Семьянин (часть 2, заключительная)
21 мая 2018 г., 12:21
Музыкальное сопровождение: Parhelion - Polar Night
Им снятся одни и те же кошмарные сны - тем, кто убивает с полным осознанием и принятием факта снятся зацикленные сны, особенно к старости. Это не всегда кошмары, но чаще всего не везет… Семьянину снилась душная, темная комнатка. Пахнет затхлостью и перегаром, воздух спертый и грязный, перенасыщенный человеческим сонным дыханием. Он может заметить несколько холмиков на постели - тела женщины и мужчины. Это его родители, и больной, голодной душе они напоминают палачей. Мать раскинулась на кровати, запрокинув к потолку голову. Она легла прямо в расстегнутой блузке, брюки валяются на полу, на шее следы поцелуев, на лице размазана косметика. Отец напоминает сытого, спящего на животе орангутанга. Этими гадкими лапами он трогал его мать. Они оба вчера вернулись поздно. Нет, они… вообще, на самом деле, не вернулись. Мальчик ждал их, раскачиваясь, до двух ночи. Огромный, темный, холодный дом слышал его всхлипывания, стоны и рыдания. Крохотное привидение в неизбывной, жестокой тоске бродило по лестнице. Он дождался их, и слышал их пьяные, веселые голоса. Легко ощутить себя помехой. Зачем рождать его в мир, где он никому не нужен? Родители поднялись в спальню, у матери лукаво и по-чужому сверкали глаза. Тогда он понял - они не испытывают и частички раскаяния из-за того, что забыли о нём. Тоска, ударившись о стены сердца, взвыла. Но уже не волчонком, а взрослым, голодным волком. За что? Мальчика звали Сэм, и это ему суждено в будущем стать убийцей по прозвищу Семьянин. Им часто снятся зацикленные сны - из года в год одни и те же. Но теперь в эти сны прокрался другой персонаж. - Нет, прошу вас, я сирота! Я нашел их такими! - вопил убийца, беззащитно закрываясь руками от яркого света. Оттуда с сумрачным оскалом голодного зверя шел высокий человек с хвостом светлых волос на затылке. У него ранняя седина, в зубах зажата сигарета, ладонь сжимает крепкую веревочную петлю. Весело насвистывая, палач набрасывает ее на шею Сэма. Удушье неизбежно, беспощадная рука слепого возмездия тащит его на свет…***
За окном, взвизгивая, лаяла собака далеко, в конце улицы. После парочки звонков я еще долго стоял у подоконника, гипнотизируя фонарь и теребя в руке сигарету. Одно дело охотиться на демонов, и совсем другое - на людей. Я не детектив, я выслеживаю нечисть, а зло в биологических, двуногих болванках ловят специально натренированные ребята, вроде агента Дейла Купера. С другой стороны, мои способы действия мало отличаются от тех, что используют тайные сыщики. Я тоже прибегаю к индукции, сопоставлению логических связок, принципу наблюдения. Только теперь… речь идет о конкретном человеке. Семьянин долго не выходил у меня из головы. Я, в конце концов, видел его лицо, говорил с ним и едва не преподнес ему на блюдечке несколько жертв, вынудив их, в конце концов, уехать. Я заявил в полицию, как анонимный источник, но даже и после этого меня не отпускало ощущение, что я не постарался, сделал что-то не так и очень сглупил. Быть может, я нарочно не узнавал новости в криминальной сводке. Стянул с себя плащ, бросил одежду стираться. Струи душа не смыли с меня ощущение неправильности происходящего. Я словно шкрябаю металлической ложкой о дно своей души. Она хрипит, плюется, и пустота в ней слишком очевидна. Почему я не сделал всё от меня зависящее, чтобы поймать Семьянина? Я не боялся его. Тому, кто видел демонов, бояться нечего. Люди страшны, но экзорцист лишается страха перед ними. В конце концов, я изгонял Абаддона, я вытаскивал из иного мира живую душу, я видел умирающий Ферсдайк. “О Семьянине почти ничего не известно - ни возраст, ни внешность, ни приблизительное место проживания. Он убивает в разных городах, значит, состояние позволяет ему много путешествовать, но это всё”. Прочитав короткую запись в блокноте, я вслух пробормотал, вытирая полотенцем волосы: - Только у меня маленькое преимущество. Я видел его. А Семьянин не оставляет свидетелей. Если он умный, поймет, что я знаю о его кровавом хобби. То есть, он может меня искать. Это худший вариант, но я допускаю именно худшее. При самом паршивом раскладе он ищет меня уже недели две. С той поры, как ему не удалось убить последнюю семью. Он зол, голоден, мечтает меня прикончить. Наша с ним схожесть в том, что я тоже часто переезжаю, и найти меня непросто. “И? Дальше? Ну, отыщешь ты его. Он прекрасно знает, что делать, и просто тебя убьет”. - Что-нибудь придумаю. На Бали в клинике, где пришлось работать, я общался с теми еще психопатами, - поймав себя на том, что говорю вслух, я швырнул полотенце в кресло. Нужно было попытаться уснуть и подумать обо всём на относительно свежую голову. Я закрыл глаза. Пламя камина бликами мерцали сквозь опущенные веки. Я вспомнил Семьянина. На нём был серый, аккуратный костюм, дорожный, чистый кейс стоял у ног. У него неплохая осанка для старика, и руки сильные - это ладони рабочего. Физиогномический портрет мне не нужен, дьявол кроется в мелочах. Ищи эту мелочь, Джон, ройся в своей памяти. Его кейс плотно закрыт на металлический, кодовый замок, блестящий на солнце. Римские цифры. Я точно помню - сбоку была надпись фирмы, но не помню какая, потому что толком не смог прочитать. Возможно, надпись на немецком или итальянском. Что в него уместится? Рабочие “инструменты”, комплект сменной одежды, гигиенические принадлежности, пара книг. Саквояж небольшой, а на нём был прекрасно выглаженный и чистый костюм. Колени только чуть сдуты, словно он очень долго сидел. Выходит, ехал сидячим местом, и не менял одежду с вечера. Он носит узел галстука “Никки”, и у него строго официальная прическа. Его ногти аккуратно подстрижены, он широк в плечах. Едва ли он офисный работник… Бывший военный. Это предположительно дает ему шанс использовать связи для того, чтобы копать в мою сторону. И куда он направится, в первую очередь? К знакомым, родственникам… - Отец, - прошептал я. Скатившись с губ, слово разлетелось пеплом тишины в воздухе.***
Надо было сразу его убить. Едва он увидел эти глаза с внимательным, чуть насмешливым прищуром, понял - на дне зрачков затаилась змеиным узлом опасность. Почему он его не прикончил? В полупустом баре в первой половине дня пахнет вымытым, отполированным деревом. Человек за стойкой, зевая, в одиночестве уныло елозит полотенцем по столу. - Сэмми Моррис? - голос, прозвучавший с немного овечьими оттенками, заставил его обернуться. Семьянин поставил на стойку едва начатый холодный чай со льдом. Изменить английским привычкам сложно, даже если ты в баре. - Рад видеть тебя, Кенни. Спасибо, что явился, - вежливость была сухой и шершавой. Они всегда говорили о детях, если приходилось встречаться. Кенни описывал, какой ад - иметь с ними дело. Сэм слушал, его улыбка хранила змеиное молчание, а в неподвижных глазах Каа иногда сверкал белый, хирургический блеск, заметный лишь людям с подкованной интуицией. Однако, Сэм довольно быстро вернул беседу в деловое русло: - Вам удалось что-то найти на него? Кенни посерьезнел, тучное, напоминающее брюкву, лицо вытянулось. Он полез за бумажным пакетом в свой портфель, и голос его сделался осторожным, тихим: - По этому типу ни следов толком, ни зацепок, только факты биографии. Нет ни места жительства, ни любимых, ни друзей. Он - тень. Если где-то происходят какие-то массовые трагедии или странные события, он тут, как тут. Словно стервятник или смерть. Очень осторожен. У него много знакомых, но почти все мертвы или пропали без вести. Я не хочу учить вас, но… - Кенни с тревогой посмотрел на Сэма, - берегите себя. - Что в этом пакете? - спросил Семьянин, стараясь не обнаружить хищнический интерес в тоне. - Информация о его предполагаемом отце. Сам он отрицает, что у него есть сын, но косвенные факты указывают на обратное. Там адрес в Ливерпуле. - Это уже что-то, - змеиная улыбка Сэма теперь обнажила белые, острые зубы, а глаза довольно сощурились. Он улыбался, пока сидел в поезде. Женщина с детьми перед ним с безразличием мазнула усталым взором по этой улыбке, обнажив слепоту и непроницательность, с которыми проигнорировала неестественную неподвижность тонких губ соседа. Это была растрепанная, темноволосая англичанка лет сорока - как казалось сначала. Вблизи с удивлением обнаруживаешь, что ей не больше тридцати. Не стесняясь по-мужски грубо очерченных скул своего лица, она собрала волосы в куцый хвостик на затылке. Цветастое, застиранное платье выглядывало под расстегнутым пальто, на вороте которого наглыми кляксами застыло что-то белое. Один ребенок - светловолосый мальчик - с бессмысленно-кукольными глазами изображая взор в пустоту, неаккуратно пожирал шоколадное печенье. Девочка рядом постоянно тянулась к серьге у матери на ухе, пыталась дернуть, но ее шлепали по рукам - не больно, вяло и, скорее, по инерции. Женщина с запоздалым вниманием посмотрела на третьего мальчика - самого маленького - который истошно плакал на весь вагон. Она проигнорировала плач так же, как делали это совершенно чужие для ребенка люди вокруг. - Спасибо, что купили им перекусить. У нас было только на поезд, - она поблагодарила Сэма без искренности или стыда, как человек, привыкший к подаяниям. Старик смотрел на ее руки. Они то поправляли девочку на коленях, то убирали грязные ладошки мальчика от своего лица, и в этих движениях было нечто жуткое, как у механизма. Улыбка Сэма стала шире: - Невыносимо видеть голодное дитя, моя дорогая, только и всего. Вы живете в Ливерпуле? - Да. Еду повидаться с мужем, - безнадежно устало выговорила она. - Он в тюрьме. В Пентонвилле. Его перевели нарочно, чтобы мы реже могли навещать. Он разнес всю камеру в Уэйкфилде. Предложения ронялись коротко, без желания и интереса, как камни. - Детям, должно быть, не хватает отца, - Сэм нагло рассматривал детей, пока мать глядела в сторону. Она подтвердила просто, легко констатируя факт: - Иногда сдохнуть хочется. - Ради детей приходится жить, верно? Она посмотрела на Сэма бессмысленно, но бровь изогнулась выражением удивления, точно женщина не понимала, причем тут дети. - Проклятая церковь запрещает аборты. Видно, Бог не любит наш род, - в ее голосе проснулось капля презрения, но лицо немедленно погасло. Это было прекрасно - Сэм любовался происходящим абсурдом. Хрупкая женщина, еще молодая мать троих детей без всякой любви следила за ними с механичностью робота. В самой ее кривоватой осанке, опущенных углах губ и рыбьем взоре читалась смерть и желание смерти. Буквально - добыча сама просилась в руки. Грязные, голодные, не обученные ничему хорошему в этом мире, дети рисовались Сэму уже взрослыми. Он видел девочку шлюхой, а ее братьев - грабителями. - Семья приносит… столько хлопот, не так ли? - когда он спросил это тихо, женщина посмотрела на него с неожиданным вниманием. Поморгав, будто ее личность испытывала инстинктивное желание проснуться, она пыталась что-то увидеть в Сэме, на мгновение ставшее излишне искренним, но старик снова казался безобидным. Взор ее сделался безучастным: - Да уж. Сэм представил, что они в поезде одни. Он поднимается, открывает свой кейс, выбирает нож, шероховатая, красная поверхность ручки искрится в дневном свете. Оборачивается, ловит на себе тупой, заторможенный взгляд женщины. Р-раз! - нож обрушивается на ее лицо, из буро-красной, рваной раны сочится кровь, мозги стекают вместе с глазами, как желе. Дети начинают истерично визжать, у одного из них падает шоколадное печенье, забрызганное кровью. Сэм закрыл глаза, чтобы сквозь блеск в них не показывать вожделение, страсть, зуд в самой душе. Сколько прошло лет, но до сих пор такие кадры заставляют его возбуждаться. Он облизал сухие губы, приоткрыл сонные глаза удава и, молча, всю дорогу смотрел в окно, жарясь в пламени собственного желания. Он научился его контролировать, боль нетерпения приносит почти наслаждение. К тому же где-то там ждет добыча. Особенная добыча, фактически - его отражение. Джон Константин.***
Я не стал бежать, одержимый страхом жертвы. Я не знал даже, жив ли мой отец. Про Шерил в полиции никому не известно, так что убийца сначала пойдет к нему. Я проводил свои дни, изображая детектива, дабы подготовиться к встрече. У Семьянина на счету семьдесят пять жертв, девятнадцать семей. Иногда он оставляет жизнь отцу или матери, но детей убивает всегда. Орудует тесаком или ножом. Результат его работы неряшлив, он стремится надругаться над самым чистым, светлым и безмятежным. Он словно мстит детству из зависти. И одновременно - считает, что, уничтожая детей, избавляет их от взросления. Он наказывает родителей. Неизвестно, сколько жертв у него на самом деле, но свидетеля ни одного так и не нашли. Вопрос заключается в том, почему всё происходит бесшумно. Никто из соседей или оставшихся в живых родителей не слышал криков, звуков борьбы. Сами следы сопротивления минимальны. Эта неестественная покорность не давала мне покоя. Не могли же они позволять себя убить? У меня была одна ниточка, исходя из всего, что мне известно. Некий Рид Хэккет - именно ему горемычный Джерри продавал барахло от серийных убийц. И я знал его адрес. В Лондоне немало живописных жилых районов, чей облик поразит вас своей неблагоустроенностью, и заведение моего клиента располагалось как раз в таком. Это гнездо, кормушка. Паразитов и бесов там больше, чем где-либо еще. На двери в салон видеопроката, обклеенной рекламными листовками, как рваными обоями, значилось время работы. Это заведение отличалось от других. Никаких продавцов и прилавков. Позади секретарши за столиком две полки с безликими рядами черных кассет. Стены обклеены плакатами с рекламой порно. “Только у нас вы можете приобрести редкое домашнее видео!” - красным цветом написано на строгом черном листе. Фоном проступает изображение лица девицы, застывшей в экстазе боли, стыда и наслаждения, изуродовавшем всё, что делало ее узнаваемой. Всё, что делало ее личностью. Я остановился на пороге и, молча, взглянул на секретаря. Есть понятие психологической стойкости, которое исходит из выносливости нервной системы и силы воли. Я смотрел в глаза демонам, и иногда при соответствующей концентрации мне удавалось загонять тварей обратно в ад. Испытывать подобное на живых людях можно, но жестоко, да и несправедливо - как бить лежачего. Почему-то я считал, что имею право сейчас быть жестоким. Женщина с пышными формами, которые были умышленно подчеркнуты неудобным корсетом и цветастой, льняной блузкой, посмотрела на меня с промелькнувшим в глазах страхом. Красивая, полная рука потянулась к трубке телефона. - М-мистер Хэккет? - тонкий голос ее звучал вопросительно, тревожно, пока она смотрела на меня. - К вам посетитель… - О`Флинн, - неторопливо подсказал я. - По фамилии О`Флинн, - послушно сообщила женщина. Я услышал какой-то восторженный вопль в трубке телефона. Кажется, меня пропустят. За окнами приемной сиял день. В кабинете Рида было темно, как в кинотеатре при просмотре фильма. Стоял спертый душный запах немытого тела, сигарет, презервативов. На фоне большого экрана вырисовывалась прямоугольная спинка глубокого кресла и лохматая макушка. - Привет, Джерри! Неуловимый подонок, - весело прозвучало из-за кресла. - Давай, проходи… Как раз посоветоваться хотел с тобой. Он кивнул в сторону экрана, на который я уже успел посмотреть секунду. - Как думаешь, это настоящий снафф или подделка? Звуковая дорожка просто дерьмо. Не могу различить - реально крик боли? На экране передо мной в густых сумерках под всхлипы, стоны и звуки соударяющихся обнаженных тел содрогалась девушка. Или девочка - качество видео оставляло желать лучшего. Камера взяла крупный план, две руки в черных перчатках схватились за ягодицы, покрытые кровавыми ссадинами, перед ней кто-то показал деревянный дилдо с мелкими шипами. “Кто вы - люди, получающие кайф от просмотра подобных вещей? Что владеет вами в те секунды?” Я закурил, было, но подошел к креслу, тяжело положил свою ладонь на голову Рида Хэккета и поднес к его глазу зажженную сигарету. Это произошло быстро. Так быстро, как и перемена изумления в его лице на страх. Я смотрел не на человека, а на то, чем он одержим. Распространенный случай, даже не вполне клинический. В сущности, человек передо мной здоров и мало чем отличается от себе подобных представителей. - Привет, сладенький, давай поболтаем? - произнес я негромко. - Кто вы? - сдавленно, быстро спросил он. Не двигался, хотя я не угрожал ему оружием. - Семьянин, - лениво отозвался я, любуясь эффектом. - Что вам нужно от меня? Нет, не показалось - в его голосе и впрямь звучало благоговение… - Ты, оказывается, мой поклонник, - говорил я. - Мистер О`Флинн любезно предоставил мне твой адрес. - Чёрт! Он обещал анонимность! - Люди редко отказывают мне, когда я чего-то от них желаю. - К-конечно… А вы убьете меня? Мазохизм, вытекает не из раннего детства. Из позднего. Скорее всего, из яркого случая с чувством глубокого стыда. Такое бывает - в детстве мальчик из любопытства попытался сделать что-нибудь непотребное с птичкой или кошкой. Его за этим застукали, и в результате наказания ребенка, он стал подсознательно считать себя последней тварью. Но в данном случае мазохизм и самоуничижение являлись компенсаторным механизмом раздутого эго, которое не стало явным из-за банальной трусости. Я вижу всё этого, и Хэккет это чувствует, когда смотрит в мои глаза. Он словно видит себя постыдно голым, грязным и растрепанным. Ощущения не из приятных. Не ответив, я стряхнул ему на рубашку пепел и повернулся спиной к креслу: - Покажи мне свою коллекцию. Ты же собираешь сувенирчики от серийных убийц, так? Я хочу видеть. Он расторопно поднял свою девяностокилограммовую тушу с кресла и пошел к белому прямоугольнику двери в кладовую. То, что он показал мне, открыв ее, напоминало церковный алтарь сладострастия и смерти, если бы только он не выглядел так смешно и нелепо. Каждый экземпляр его коллекции был бережно укомплектован в витрину. Стены усеяны газетными вырезками, свет приглушен. Я сделал шаг к Риду, рассматривая его. - Ну, как? Впечатляет, правда? - спросил он с восхищением. Он начинал получать почти физическое удовольствие от того, что я ему угрожаю. - Ты, наверное, думаешь, что твое хобби безобидно, - сказал я. - Ты думаешь, что смотреть - не грешно. Ты ведь никого не убиваешь и не воруешь. Ты просто смотришь, не совершаешь ничего противозаконного. В конце концов, люди читают криминальные сводки, правда? А есть и те, кто получают докторскую степень по криминальной психологии… Но есть разница. У тебя стоит на расчлененку, кровь и ужасы. - Не правда, - отшатнулся он. - Ты в курсе, что я тебя убью? - Правда? - восторженно прошептал он. - Я стану вашей жертвой? - Посмотри на себя. Ты же сейчас кончишь от этой мысли. Тебя трясет от возбуждения. В этом разница между тобой и тем, кто трезво оценивает то, что видит. Нормальный человек либо не станет смотреть подобные вещи, либо будет изучать это, чтобы понять корень зла, деструктивности, и его любопытство останется по большей части спокойным. Ты - убийца, Рид. - Это не так! Я никого не убивал! - А если я скажу, что хочу сделать тебя своим сообщником? Соглашайся, меня ведь ни разу не поймали… Я разрешу тебе снимать видео, - мягко сказал я. - Вы серьезно? - прошептал он. - А ты этого хочешь? - улыбнулся я. - Черт, я и мечтать не мог… Резко швырнув его к стене, я сжал его голову левой рукой, а правой - за шею. - Вот, что я сделаю. Я запишу тебя на видео, покажу твоей секретарше, твоей подружке, родственникам и знакомым. А потом спросим вместе у врачей, насколько ты болен и как тебя лечить. Я вытащу на свет прожекторов известности всё дерьмо в твоей душе, и каждый в стране будет считать своим долгом плюнуть тебе в лицо. - Но я не виноват! - почти закричал он. - Лучше убейте меня! Убейте! Убейте меня… пожалуйста, - он хрипло заплакал, дрожа. - Почему я должен тебя убивать? - Потому что… - Ответь! - рявкнул я. - Я не знаю, не могу сказать… - Я должен убить тебя, верно? - нажимал я. - Да. - За что? - Не знаю! - Тебе лучше ответить мне… - Мне больно, перестаньте, - он захрипел от нажима моей руки на шею. - Это еще не боль. Отвечай на вопрос. За что ты хочешь, чтобы я убил тебя? - раздельно повторял я. Рид не выдержал, его лицо исказилось, как у ребенка, брови поднялись, по щекам заструились слезы, он весь затрясся. - Потому что я больной урод! Я не отдаю себе отчета в том, чего хочу! Я грязная тварь… Никому не говорите. Лучше убейте меня. Я ждал этого всё время, - прохныкал он, глядя на меня с чистотой откровенности грешника, который впервые признался сам себе, что таковым является. Это открыло в нём какой-то скрытый резерв энергии, и он вылился в восторженное состояние, близкое к экзальтации. - Смерть очистит меня, - сказал он. - Хорошо, - выговорил я, строго взирая на него сверху вниз. - Так и быть, я убью тебя за то, что ты никчемный зверь, отказывающийся принимать свою природу. Я убью тебя за то, что ты отрицал сам себя всё это время. Я убью тебя, но прежде ты должен готовиться. После смерти тебя ждет ад, но он слабо сравнится с тем, как ты будешь умирать. Готовься предстать перед дьяволом. - Что я должен делать? - Уничтожь свой алтарь. Уничтожь свои видеоматериалы. Ждать, молиться, есть только хлеб, пить только воду, готовить свое тело перед тем, как я его уничтожу. Сейчас… у меня другие дела. - Новые жертвы? - тихонько поинтересовался Рид. - А ты хочешь знать подробности? - вкрадчиво и с улыбкой спросил я. - Я не буду! - выпалил он. - Не буду спрашивать! - Точно? Ведь я могу и рассказать… Сладкие, кровавые подробности… - Перестаньте! Я отшвырнул его от себя и, спотыкаясь, Рид боком по стеночке отвалил в сторону, держась трясущейся рукой за шею. - Что тебе обо мне известно? - сухо спросил я, приняв деловой вид. - П-почти ничего. Только вот, - он искательно посмотрел мне в глаза и, пятясь, двинулся к своему столу, - я в курсе, что у вас связи с копами. - Продолжай. - То есть, доступ к базам данным и досье. Я снял копию с отчета одного следователя… Мне это многого стоило, но я сумел. Скорее всего, вы крутая шишка. - Так и есть. Помни, что я сказал. Жди меня. И я знал - он будет ждать. Будет молиться, а еще делать то, чего не делал почти никогда - размышлять о том, чем он стал. И ко времени, когда он захочет поменяться, захочет жить, либо это толкнет его на поиск помощи, либо он сдохнет очень, очень быстро. Потому что, перестав неосознанно совершать зло, он сможет либо делать это осознанно либо не делать, вообще. Как правило, люди, выбравшие первый вариант, долго не живут. Я вышел на морозный, осенний воздух, испытывая желание умыться в нём. Распахнул пальто, впуская к телу холод. Долго шел по улице, позволяя городу проникнуть в меня своими запахами. Если сказать кому-то, что Рид одержим, мне не поверят. Мне скажут: да, он больной ублюдок, Джон, но он не одержим. Ты чертов идеалист и моралист, вот и не хочешь признать истину, что все люди таковы. Именно. Мы все таковы. И это одержимость, как бы мы ни маскируем словами: глупость, похоть, ненависть… И если это одержимость, то кто тогда человек? Ответ на этот вопрос встает однажды перед каждый экзорцистом. Мы отвечаем на него максимально честно, пытаясь логически отыскать разгадку. А когда находим, держим при себе, потому что этот ответ - ключ к своему личному могуществу, а кому-то - безумию.***
Сэмми Моррис был знаменит тем, что на допросах самые жестокие злодеи начинали рыдать у него на плече. Не важно, как долго длилась беседа, он умел заглянуть внутрь человека, он чувствовал его, соболезновал ему совершенно искренне, только так и добиваются доверия. Сэмми Моррис мог бы без преувеличения сказать, что любит людей. Он не был психопатом. Напротив - он умел угадывать и ощущать человеческую натуру лучше, чем любой детский психолог. Желание перемыть всю посуду в доме жертвы нахлынуло на него, как вдохновение. Пока он чистил кастрюлю, вспоминал свою беседу с Томасом Константином. Старик как раз валялся сейчас в гостиной, нелепо задрав ноги, упав вместе со стулом на спину… Но какое это имело значение? Значение имел только тот самый миг, когда Сэмми смотрел в глаза своей жертве, впитывая смысл последнего, угасающего взора. Мало какой убийца сможет выносить подобное раз за разом. Особенно, если он так же чувствителен, как Сэм. - Тихо, тихо-тихо, - шептал он, резкими ударами тесака вгрызаясь в старую, податливую, мягкую плоть, - всё скоро кончится. Больше ничего нет. Ничего… Ничего. Волна сочувствия, любви, понимания заставила его потом подняться, войти в кухню. Всё безысходное одиночество неуважения к себе и моральной бедности сосредоточилось в этой грязной комнатке с посудой, которую никто не трогал дня два. Сэмми Моррис аккуратно мыл ее и расставлял по местам. Томас Константин существовал, как репейник у обочины жизни. Он был в семье лишь одним из шести ртов, которые пытались прокормить нищие родители. Вся его жизнь проходила под заповедями труда. Труд священен. И чем больше страданий он приносит, тем более он благороден. Чем меньше за него платят, тем больше у тебя повода гордиться и ощущать себя жертвой обстоятельств. Труд нависал над Томасом Константином полновластным судьей, ослушаться которого немыслимо, и он отчаянно пытался привить эти ценности своим детям. Как оказалось, у Джона есть сестра… Тупая, сообщил Томас Константин, как пробка, но хотя бы не шалава. Где она живет? Он не знает. И знать не хочет. Она бросила старика-отца, и этого достаточно. Джон Константин умер, сказал его отец. Во всяком случае, он очень на это надеется, потому что с детства парень отличался неуважением к труду, к авторитету. С самого начала он был странный, дикий, непокорный. Как его ни наказывай, всё живет, точно паразит. На заводе, где работал Томас Константин, ему отрезало руку некачественным станком по распилке стволов деревьев. Никакой компенсации не дали, сразу уволили. Почему не дали? Он работал нелегально. Его нигде не принимали без образования, школу пришлось бросить, чтобы начать работать, да он и не рвался учиться. От всех этих интеллектуалов одни проблемы… Корми их теперь. Джон тоже не любил учиться, но вместо этого он делал куда хуже. Занимался сам. Всё детство провел неизвестно где и таскал книги из библиотеки. Воровал, конечно. Якшался с бродягами и проходимцами. Один раз был скандал в школе за то, что он чуть не подрался с учителем по истории. Когда его спросили, за что, он запальчиво поинтересовался: - А фигли он врет про древние времена? Его обучали лгать ученикам? - после чего мог нагло осклабиться и сплюнуть. Вам известно, что он начал курить, когда ему и шестнадцати не было? Думаю, спать с малолетками стал еще раньше. Распущенный сукин сын… - Понимаете, - голос Сэмми Морриса был тихий и проникновенный, - моя дочь забеременела от вашего сына, а его нигде нельзя найти. Может, хоть вы поможете его отыскать? Томас Константин внушал ему любовь, жалость и желание придушить. Он увидел, как печально опустились уголки губ старика: - Да, это на него похоже. Никогда о других не думал. Не знаю, где он живет. Но за ним, когда он уже вырос, стал таскаться приличный с виду малый. Я уж говорил ему, чтобы он отвязался от моего сына, но… - Томас отмахнулся. - Знаю, что он в Лондоне. Если у Джона и есть друзья, то Чез точно друг. Дайте-ка, я адрес припомню. Всякий раз, когда искал сына, мог найти его там. Бывало, позвонит мне Чез, спросит: папаша, ваш сын опять нажрался, не заберете? - он рассмеялся. - М-да. Подождите, сейчас поищу. Кстати, Джону на роду написано стать убийцей. Будьте осторожны. - Бог ты мой, что вы такое говорите? - Он убил свою мать, когда родился. Слишком крупный плод, а она… она была такой хрупкой. Она любила его, так ждала. Теперь у Семьянина появилась зацепка. Он вытер руки полотенцем и посмотрел на адрес, написанный шариковой ручкой нетвердым почерком левши: - Знаешь, Джон, я убил твоего отца. Я иду к тебе. Ты… чувствуешь это?***
Мы были связаны грязной пуповиной взаимопохожести. Я ощущал это тошнотой и яростью, засевшей где-то в легких. Иногда мне казалось, я чувствую его запах. И едва обернусь - увижу самого себя. Разве что - постарше. Высокий, худощавый одинокий старик с вежливой улыбкой на тонких губах и тесаком в кейсе. Он чувствует людей, он любит их, он хочет их убивать. Мне кажется, я знаю его мысли, как он знает мои. Тягучая смола тоски обездвижила меня, парализовала, но нужно было действовать. Увы, я слишком поздно понял, как быстро он может добраться до моего отца. Я понял, что его нет в живых, когда позвонил несколько раз и не услышал ответа. Этого его каркающего “Да! Алло!”. Подумав о смерти своего единственного кровного родителя я почти ничего не почувствовал, кроме спокойной необходимости… вернуться к истоку. В самое начало. Тогда эта мысль мелькнула во мне отзвуком предчувствия гильотины. Так осужденный преступник еще до приговора суда интуитивно чувствует смерть. Спокойное, неотвратимое понимание, ничего больше. Отбросив это чувство, оказавшееся глубже скорби, я попытался сосредоточиться на построении ловушки. И для этого мне был нужен единственный в мире тип, который, хотя и матерясь, но всё-таки по-прежнему мне помогает. Иногда я думаю, что Чез святой. - Отвали. Я облокотился на стойку. Чез, скрестив на груди руки, смотрел на меня исподлобья. Полотенце перекинуто через плечо, брови сурово сдвинуты к переносице. Я вертел в руках сигарету: - Послушай, ему на тебя наплевать, он станет за мной охотиться. Просто впусти меня пожить сюда ненадолго. Он не знает мой адрес, но придет узнавать его у тебя. - С чего бы? - не изменив своей позы, поинтересовался Чез. - С того, что мой отец не знал, где я живу. Держу пари, он до сих пор знает твой адрес. У него просто нет больше никакой зацепки. Ни единой. - Это повод свалить отсюда. Подвези меня к центру апокалипсиса, Чез. Откачай моего друга-наркомана от передоза, Чез. Впусти меня пожить к себе в бар, пока за мной охотится серийный убийца, Чез! - он швырнул полотенце на стойку. - Отвали, Джон. Моя семья в опасности, а ты говоришь мне остаться на месте и ждать, когда он явится?! Мы квиты после того случая, помнишь? Шел кровавый дождь, и… - И я спас мир, - медленно и негромко изрек я, глядя ему в глаза. - Твои слова. Помнишь? Чез застонал, закрыв лицо руками, отчего звук получился глухим. - Я даю тебе обещание, что исчезну. Исчезну после этого случая совсем, - пробормотал я. - У меня появился ребенок, понимаешь? - Я всё понимаю, - подчеркнуто отчетливо выговорил я. - Я завязал даже с такси. И пью… гребаный кофе без кофеина. Мы хотим подавать дочурке хороший пример. - Это в последний раз, - пообещал я. - Больше ты меня не увидишь. - Я не хочу, чтобы ты так говорил… Но я видел, что хочет. Выдохнув, я с безмятежной веселостью сказал: - Парень, я уверен, ты проживешь счастливую жизнь. И вся Англия без Семьянина вздохнет свободнее. - Ты что делать собрался? - Правда знать хочешь? - усмехнулся я. - Нет… - Я ночую тут с сегодняшнего дня, идет? Чез покачал головой: - Ох, пожалею я об этом. Я вышел на улицу и, наконец, закурил. Город привычно дышал дождем. Щеки почему-то горели. Я не бросаю своих обещаний на ветер. Во всяком случае, теперь. Я, наконец, оставлю Чеза, как кошмар покидает свою жертву. Скорее всего, мой отец мертв… “Не могу понять, почему эта мысль вызывает во мне… стремление, желание вернуться к истоку. Нет, даже не желание. Осознание того, что я обязан перемотать жизнь назад. Перемотать ее, и… Что дальше?” Ответом на вопрос служила тупая, мерзкая боль, которая медленно перерастала в отголоски мигрени. Когда я вернулся в бар, на экране телевизора показывали новости. - Поступают сообщения о массовой резне в ресторане на юге Лондона. Первые отчеты следствия указывают на почерк серийного убийцы, известного под именем Семьянин… Я, молча, смотрел на экран. Чез был белый, как полотенце, которое он недавно держал в руках. Когда он посмотрел на меня, в его черных зрачках плескался страх и молчаливое требование - оставь мою жизнь и не возвращайся, Джон Константин. Я кивнул, постаравшись выглядеть так, словно мне не страшно, я не удивлен и, вообще, здесь я охотник, а он - добыча. Хотя я толком понятия не имел, что именно делаю.***
- Твой отец мертв. - Мать твою, Мэнни! - дернувшись, я вскочил с кушетки, перестав нашаривать машинально на тумбочке нож. Но поймать себя на постыдном страхе оказалось не так плохо, как то, что произнес ангел. Желтые глаза его бесстрастно светились в темноте. - Знаешь, это не самое лучшее приветствие, - хмуро изрек я и открыл форточку. Сырой ветер снял воздушной ладонью остатки сонливости. Я хлопнул по карману брюк, вытащил смятую пачку сигарет. - Я явился сказать, что путь, отмеренный тебе, может завершиться. Помолчав немного, я устало обнаружил в себе отсутствие удивления. Стало спокойнее даже. Дверца форточки визгливо скрипнула под сквозняком. - Убийство твоего отца является толчком к цепи событий. Есть невинная душа, что взывает к тебе, дабы совершилось равновесие. Вы встретитесь, Джон. Ты поймешь, как и когда это случится. А потом уйдешь. Я не должен был говорить этого, но есть вещи, которые я не смогу изменить, если ты не поможешь мне. - Эта душа опасна для меня? - Смертельно. - Она могущественна? - Да. - Ты поможешь мне? - тихо спросил я. - Никто не поможет в этот раз, Джон… Согласно моим прогнозам, ты погибнешь. Но даже тогда я продолжу драться за твою душу. - Спасибо, Мэнни, - промямлил я бесцветно. Когда ангел исчез, я продолжил курить в форточку. Артхаус лондонского промышленного района надвигался на меня трубами, высотными домами, подступался лавиной киосков. Серый туман пропах мусором и жареным мясом из закусочной поблизости. Сквозь разжиревшие облака выскользнули тонкие солнечные лучи, пронзительно осветили мир, и я увидел, как черная труба завода медленно тянется через дорогу. Время близилось к закату. Новости о резне я услышал сегодня днем. Скорее всего, ночью или завтра к вечеру он попытается меня убить. Я должен бы испугаться - это была бы нормальная реакция. Но я видел массовую бойню в Техасе, видел, что творит Damnation Army, меня подвешивали за ноги, мне угрожали огнестрельным оружием, не раз ломали ребра, и я навещал загробный мир слишком часто за последние пару лет. Так что - если бы меня напугал серийный убийца, это было бы немного странно. Люди постепенно умирали подле меня, превращаясь в призраков, или сбегали. Я сам заплатил эту цену, и сожалеть - преступление. Сигареты заканчивались. Я выбрался из бара, закрыл за собой дверь. Только потом вспомнил, что последний магазины уже не работают и придется искать где-нибудь работающий автомат по продаже сигарет. Попытался прикинуть, где находится нечто похожее и неторопливо пошел по улице. Ноги несли в сторону вокзала. Это слишком далеко. Подсознательно мне казалось, что если Семьянин и достанет меня, то приедет именно с этой стороны. Я шел по открытой улице, обдуваемый промозглым ветром, замерзал. После теплого, душного бара Лондонский воздух дарил иллюзию свежести. У меня было два пути развития событий, когда ушла Зед. Первый - бросить экзорцизм, магию, заниматься мошенничеством с игровыми автоматами и жить где-нибудь в глуши, заполняя досуг выпивкой и созданием мемуаров. Второй - продолжать искать способ вытащить из ада маленькую Астру. Едва ли мне представится второй конец света, как шанс, чтобы спасти чью-то душу. Я искал лазейки везде, где мог, если не занимался экзорцизмом. Потому что если я остановлюсь, если замру хотя бы на день, то через месяц обнаружу себя на помойке без гроша в кармане с бьющейся в висках надеждой найти способ покончить с жизнью поинтересней. Размяк я, постарел за последние пару лет. Иногда я вспоминал спокойные вечера на пляже, на Бали. Там остался Ричи. Наверное, живет там, где я его оставил, пишет свою научную теорию и совершенно счастлив, хотя и безумен. Пожалуй, для кого-то это должен быть счастливый конец… Сопровождаемый сумбурным потоком воспоминаний, смешанным с бессвязными мыслями, я добрался до пустыря и остановился, точно разбуженный. Волосы на затылке зашевелились, сердце застучало чуть быстрее, я сунул руку в карман, нашаривая рукоять своего кинжала. - Джон? Что ты тут делаешь? Я обернулся и увидел Норму. У ее сестры недавно был эпилептический припадок. Во всяком случае, так сказали врачи. Лекарства, однако, не помогали. Девушка сутками не могла толком уснуть. В дешевой клинике почти за городом она лежала прямо в коридоре, привязанная к каталке ремнями и с кляпом во рту. Норма нашла меня через Чеза и в отчаянии сказала, что ей нужна помощь. Я сумел выгнать из ее сестры одного из бесов чувства вины. Предупредил, что только она сама сможет сделать так, чтобы он не вернулся. Сказал, что “свято место пусто не бывает”, и, если изгнать дьявола, но ничем не заполнить пустоту, он вернётся, прихватив собутыльников из преисподней. Стандартная проповедь - так положено. Не смог понять, что заставило Норму работать ночным мотыльком. Когда-то она занималась социальной опекой, и это неплохо ей удавалось. Неисповедимы пути божьи, верно? От нее пахло шампанским и мандаринами. Норма была красивой женщиной, немного старше меня. Угловатыми чертами лица она напоминала немку, но глаза у нее были по-цыгански чёрные, лукавые и большие. - Прогуливаюсь, - коротко ответил я и огляделся. Мне не хотелось продолжать разговор. Вмешивать свидетелей в свое свидание с Семьянином не следовало. Норма приспустила с шеи шарфик и туманно улыбнулась, отчего ее глаза заблестели в тусклом свете фонаря: - Ты выглядишь, как человек, которому до смерти надоело жить. Она пьяна, конечно. На моей памяти пожилые, пьяные люди и бродяги имеют привычку при знакомстве со мной обнаруживать пророческий дар. Я нисколько не удивился, привык. Я промолчал, надеясь, что Норма уйдёт, но она промолвила, поравнявшись со мной и глядя на пустырь: - Возможно, я сейчас твой единственный друг. Когда я рассмеялся, она лениво приподняла накрашенную, густую бровь, посмотрела на меня со снисходительной, но доброжелательной улыбкой. - Ты права, - пробормотал я. - Даже не представляешь, насколько. У меня никого не осталось. Недавно убили моего отца. - Посочувствовать тебе? - Не стоит. - Не ладил с ним? - Никогда, - просто признал я. - Но всё равно гадко. Словно он осквернен чем-то. И это… это нужно исправить. То, что с ним сделали - неправильно. - А что потом? Я не сразу понял вопрос, и она пояснила: - Повторить? Ты не похож на человека, который собирается жить дальше. У меня муж с собой покончил, я знаю наизусть все эти лица. - Я не самоубийца. - Надеюсь, что так, Джон. Ты сотворил чудо тогда, а в больнице, когда все только руками разводили. Ты спас мою сестру. И, не сомневаюсь, многих до нее. Этот мир - паршивое место, и для тебя тут работенки точно не початый край. И не спрашивай, почему именно ты. Сам виноват. - Ты очень мудрая, Норма. - Только когда напьюсь хорошей шипучки. Клиент в этот раз шибко романтичный попался. Цветок мне подарил, - она звонко рассмеялась и флегматично, рассеянно огляделась: - кстати, где он? Видать, выбросила. - Норма, тебе пора уходить, - негромко произнес я. - У меня скоро встреча кое с кем. Она сделала от меня шаг назад, склонила голову и, наконец, пробормотала: - Понимаю. Прощай, Джон. И береги себя. - Прощай, Норма. Я заторопился обратно, к дому, забыв, что так и не купил себе сигареты, а хотя бы одна мне сейчас пригодилась бы. Без них я становлюсь нервным. Это случилось, кажется, где-то в подворотне, недалеко от бара Чеза. Слева от меня магазин детской одежды, над дверцей приклеена реклама со Снуппи, справа - блинная. Между ними блестящий влагой, черный, как нефть, асфальт, и по нему разбрызган фонарный свет. Впереди - тупик. Сетчатый забор, за ним для пущей верности деревянный, а еще выше гора каких-то ящиков. Нелепое место. Вроде тех, где грабят незадачливых ночных бродяг. Я обернулся раньше, чем он поднял на меня нож. Семьянин напоминал зверя. Бешеного скакуна - большие, обнаженные зубы, ноздри раздуваются, на высоком лбу вздулись вены, в глазах абсолютно нечеловеческий голод, который вызывал одновременно и ужас и… брезгливую жалость. - Я заберу твои глаза, - хриплый голос его прозвучал сладострастно. - Нет. То ли его покоробила моя невозмутимость, то ли возраст немного сказывался на самообладании, но он не набросился на меня с тесаком и не заставил обнажить кинжал, к рукояти которого я вот-вот готов был прикоснуться. - Твой отец визжал, как престарелая бабенка, - улыбнулся он. - И всё молил: Джон! Где ты, Джон?! Это забавно, учитывая, как он поносил тебя еще недавно. Называл убийцей. - В сущности, мне нечего больше терять, - пробормотал я негромко, спустя секунду невыразительной паузы. - У меня никого нет. В смысле - нет тех, кто ждал бы меня. А если они и есть, им стоит держаться от меня подальше. Это факты, и я сам их выбрал. О чём не жалею. Каждый маг - одиночка. Во всяком случае, здесь. Я нарушил много правил и сделал много зла. Если я убью человека, просто на моей душе будет еще одно преступление. Я и так попаду в ад. Я так запланировал. Тебе нужны мои глаза? Ты не заберешь их. Они ничего не видят, кроме пепла. - Ты действительно попытаешься меня убить? - кажется, это единственное, что он расслышал. - Странно. Вы с ним похожи. - С кем? - Возможно, впрочем, ничего странного. Я говорю о твоем поклоннике. Он как раз сейчас постигает дзен на грани с суицидом. Но тебя я спасти не смогу. Я, видишь ли, не люблю мир. Это роковая ошибка. Маг обязан любить мир. Экзорцистом без этого не стать. Жизнь священна, и всё такое, - я закатил глаза. - Когда-то я верил. Сейчас я просто это знаю, как знают скучный физический закон. И я не стану спасать твою душу. Не хочу. - Ты не понимаешь, - он улыбнулся, и это было почему-то больно видеть. Он напоминал мне ребенка, которого забирают из детского дома. - Ты не понимаешь… Ты любишь. Любишь меня, - сказал он. - Ведь ты оборвешь всё это. Ты сразишься со мной. Это и есть милосердие. - Интересный у тебя демон, - вяло откликнулся я. - Думаю, ты всё поймешь, когда умрешь. Он прищурился непонимающе, и я пояснил: - Тебе можно знать, пожалуй. Теперь-то уже всё равно… Никто после смерти не обретает покой. Нет ни праведников, ни грешников. После смерти каждого из нас ждет битва и суд с самими собой. Представь, как легко младенцам и детям? Тех, кого ты убил, ожидает битва с собственными иллюзиями, галлюцинациями, непобежденными демонами. Это будет долго. Так долго, что из этого кошмара ты выйдешь, потеряв себя и свою память. И никогда. Никогда тебе не обрести ее. Видишь ли, боженька одарил души свободой воли. Священной свободой воли. Мы - не рабы. И суд после смерти - наш собственный, основанный на нашей вере, на наших убеждениях, на том, как мы лично распорядились своей жизнью. И лучше бы, честное слово, нас судил Господь. Он милосерднее нас самих. Мы к себе безжалостны. Ты скоро… скоро это поймешь. Правда в том, что убийство других - не любовь и не милосердие. Это казнь. И всегда так было. - Ты не можешь всего этого знать наверняка… - Могу. Осязал, видел, проверял, измерял, - вздохнул я. - После смерти покой есть только для тех, кто сумел распорядиться данной ему свободой. На своём веку таких не встречал. - А что потом? После битвы? - Если твоя душа не погибнет, ты отправишься сюда еще раз. Можешь угодить в силки личного ада. Или вознестись, как святые старцы и монахи, но мне что-то подсказывает - это тебе не грозит. Так что… большая часть тех, кого ты убил, сейчас продолжает мытарства, но не земные уже, а небесные. И это, поверь мне, нелегко, - я приблизился к нему. - Всё, что ты делал все эти годы, убивая… всё это - ложь, зло, и никакой любви в этом нет. - Как ты это делаешь? Он отступил от меня на шаг. - Как ты… Почему я тебе верю? - снова шаг назад. Тесак в его руке показался вдруг чем-то незначительным. - Я всё видел. И ты это знаешь. Есть особенные люди - они чувствуют, когда кто-то рядом несет явный бред, но душа внутри шепчет, что услышанное - истина. Как правило, легче всего не слушать… Но мы тут одни. Ты и я. И эта правда, которую ты стремился узнать. - Ты сумасшедший. - Не отрицаю. - И куда… попаду я? - Откуда мне знать? - флегматично пробормотал я. - Всё решит суд. - Нет, это чепуха. Нет никакого суда. - Суд, демоны, ангелы, круги ада и прочая символика - находятся у нас вот тут, - я постучал себе пальцем по виску. - Всё верно. Мироздание не похоже на весь этот цирк. Но личность, формируясь за время жизни, приобретает ассоциативное мышление. Если мы видим что-то, наш мозг не способен адекватно воспринять, он автоматически подбирает любой удобоваримый символ из памяти, чтобы хоть как-то включить увиденное в картину мировосприятия. После смерти примерно то же самое. Голое восприятие. Так что отчасти ты прав. Это не суд. На самом деле, если выражаться фактически, всё страшнее. Атеисты правы в равной степени, как гностики и приверженцы религиозных конфессий. Нас всех ждет вечность. Вопрос только - как мы ее встретим. И это важный, важный вопрос. - Кто угодно, - прошипел он. - Кто угодно мог попытаться скормить мне всю эту чушь. Но я не могу тебе не верить… Твои глаза. В них что-то есть, что было когда-то во мне самом. Ты убиваешь меня, Джон. - Так и есть. - И ты совсем меня не любишь. - Ты редкостная тварь. Когда ты умрешь, очень много хороших людей продолжат наслаждаться своей жизнью. - Своим неведением. - Это их выбор. - Каково это - убивать человека? Как тебе, а? Я вспомнил, как в Нью Касле очнулся, сжимая в своей ладони оторванную ручку Астры. Моргнул, посмотрел на фонарь. - Я ничего не чувствую. - Ты уже убивал? Мне казалось, ты невинен. - Тебе казалось. Пора, Сэм. Пора отправляться на суд. - Ты знаешь, что стало с твоим отцом на том свете? Это последний вопрос. - Догадываюсь, - пробормотал я. Металл блеснул в свете фонаря, я испытал на долю секунды жгучее, привычное для меня желание спасти человека, дьявольским усилием подавил его, успел увидеть разорванный зев открытой раны на шее. Семьянин перерезал себе горло. Я заставил себя смотреть. Я не просто убил его. Я рассказал ему то, что в моем круге называется истинным табу. Я раскрыл ему часть Замысла. Можно сделать это, нет информации, которую нельзя написать или произнести вслух, но слова мага способны менять материю, трансформировать. И когда он сообщает истину, ему приходится верить. Это нарушение всех правил. Это как взять и утопить инвалида, не способного защищаться. Я творил разное зло, но такое - впервые. Мало того, что я раскрыл ему истинное табу, я еще и сказал ему не всё, скрыл часть правды. И нет ничего хуже этого. Я не сказал ему то, что можно назвать светлой частью. Я не рассказал ему о других мирах. Не рассказал, что такое “рай”. Не сказал, что даже за душу того, кто убил себя, ангелы дерутся в тысячи раз сильнее. И что человек после смерти не один. Ангел не бросает его ни на секунду. Я позволил ему уйти в слепом гневе и отчаянии. Да, творец милосерднее нас. Но он дал нам свободу воли. Нам - несовершенным, слепым и не ведающим. Мне было наплевать на правосудие в те минуты. На то, что я своим действием спас еще множество семей, допустим. Это самое множество всего-лишь гипотетично. Вот труп передо мной реален, и на него падают осязаемые капли дождя. Это не месть за отца. Это послание. У меня никого не осталось и ничего, вообще. Мне нужно вытащить Астру, отдать долги. Я должен попасть в ад так гарантированно, чтобы Мэнни меня не вытащил. Вовремя он мне сказал, что скоро меня ожидает встреча с некоей душой. Он сказал - мне никто не поможет, и на сей раз я действительно погибну. Всё очень вовремя. Я помню, что долго-долго вперед, и дождь не прекращался. Добрался до пустыря, окунулся в чрево тьмы. Шел через поле, пока трава хлестала по коленям, а ботинки утопали в глинистой, липкой грязи. Я почему-то вспоминал шамана, который назвал меня смеющимся волшебником. Наверное, от того, что я и впрямь улыбался.***
- Скажите, Джон Константин - ваше настоящее имя? - Я много раз говорил, что да, - промолвил я, затягиваясь и глядя на работу колесиков кассетного диктофона. - Как вы называете себя? Экзорцист? Я вытащил из кармана одну из своих визиток и протянул журналистке: - Специалист по эзотерическим искусствам и знаток темных сил. Экзорцизмом разрешено заниматься только церкви. - Но вы же занимаетесь именно этим? - Да. И за это был отлучен от церкви официально. - Это правда, что вас разыскивает полиция? - Уже нет. Я был в розыске пару раз. Пару тройку раз… - Скажите, а как вы, вообще, пришли к тому, что стали экзорцистом? Что вас на это натолкнуло? - Самонадеянность и неспособность дать в нос пацану, который издевался надо мной в младшей школе. Я был плохо развит физически, бедно одет, типичный изгой, - снова затянулся. - Драться учиться очень долго. Тогда меня заинтересовала темная магия. Всё это влияние Говарда Лавкрафта. Я зачитывался им в школьной библиотеке. - У вас получилось отомстить обидчику? - Думаю, это было самовнушение. Так или иначе, это сработало. Хотя, может, это совпадение, что его перевели в другую школу. Это подстегнуло мой энтузиазм, и я решил найти того, кто занимается магией всерьез. Так мне довелось найти одну старуху. Она едва не выпорола меня за то, что я швырял мелкие камушки ей в окна. Над ней все издевались, ее считали чокнутой. Но она меня не выпорола. Посмотрела в глаза. Молча, потащила за руку в свой дом. Я словно одеревенел, мог лишь покорно шагать за ней. Думал, она меня заживо съест. Дома она потрясла меня за плечи и сказала, что я должен выбросить всю эту дурь из головы, никогда больше не интересоваться магией и жить своей жизнью. Месяц я жил, как в тумане, а потом вернулся к ее дому сам. Смотрел на ведьму через сетчатый забор. Она это заметила, тяжело вздохнула, поманила за собой. - Она учила вас магии? - Ничему она меня не учила. Просто говорила притчами, заваливала всякой грязной работой и иногда намекала, где именно я могу отыскать знания, чтобы самому их добыть и усвоить. В некотором роде, это был всё же лучший учитель, какой только может быть. - Она действительно была ведьмой? - Не совсем. У нее научная степень по истории. Точную область не помню. Собственно, благодаря ей, я хоть немного академически подкован. Она привила мне и литературный вкус. Но особенно долго она меня не учила. - Всё это звучит невероятно. Расскажите, вы видели демонов? - Их многие замечали. Невелико чудо. - Что вы этим хотите сказать? - Если я отвечу на этот вопрос, мне придется потом стереть ответ с кассеты и из вашей памяти. - Кстати, мы нашли вашу могилу. Друзья и знакомые говорят, будто она действительно ваша. - Всегда хотел, чтобы она была с видом на море. Но, вообще-то, у меня нет друзей, и, следовательно, из этого можно делать выводы. - Но вы живы… - Спорный вопрос, - усмехнулся я. - Жив ли я… Это долгая история. Вы и про это комикс нарисуете? Не стоит. Знаете, выйдет слишком метафизично. Один раз такой уже рисовали. Получилось красиво, но смысл угадывался с трудом. Просто слова и картинки. - Мы напишем всё ровно так, как вы скажете, Джон. Что было дальше, после того, как вы разобрались с Семьянином? - Я собирался просто уйти, куда глаза глядят, но потом вспомнил про Шерил. Хотел убедиться, что с ней всё в порядке. К тому же, у меня было странное предчувствие насчет похорон отца. А я привык доверять такого рода сигналам. - Я так понимаю, оно оправдалось. - Увы, да.
