многие-многие годы назад. Священник подал мне сигнал снизу, я надел специальные перчатки и потянул за невероятно тяжелую веревку. Раз, другой, третий… И окрестности, погрязшие в вакханалии древнего бога, огласил первый, отрезвляющий удар. Сначала еще не достаточно громкий, но это разорвало общий фон безумия вспышкой света. Я неожиданно понял, что будет иронично умереть в церкви за боем колокола, учитывая мое отношение к религии. Дернул второй раз, сильнее - и более глубокий, проникающий в самые частички пространства, гулкий, чистый звон дал Пану затрещину. Воодушевленный, я молился и бил в колокол, словно занимался этим всю жизнь. Таково изгнание демона из целого города. Я взывал Михаилу и святым ангелам, представляя, что обращаюсь к каждой покалеченной душе Ферсдайка. После той ночи, когда я освобождал Эмму, мне казалось, свет воодушевления и чувства жизни покинул меня. Стирая себя, я апатично несся сквозь всю Англию, куда глаза глядят. Но в те секунды, когда вещал, словно голос Господень, старинный колокол, мне казалось, я чувствую, как уснувшая внутри меня сила и способность жить возвращаются. Впервые со дня исчезновения Зед я мог сказать, что я - это я. Тот Джон, каким привык себя видеть. Долго молился колокол, не менее сорока минут. Под конец я уже не слышал его из-за звона в ушах. Меня полубессознательного спустил с башни в холл святой отец. Он что-то говорил мне, но я не слышал. Настала полная тишина. Я оставил Готфрида. Он смотрел на меня со слезами на глазах, его руки дрожали, он что-то говорил мне. Возможно, благословлял. До сих пор я ощущаю на себе тяжесть этого благословения - принять которое никогда не смогу до конца, будучи проклят. Уход Пана я почувствовал - резонатор под землей замолк, дух оставил его, но теперь важно было вовсе не это. Я бежал к гостинице. Ночь давно закончилась, рассвет озарил нагое уродство трехчасового безумия в скорбном, немом молчании. Тела, не люди. Шевелились или лежали замертво. Молодые и старые. Дети и взрослые без разбора. Я видел, как, раскачиваясь на земле и хватаясь за голову, выл мужчина с окровавленным лицом над маленьким телом, по которому уже непонятно - мальчиком он был или девочкой. Словно ослепший, с выжженными глазами (ибо есть то, что выжигает через зрачки твою душу, когда ты это видишь), я ворвался в гостиницу, поднялся по лестнице. Дверь в номер тревожно распахнута. В полутьме я споткнулся о чье-то тело, упал, ладони скользнули по чему-то липкому. Затем я испуганно шарахнулся в сторону - на меня навалилось что-то увесистое, обхватило руками, сквозь звон в ушах я услышал, как Уна произносит мое имя. - Я оглох, - говорю. - Пойдем отсюда. Она не использовала кинжал. Даже когда к ней начали ломиться, просто спряталась за ширмой в ванной. Дома в городе были старые, добротно построенные. Если со входной дверью кое-как сдюжили, то с преградой к убежищу Уны уже нет. Они бились головами о нее и смеялись. Бились, пока не умерли или не потеряли сознание. В это самое время профессор Хорробин медленно и торжественно встал со своего места, перешагнул через труп убитого инвестора, пошел к оружейному арсеналу охраны, долго выбирал пистолет. Наконец, он проверил количество патронов, неумело возился с предохранителем, приставил оружие к виску, вышел в одном пиджаке на ледяной ветер. Поле усеяно трупами. Профессор Хорробин посмотрел на восходящее солнце. А там ослепительный Ра плыл в своей лодке по холодной, прозрачной реке безразличных, прекрасных небес - еще розовой на горизонте от бодрящей зари. С уголка правого глаза скатилась слеза. Он смотрел на солнце, словно слышал. Не Пана, не колокол, а нечто иное… Его рука медленно опустилась, профессор Хорробин упал на колени и зарыдал, а под конец безудержный вопль дикого отчаяния пронесся над проклятым холмом, усеянном телами. Ученый был теперь абсолютно сед.***
- Случившуюся в Ферсдайке трагедию невозможно переоценить. Количество жертв до сих пор неизвестно, но насчитываются десятки убитых и пострадавших, как физически, так психологически. Группы спасателей и волонтеров круглосуточно находится на месте событий. Премьер-министр, узнав о произошедшем, лично явилась в город выразить свои соболезнования семьям погибших и пострадавших. Полиция уже опрашивает протестующих против ядерного оружия радикалов, которые, согласно официальной версии, незаконно пробрались на охраняемую территорию и активировали… - Складно поёшь, птичка. Видок у тебя представительный, лицо серьезное, народ лапшу съест и не подавится, - как можно более резко отчеканил я. Вообще-то, прямой эфир. И, вообще-то, типам, вроде меня, там не место. Но карточный фокус с пропуском опять сработал. Какое-то время я заинтересованно слушал фантастическую поэму о злобных противниках ядерного оружия, которые с целью навета на государственных ученых сотворили террористический акт. Официальная версия - это значит, что сценарий лжи одобрен и оплачен, кем нужно. Неважно я выглядел в то утро. Окровавленный плащ, небритость, в ушах затычки, говорил громко, как глуховатый старикан, руки тряслись - постстрессовый синдром, нескоро пройдет, учитывая, что мне довелось увидеть. Корреспондент просто работу свою выполнял, а я тут я - такой-сякой наглец нехороший, взял и вклинился. Еще и закурил демонстративно. Всё, как мне нравится. Обожаю неловкие моменты. У людей страшно забавно вытягиваются лица. Вот, например, у этого мужичка, чья заранее заготовленная и одобренная речь лежала написанная на бумажке рядом с чемоданами аппаратуры. На ней стоял стаканчик с кофе, чтобы листы не разбросал ветер. - Чего? - оторопел репортер. Оператор - умничка - фокус камеры на меня направил. Просто мой звездный час. Когда еще время представится? Почему бы не повредничать в массовом масштабе? - Под этим городом находились лаборатории. Они кормились с рук государственного аппарата, но ожидания не оправдывались, бюджет был урезан. Я поболтал утром с доктором Хорробином. Это он активировал резонатор. Кстати, спонсирование проводилось для проекта глобального контроля сознания населения. Едва ли полуобразованные ребятки из противников ядерного оружия способны вызвать искусственную массовую истерию… без обид насчет полуобразованных, - добавил я холодно. Ко мне уже бежали охранники, надо уносить ноги. И я их благополучно унес. Город умер. Ферсдайка больше нет ни на одной карте Англии. Уна молчала. Она онемела после того, как я ее увидел, постоянно дрожала, и разум ее заперся на все существующие замки. Сначала я подумал помочь ей, но… возможно, так лучше. Возможно, ей не хочется возвращаться. Мне бы точно не хотелось. Там, внутри своего глубокого омута она говорить с ангелами. Судя по аутическому спокойствию ее лица, они не сообщают ничего тревожащего. Мне бы так. Чтобы напакостить стране еще больше я разослал фотографии Уны в газеты. Она запечатлела всё, когда начался “фестиваль”. Спросила пространство перед тем, как погаснуть и замолчать: - Может ли город убить себя? Может. А это значит, что и целый мир - тоже. Упали маски, и, ужаснувшись тьмы собственного невежества, мы вместе с ними осыпались ошметками иллюзии под самые стопы бытия. Словно и не было никакой человечности, индивидуальности. Нет, конец света ничему и никогда нас не научит, потому что он не урок. Для большинства людей он - подсознательная цель, как апоптоз. Умирают клетки, умирает весь организм… - В Лондон? - спрашивает меня водитель внедорожника, который останавливается у обочины. - Именно туда, - откликнулся я запоздало. Добродушное лицо здоровяка очень напоминало того, кто еще недавно оплакивал собственноручно убиенного ребенка. Просто на том, что я сейчас видел, был накрепко застегнут намордник цивилизованности. Мы не звери. Вернее, мы не только звери. Не только… Однако, с какой стороной нам проще иметь дела и какая прорывается охотнее, едва мы теряем над собой контроль?***
- Джон? Я понимаю, ты можешь быть занят или еще не вернулся с этой своей поездки, но ты позвони, как будет время. Встретимся, поболтаем в баре, а? - Где, мать твою, тебя носит, Константин? Ты заказывал у меня материал на прошлой неделе, а теперь исчез. Я проделал работу, и мне нужна компенсация… - Слушай, я решил, будет логично сказать. Прошел год со смерти старика Рэя. Вы, вроде, общались, и я подумал пригласить тебя. Он многим помог, надо бы помянуть его. В общем, помнишь клуб, куда он вечно нас таскал? Там теперь жилой дом. Один его друг снимает там жилье, и мы будем у него. Вот адрес. Я узнавал у Чеза, он сказал твой номер. Надеюсь, ты не сердишься. Автоответчик сообщил, что никто больше не пытался со мной связаться. Я сидел в кресле у камина. На подоконнике играло радио, в окна брызгал плаксивый дождь. Кажется, я вернулся две недели назад или две с половиной. Месяц - по ощущениям. Примерно столько же я не брился и, вообще, выглядел, как бродяга. Столько же времени в этом доме не горит свет. Столько же времени я не раскрываю занавески, не смотрю в окна и стараюсь не выходить на улицу. У меня всё так же дрожат руки. Там, когда я звонил в колокол, ослепительная сверхновая с яростным огнем веры заставила меня жить, но она же уничтожила. Там, когда я брел по рассветным улицам истерзанного города, ведя за собой под тонкую ручку Уну, там я утратил слова молитвы. Я не хотел возвращаться в Лондон, но он - ветхое напоминание о прошлом. О синеволосом сумасшедшем, о слезах Зед и крови на моих губах, об огне и о вере. Тяжелое болото утерянного безжалостно стискивало душу за плечи невыносимым одиночеством, и я тонул, не особенно сопротивляясь. Зед тесно контактировала со мной в рамках моей обычной рабочей программы по общению с демонами. Она являлась единственной, кто выжил или не пострадал при этом. И, наверное, логично, что она исчезла - так я говорил себе. Ее записка острым почерком валялась, кажется, где-то в доме. Думая о ней, я испытывал слабые угрызения совести. И, хотя я не собирался себе сознаваться, я тосковал по человеку, который воплощал для меня надежду. “Интересно, где ты сейчас, безумная девочка с аппетитом пираньи и характером ящика Пандоры?” Вполне возможно, что я мучил себя осознанно. Имя Рэя, прозвучав в автоответчике, неожиданно побудило меня подойти к небольшой тумбочке, где я хранил записи и вырезки. Там была папка с моими отчетами для старика. Я со злостью скрутил внутри отчаяние и запинал подальше, сел у камина и начал читать, безжалостно возвращая себя к жизни. Конечно, так называемые “друзья” Рэя, которых даже не было на похоронах - это геи и лесби, ценители искусства. Меня пригласили из вежливости. Меня никто и никогда в обществе Рэя не любил, но он проявлял ко мне теплый интерес. Меня пригласили и рассчитывали, что я не явлюсь. А я, пожалуй, приду.
