Утро мага. Спусковой крючок (часть 1)
31 июля 2018 г., 14:36
Atomship - Plastic People
Они отличаются ореолом тяжелого мистицизма вокруг них, инакости, неправильности, слишком четкой очерченности в пространстве. Они всегда могут рассказать по секрету о том, какие странности с ними порой случаются. Они будут говорить, иронично усмехаясь, что всё это чепуха и, конечно, никакой мистики нет в случайно открытых по всей квартире дверях. Нет ничего особенного в том, что иногда у них сами собой с полок падают книги - просто надо было класть их, как следует, делов то… Часто они кажутся обычными, но подсознательно чувствуешь - это не маска, не напускное, просто такая у них натура - оставаясь закостенело обыденными, под панцирем повседневности прятать восхитительное безумие чудес. Если, к примеру, напиться с одним из них, он поведает такое… что услышишь не от каждого наркомана, но почему-то, по непонятной причине в те секунды ты будешь ему верить, не подвергая сомнению ни единого слова. Ты услышишь о других мирах, о природе небес и ада, ты услышишь про чертей, ведьм и волшебство. И оно будет происходить с вами обоими в те секунды. Позже, разумеется, ты спишешь всё на пьяный бред. Из таких людей и получаются маги, экзорцисты, ведьмы, но в наше время это всё чаще психологи, физики, математики, астрономы, философы. Меняется культура, представления о магии - тоже. Мне пришлось проштудировать немало литературы, не имеющей никакого отношения к пентаграммам и духам. Маленькая Джемма часто напоминала мне меня. Я надеялся, что она избежит моей участи и отчасти поэтому старался лишний раз не взаимодействовать с ребенком. Джемма очень быстро взрослела рассудком, становилась не по-детски сильной. У нее потяжелел взгляд, она стала серьезной, замкнутой. При разговоре с ней люди часто немного терялись, заметив, что их манипуляции разбиваются о ее невозмутимый, спокойный взор, словно бы спрашивающий: “Вы держите меня за идиотку, сэр?” Привычка, от которой я не избавился - наиболее искренне с позиции внутреннего Большого Босса излагать правду. Этот самый Большой Босс в том числе Великий Цензор и много еще кто по совместительству. И причина, по которой я не желал говорить с Джеммой, заключалась в том, что я не собирался врать ей. Например, о смерти. Когда она, сжавшись на кровати, смотрела на голый, призрачный силуэт своего однорукого деда. Когда она пыталась объяснить родителям, что именно мешает ей спать по ночам, ведь он ложится к ней в постель, чтобы согреться. Когда она пыталась скрыть свою бессонницу и каждую ночь задавала себе множество вопросов без ответов. Тогда именно я выступал кем-то вроде наставника, который может всё объяснить. Но я в те дни не являлся человеком, с которым следует общаться травмированным девочкам. Я довольно топорно обращаюсь с такой материей, как слово - привычка человека, который говорит себе исключительно правду, как есть. Всё началось вскоре после того, как умер мой отец. До похорон. Душа еще не отправилась на предназначенные ей небесные мытарства. Она не существовала в трехмерном пространстве, попросту туда не вмещаясь, но могла на него воздействовать, хотя и слабо. В углу спальни девочки ровно два часа ночи и сорок пять минут образовывалось плотное, густое ядро тьмы. Джемма жмурилась, но это не помогало. Тьма обрела черты - провалы и светлые участки формировали собой сначала череп. Потом узнаваемое лицо. Она вскоре могла различить шею, неровный обрубок вместо руки и кривые, худые ноги. Когда она смотрела ему в глаза, волосы на ее голове шевелились, будто там много маленьких муравьев… - Катись отсюда, придурок ненормальный, это моя спальня, а не твоя! Чем наглее, бесстрашнее и смешнее звучат угрозы, тем выше шанс, что кошмар просто рассеется. Потом стало казаться, что в углу кто-то оставил старый, анатомический скелет с натянутой на нем паутиной. Нет, не паутиной, это кожа. Черты лица смутно угадывались Джеммой. У него нет одной руки. - Деда, уходи! - строго сказала она. - Ты отвратительно выглядишь, хотя бы оделся! У него был вид заплутавшего зверька - глаза широко раскрытые, бессмысленные, полные страха и недоумения. Старик обнимал себя одной рукой и молчал. Иногда казалось, что он вот-вот заплачет. Уже несколько ночей Джемма толком не могла уснуть и скрывала эти бессонницы от родителей, которые вместо того, чтобы помочь, основательно трепали нервы. Проще справиться одной. Вообще, взросление ребенка иногда начинается с твердо сделанного самостоятельно вывода: взрослые мне ничем не помогут, только хуже будет, лучше я сама справлюсь. Джемма научилась взрослеть, впрочем, еще до того момента. Когда родители думали, будто она не слышит и не понимает их ссор. Или когда она умудрялась обхитрить их, спрятав запрещенные книги. Девочка понемногу приучалась жить как бы двойной жизнью, и о второй родители уже не имели ни малейшего представления. Она делала это не со зла или высокомерия, а потому что так проще. Так тебя не накажут, не будут лезть к тебе в душу, пытаться исправить и переломить - можно сказать физическая потребность личности в сохранении своей индивидуальности любой ценой. Он дрожал, точно ему было холодно, пытался инстинктивно вернуться к жизни, к теплу, к тому, что знакомо и безопасно, поэтому намеревался укрыться под одеялом девочки. Это стало последней каплей. Храбрая Джемма не выдержала и выбежала из комнаты с криком… Так повторилось несколько раз. Родители находили ее на кухне, где ярко горел свет. Девочка включала негромко радио, сидела рядом с ним, пытаясь закрыться в повседневности от того, что происходит. В четыре часа ровно призрак так или иначе из пространства стирался. Она знала теперь, что три после полуночи - время, когда нечисть сходит с ума, и никогда не входила в свою комнату в этот промежуток. В четыре - уже можно. Она не могла счесть свои мысли безумными, потому что воочию видела работу этого закона. Утешала себя - на похороны должен приехать дядя Джон. Просто должен…***
День стоял погожий, навевающий воспоминания. Таким хрустящим от холода солнечным днем я уходил из дома, чтобы пойти в школу, и дневной свет одновременно обещал близость каникул и первого урока. Будний день, на улицах пусто. Аккуратный, с иголочки одетый в новый сезон Ливерпуль кажется только что сотворенным. Уже один этот воздух напоминал мне дни старшей школы. Каждое такое утро начиналось примерно одинаково. Я опаздывал ко второму уроку, забывал с собой половину учебников, моя школьная форма давно была выброшена. Я тайком выкуривал за углом дома сигарету и считал себя после этого относительно способным идти на занятия. Старшая школа - пик роста моего эгоцентризма и высокомерия. Уже тогда было совершенно ясно, что я встану на кривую дорожку. Опрятное кладбище у церкви располагалось бок о бок с крематорием. Святое и несвятое - абсурдный тандем. Я подошел к костелу и неторопливо коснулся медной, литой ручки двери, кости пальцев немедленно словно артритом скрутило, я одернул руку. Нет, я не умру, если пересеку порог святого дома, но собравшиеся на похоронах будут вынуждены лицезреть самый настоящий эпилептический припадок, который приведет к моей коме. Это объясняется довольно просто. У всех церквей мира, будь то мечеть или египетская пирамида (которая является священным местом, и у меня в том числе там возможен припадок), есть схожесть в геометрии пропорций. Иными словами, мне станет плохо в принципе в любом здании, выстроенном по правилу сохранения максимальной симметрии. Важно, чтобы она прослеживалась, как внутри, так и снаружи. Важно наличие устремленной вверх пирамидальной, куполообразной крыши. А еще - фрески и рисунки метафизического характера. Я уже упоминал, какое гигантское значения для сознания имеет символ. Мне станет плохо не потому, что у меня в жилах кровь демона, а потому что я сам придаю этому очень большое значение и на свою беду прекрасно разбираюсь в символике. Воистину горе от ума… Я развернулся и пошел в сторону крематория. Здесь, за кулисами церковных песнопений и речей проповедника сидит мужик лет сорока - болезненно-полный, с веселой улыбкой на асимметричных губах. У него маленькие глазки, и толстая оправа очков усиливает комичное впечатление от грушеобразного лица. - Эй, сюда нельзя, - строго сказал работник крематория, переставая жевать сандвич. Обстановка у него почти домашняя. Старый эмалированный чайник на плите, пахнет ветчиной и потом. На клеенчатом столе полно крошек и каких-то темных клякс. - Я не посторонний, - кивнул я дружелюбно, делая к нему шаг и шаря по своим карманам. - Секундочку, хорошо? К вам еще не приезжали с проверкой, да? Ну, это замечательно… От них, знаете ли, одни проблемы. Он был вынужден следить за моими руками, слушать бред, что я несу, бутерброд остановился на пути ко рту, я незаметно вытащил ладонь из кармана, вложил ему в руку карту, глядя в глаза: - Понимаете, никак нельзя допускать проблем. Дело-то серьезное. Смотрите, вы видели мое удостоверение, значит, всё в порядке, и никакой я не посторонний, правда же? - Ааа… удостоверение, точно… - Просто посмотрю, как у вас тут всё работает и исправно ли. Главное сейчас - чтобы проверка не нашла, к чему придраться. Люди подневольные из-за этих типов всегда страдают. А вам нравится смотреть на мертвых? Вопрос у меня прозвучал быстро, четко и очень неожиданно. - Что? - протянул он растерянно. - На мертвых, - пояснил я. - Смотрите на них, верно? Это ничего. Мне вот тоже интересно стало. - Ага, понимаю, - он расслабился, - да-да… работа у меня такая. Видели когда-нибудь кремацию? - Не профессионально. Он предпочел не задумываться. - Смотрите-ка через окошко, - сказал он, подводя меня к стеклу печи. - Так забавно иногда… Судя по всему, призрак моего отца являлся к Джемме. Он, наверное, и не знает, что умер. Надо хоть немного подсказать ему путь. Не просто так до сих пор у мудрых людей сохранилась традиция читать писания над гробом. Работа у священников такая - помогать найти путь мертвым из земного тела в небесное. Я всегда считал, что платить за такие вещи - аморально. Есть то, что мы для умерших должны делать. Обязаны. Там, после смерти мы все в действительности братья и сестры по несчастью. - ...огонь, в общем, заставляет кишки лопаться, и тогда получается, как с попкорном. Видите? “Ты пришел сюда работать, потому что страдаешь легкой формой некрофилии. Стандартного характера. Просто нравится смотреть, как горят мертвые, всякое бывает. Поделиться тебе не с кем, поэтому ты и впустил меня. Ты хотел увидеть во мне того, кто способен с тобой это разделить. Несчастный безумец, я подыграю тебе немного…”. Стараясь не смотреть и не слушать его, я ждал. Нужно было убедиться, что пламя прервет связь души и тела окончательно. Имеет большое значение, в какой среде умирает человек. Например, хуже всего в воде. Все мифы о русалках, водяных и всех прочих духах воды имеют под собой печальную основу. Эта стихия жадная до информации, и душа, попав в ее силки, выбирается из них долго. Пламя болезненно, но быстро сжигает связи между душой и телом, порой не давая бедной очухаться и понять, что происходит, куда идти дальше и что делать. Она как бы ускоряет путь - это и хорошо и очень плохо. Земля и ветер - наиболее благотворная стихия для погребения. В утробе почвы человек способен уснуть, и у души есть время проститься с телом. Я настроился на иное зрение, сосредоточился, увидел, как вспыхнуло пламя в печи, слова человека подле меня потонули в шуме, окончательно отошли на задний план. Черный силуэт гроба медленно поплыл в объятия танцующих алых всплесков и теней. А потом мне стало плохо. Пот покрыла испарина, живот скрутила боль. Уже выбегая из крематория, чтобы меня не стошнило прямо на пол, я услышал вопль Джеммы на улице. Когда я выбежал из крематория, она стояла у церкви, смотрела на печную трубу с гримасой отчаяния на лице, слезы струились по щекам. - Прекратите это! Перестаньте! Ему больно! Не надо! Она билась в руках своих родителей. - Джон! Где тебя носило? - почти прорычала Шерил, увидев меня. Вместо ответа я закрыл собой от девочки вид горящего призрака, который, наверное, с воплями убегал из крематория. - Пусть он уйдет… Пожалуйста. Почему он меня мучает? Похоже, огонь не смог разорвать связи души и тела. Никогда, черт возьми, с таким не сталкивался…***
У Шерил был только растворимый кофе, пришлось пить крепкий, черный чай. Не люблю его за травянистый привкус. Моя сестра раздраженно прогнала в форточку муху газетой и села за кухонную стойку, закрыв лицо руками: - Ну? - Шерил посмотрела на меня блестящими от беспокойства глазами. - Что ты скажешь на это? Джемма ушла в комнату, ее отец заперся в спальне с приступом мигрени, мучающей его с тех пор, как Крестоносцы развалили свою компанию по спасению мира. - Джемма сильная, выберется. В ее жизни произошло немало всяких мерзостей, она еще довольно стойко реагирует, - пробормотал я. - Но это ненормально. Вдруг папа что-то сделал с ней? - Выбрось чепуху из головы, - процедил я, отмахнувшись. - Как будто ты его не знала. Единственный ребенок, с которым он действительно был добр, это Джемма. Она никогда не боялась его и всегда радовалась, если он приезжал. - И никак понять не могу, зачем кому-то убивать беспомощного старика? - она шмыгнула носом и со вздохом оперлась на стол, глядя в окно. - Привет, Джемма. Поспала немного? - Нет, - она посмотрела на меня внимательно. - Не смогла. Дядя Джон, прогуляться не хочешь? - С радостью, - сказал я. - Думаете, хорошая идея? - забеспокоилась Шерил. Я укоризненно на нее посмотрел: - Прекрати, всё будет в порядке. Мы вышли на улицу, и я закурил. Непродолжительное молчание сопровождало шарканье наших ног по бетонным плитам старенькой тропинки из двора дома к дороге. Сами не зная, почему, мы шли к ближайшей закусочной с хот-догами. Ей были нужны от меня ответы. Она искала самый первый вопрос и слова к нему в верном порядке. На улице, за порогом квартиры, чьи стены пропитаны страхом, горем и неустроенностью, холодный воздух казался спасительным, а и весь мир вокруг - неведомым, другим, спокойным. Шагалось Джемме легко, она понемногу расслабила плечи, но из лица не ушла тревога и недоумение. - Джон, призраки существуют? - Да. - Они могут навредить? - Не физически. Но способны лишить рассудок опоры, ввести в депрессию, толкнуть на разные нехорошие или просто нелогичные поступки, не говоря о том, что они часто страшные, как атомная война. - То есть, я не спятила? - Нет, не спятила. - Но ведь этому должно быть какое-то объяснение, правда? - Давай разберемся. Человек, не желая того, рождается на свет, правильно? Он еще не в курсе, что такое смысл жизни и с чем его едят, он просто кроха, которого регулярно нужно кормить и всячески лелеять. Точно так же с природой, вообще. Вот растет дерево, и ему глубоко наплевать на причину того, почему оно растет. Главное, чтобы солнышко светило хотя бы иногда, а там уже оно разберется. Понятие “смысл”, “причина существования” и “объясните, почему трава зеленая” придумал человек, которому недостаточно было просто Жизни. Для него Жизнь - это что-то, требующее оправдания. То же самое со всем странным. Если у призрака нет достаточного обоснования для своего бытия, то не место ему в мировоззрении любого нормального человека, предать его анафеме и сделать вид, что его нет. Прекрасно, кстати, с призраками работает, но не в твоем случае. Объяснение существования призраков, разумеется, есть, просто оно не должно являться чем-то достаточно значимым. - Тем не менее, знать гораздо проще, - сказала она устало. - Но я не уверена, что смогу понять такие вещи. Мне просто нужно было от тебя услышать, что всё нормально, - и повторила: - да, нормально… - Ты и не представляешь, насколько. - А ты тоже видишь его? - она, сдвинув брови, посмотрела на скамейку у тротуара. - Нет. Но лишь потому, что я не должен его видеть. Он не ко мне пришел, а к тебе. Видимо, ты внушаешь ему доверие. Он ищет у тебя защиты и опоры. Вы хорошо общались, да? - Деда был прикольный, - слабо улыбнулась она. - Вечно что-нибудь интересное рассказывал, всегда всякие вкусности приносил, водил меня всюду, пока я маленькая была. Вы с ним почти не общались, верно? Это потому, что твоя мама умерла, когда ты родился? - Думаю, он был разбит горем, ему требовалась причина, на которую его можно свалить. И причиной стал я. Старик попортил мне нервы прилично, но я ему не уступал… Едва я подошел к дереву, в ноздри ударил знакомый, неприятный запах воска, формальдегида и трупного разложения. Казалось бы, причем тут формальдегид. А он был очень даже причем. После того, как всё произошло, я очень постарался всё забыть. Я убил своего отца, когда мне было четырнадцать. Отшатнувшись от дерева, неторопливо повернулся к Джемме, ожидавшей меня неподалеку. - Это я виноват, - вырвалось у меня. Джемма недоуменно сдвинула брови. Я повернулся к ней и сказал: - Хорошая новость - похоже, сегодня ночью призрак тебя оставит. - Ты как-то побледнел, Джон. - Всё будет в порядке. Посиди пока в закусочной. Если надоест, приходи к кладбищу, где бабушка похоронена. Слушай, скажи, где сейчас дед? Джемма неуверенно показала в сторону старого вяза: - Вот там. - Отлично, - я повернулся к нему, чувствуя себя немного глупо, пробормотал тихо, но твердо: - Кажется, пришла пора поговорить. Пойдем, я знаю, как все исправить. - Он пошел за тобой, - предупредила Джемма мне в спину. - Вот и замечательно… “Начать с того, пап, что маньяк, который убил тебя, а потом перемыл всю посуду в твоем доме, был моим врагом и охотился за мной. Эта смерть от его руки поставила на тебе клеймо. На тебе и на мне. Сейчас мой враг мертв, я оставил его на сыром асфальте, под фонарем. И взгляд убийцы был еще почти живой, когда я уходил. Это просто для ознакомления. Теперь самое главное. Воспоминания. Я собираюсь напомнить тебе его и рассказать максимально бесстрастно, как бы ни дрожал голос. Это покаяние. Помнишь тот год, когда меня выгнали из старшей школы? Весна, на носу экзамены, и я просто на них не пришел. Беспрецедентное непослушание. Ты пришел в бешенство… Знаешь, у меня не было друзей. Так вышло, что люди делились на тех, кто меня ненавидит и тех, кто хочет быть на меня похожим. Ты называл их “свитой”. Так вот, отец, теми, кто воспитал меня, теми, кого любил и кем дорожил, теми, кто обучал меня и в ком я находил отдохновение, покой и понимание, словом, целый мир - были книги. Ты силой вдалбливал мне в голову мысли об ответственности, труде и послушании, а я говорил о свободе, о том, что надо жить, а не прозябать в аду. Словом, мы друг друга не понимали. Едва я встречал хоть что-то, что могло подчинить себе мою волю, я приходил в ярость. А в ярости я был неприятен даже для ребенка. В подростковый период вовсю занимался классической магией, хотя тогда Папюс считался лишь ранним классиком, а Кроули причисляли не к магам, а к сатанистам, не иначе. Она давалась мне легко, и я жадно хватался за любые знания. Моя учительница часто ругала меня за то, что я использую их, не подумав, действуя методом “научного тыка”. Начало положил Лавкрафт с его кошмарным, но чарующим миром. Помнишь? У меня в комнате на полке стояли книги в тканевых еще таких обложках с черно-белым тиснением и иллюстрациями с цитатами. Без всякого зазрения совести украл их из библиотеки, с чего-то вдруг решив, что вот конкретно это - моё и всё тут. До сих пор мне ни капли не стыдно. Не понимаю сам, почему… Еще у меня были учебники по истории. Особенно о гражданских войнах. Всякие книги по магии - мои любимые, но самой почитаемой являлась всего одна. Я прятал ее не дома, а в саду Шерил между камнями. Ты никогда не лез туда, тебе бы и в голову не пришло. Эта книга состояла из желтых, исписанных страниц на греческом языке. Местами фразы обведены шариковой ручкой, местами чернила расплылись, и слова стали почти неузнаваемы. Ее мне продала гадалка на рынке за дешево. Очень старалась от нее избавиться. Пробормотала, что это любовные привороты от ее бабки. В книге и правда имелся один приворот, но использовать его бесчеловечно. Мне не известно, кто был этот злой гений, который собрал сокровища символов, алхимии, травничества, знания звезд и магии худу воедино, но он точно ненавидел людей. А еще он крайне талантливый исследователь и таролог. Только из-за одного загадочного вида такого фолианта я недели за две впитал начала греческого языка. Со словарем в руках, но я смог неплохо изучить записи в книге. Чем больший ужас она мне внушала, тем в большем восторге и нетерпении я находился. Тогда мне казалось, я приобрел мощное оружие. Я, однако, не подозревал, насколько прав. У меня не было намерения когда-либо использовать книгу. Всё, что требовалось моему раздутому самомнению - простой факт обладания чем-то из ряда вон выдающимся и могущественным, только и всего. Ты быстро понял, что в моей наглости и непокорности виноваты книги. Я и сейчас считаю, что сделанное тобой - нечеловечески жестоко и глупо. После той ссоры, когда я сбежал с экзаменов, ты ворвался ко мне в комнату. Это было моим святилищем - здесь вместо игрушек и порно-картинок висели прибитые мной к стене полки с книгами. Я и сейчас помню свою боль и ужас, когда я увидел, как ты разом швырнул все книги на пол и вытолкал меня из комнаты. Я просто остолбенел, замер, почему-то не мог заставить себя переступить некий порог и остановить тебя, даже коснуться не сумел. Отец всё-таки. А ты вышел с пакетами моих книг и, ничего не говоря, с суровым выражением лица поволок их во двор… Именно там на моих глазах ты и сжег их. Облил соляркой, чиркнул спичкой, вонючее пламя, треща, набросилось на хрупкие, бумажные тела. Я рыдал и пытался вытащить их из огня. Сжечь их у меня на глазах - всё равно, что сжечь всех моих любимых друзей. Таким образом ты пытался научить сына послушанию, но вместо этого что-то уничтожил во мне. Я до сих пор чувствую спокойный, ледяной холод, который появился в моей груди, когда от книг остался лишь пепел. Не помню, что ты тогда мне объяснял, я просто стоял и смотрел перед собой, ничего не испытывая и ни о чём не думая. Такая несправедливость, медленно осознавал я, противоестественна, и я должен ее исправить. Просто должен - это понимание в приказном порядке втемяшилось в голову сильнее озарения свыше, я не мог ему не повиноваться и никогда не чувствовал такой решимости. Решение пришло ко мне незамедлительно, и я принялся исполнять его той же ночью, горя пламенем уверенного энтузиазма. Всего одну книгу ты не сжег. Ту самую, что я прятал у сестры… Итак, у меня было оружие. Оружие, с которым не поймает ни одна полиция в мире. И я считал себя обязанным его использовать. Я считал, что меня вынудили обстоятельства. Никогда не любил ритуальную магию, но тот обряд худу, который указывался в книге, являлся лишь полуритуальным. Следовало взять любое хищное животное, которое в народе являлось символом дьявола, убить его. Затем свежий труп отождествлялся с человеком, которого ты намерен проклясть. Лучше брать личную вещь жертвы. Теперь требуется призвать силы нужного тебе духа, чтобы он связал две души вместе - звериную и человеческую. Я проделал всё это и закопал убитую мной кошку. Мне не стало легче и ненависть не отпустила меня до тех пор, пока я не понял, что мерзкий обряд действует. Ненависть, любовь и прочие сложные эмоции - то, на что затрачивается физическая энергия человека. Если добавить к этому намерение, получим направленную энергию. С точки зрения физики, эквивалент ее ничтожно мал, но важна не ее величина, а структура, пусть она и кажется иррациональной и эфемерной. Нельзя просто силой ненависти уничтожить человека, должно использовать слова, символы, они упорядочивают энергию, делают плотнее, весомее. Для этого используется сила духа, которой большинство не обладает и, к счастью, поэтому магия не действует для тех, кто не знает, что над ней надо работать с удовольствием и самоотдачей. И того и другого у меня было хоть отбавляй. Не забыть еще веру. Вера, как я не раз повторял, основанная на знании, является тем самым рычагом, который способен реально сдвинуть гору. Но ты можешь верить сколько угодно. Если ты не знаешь, как и почему гора сдвинется, то твоя вера мало что будет значить. Разве что только ты не одержимый своим духом, шаман. Я сдвинул одну маленькую гору. Ты стал умирать. Медленно, незаметно. Подряхлел, постарел и скоро заболел, силы покидали тебя. Врачи подозревали попеременно рак, туберкулез и какую-то неведомую аутоиммунную реакцию неизвестно на что… Я победил. Я видел страх в твоих глазах, но, заметив, каким ты сделался жалким и беспомощным, почувствовал себя очень гадко. В сущности, я не хотел тебя убивать, а лишь поддался ярости. Мне хотелось, чтобы во мне признали человека, чтобы меня любили, как других детей любили их родители. Я молился, я откопал обратно труп кошки, искал всюду способ уничтожить заклятие. Даже рассказал всё своей наставнице. Она была поражена тем, что у меня, вообще, сработал ритуал, а когда поверила, сказала: - Ты запустил один из процессов трансформации, которые просто нельзя отменить. - Но так не бывает, - чуть не плача, говорил я. - Всё можно отменить! - Вот смотри, - вздохнула она, глядя на меня твердо, но с хорошо заметным сочувствием. - Есть цикличность рассвета и заката. Ты не можешь вернуть ее обратно, потому что, куда бы ты ни возвращал, это всё тот же рассвет и закат, просто другой цикл. Ты создал закольцовку. Построение заклятия симметрично, верно? Оно начинается там же, где заканчивается. Такие магические программы - не редкость. Они, собственно, и означают это ваше “навсегда”... Я всё понимал, но принять не мог. Сейчас я догадываюсь, что выход существовал, но, даже если бы я знал его, то просто не смог бы им воспользоваться. У меня не было, да и сейчас нет таких сил. Я, как обычно, схитрил. Украл из кабинета биологии банку формальдегида. Смерть твоя планировалась наступить в тот момент, когда кошка полностью, до костей разложится, а это происходило быстро. Всё, что я мог сделать - остановить процесс гниения. Так я сумел бы позволить тебе умереть хотя бы естественной смертью. В конечном счете, я законсервировал алгоритм разложения в животном и закопал на могиле матери, чтобы всегда знать, где находится смерть моего отца. Да, ты не умер, но и не поправился. До конца своих дней был слаб и разочарован духом… А теперь ты не можешь уйти, потому что я привязал душу к нетленному телу. Оставалось только дать ему свободу. Именно этим я сейчас и займусь. Ты совершил много зла, отец. И я надеюсь, что мой кошмарный поступок, мое убийство, сделав тебя моей жертвой, очистит тебя. Я надеюсь, что твоя совесть сможет уберечь тебя от ада. Мы оба знаем, почему умерла моя мать, и я говорю: ты оступился, не справился, но, возможно, ты физически не мог иначе… Пусть суд твой станет легким, я от всего сердца буду за это молиться”. На кладбище, куда я пришел с призраком моего отца, было тихо. Пришлось долго копать, чтобы добраться до банки, но я всё же нашел ее. - Встретишь маму, скажи, я люблю ее… Жженый труп зверя отвратительно вонял и дымился, трещал, но этот гадкий ладан дарил упокоение бедной бродячей душе. Я чувствовал, как постепенно воздух становится легче. Я знал, что с огнем рвутся связи, которые я создал своей ненавистью. Еще один камень должен был упасть с моей души, но я ничего не чувствовал и просто смотрел на огонь. - Джон… ты в порядке? - я услышал за спиной голос Джеммы. Обернувшись, убрал спички в карман. - Теперь, наверное, да. - Мне стоит спрашивать, почему ты сидел тут с горящим… чем-то странным на могиле моей бабушки? - Нет, не стоит, - слабо улыбнулся я. - И не лезь туда, хорошо? Магия - это не всегда круто. - Это я поняла, - она тяжело выдохнула и огляделась. - Его больше нет. - Я знаю. Замерзла? Кажется, скоро пойдет дождь. Джемма укуталась в мое пальто, которое было ей почти до пят и неожиданно выговорила: - Джон, спасибо тебе. Ты оказался единственным, кто меня понял. Приезжай почаще, ладно? - Извини, этого делать не стоит. Ты должна быть сама по себе. - Сама по себе? - Да. Повторюсь, не забивай голову призраками. Один у тебя в жизни был, и пусть он будет последним. - Наверное, ты прав. Но можно мне несколько вопросов? - Да. В качестве компаса, пожалуй, на парочку отвечу. Чтобы ты знала хотя бы примерно ориентиры в темноте… - Что такое магия? Вообще-то, определения не существуют. Его пытались публично дать сумасшедшие, трикстеры и дураки. Я не желал быть ни одним из трех, но меня всегда раздражало это отсутствие определенности. В конце концов, если бы я когда-то встретил человека, который отвечает на такие вопросы осторожно, но достаточно взвешенно и смело, может, не стал бы таким оболтусом. - Это умение говорить с богом. - Молиться, что ли? - аккуратно спросила она, хмурясь и недоверчиво глядя на меня. - Молитва - часть языка общения. Он складывается из основных составляющих: звук, цвет, символ, ритм, стихия, кровь. Склеивающим для них фактором является понятие ассоциации. Ты выбираешь комбинацию согласно тому, с чем у тебя ассоциируется то или иное явление. Кровь ассоциируется со смертью, поэтому она - основной фигурант магии худу. Стихия - это огонь, вода, земля и дерево, ветер - ассоциируется с жизнью, и она основной фигурант в ведовстве, травничестве. Символ - фигурант алхимии, потому что она ориентирована на чистый смысл. Люди не знают точного языка обращения к миру для того, чтобы сказать ему что-то по собственной воле, и, подобно тому, как существует множество религий, остались осколки языков и знаний, основанных на них. Строились они, как я уже сказал, путем ассоциативного мышления. Чтобы выбрать свой язык общения, ибо абсолютно верного нет, кроме одной лишь чистой мысли, нужно спросить себя, кто ты по большей части взаимодействия с реальностью. Как ты лучше всего воспринимаешь ее. Мне проще понимать символы - напечатанные, начерченные, нарисованные. Я типичный алхимик. Но это не значит, что я не знаю вуду или не смогу заговорить воду. Просто так мне удобнее. - И как можно так… разговаривать? - Тебе потребуется намерение, осознанность и понимание процессов - что ты делаешь, как, с какой целью, от и до. Это касается даже шаманизма. Если что-то получается по некоему “наитию” или от балды - это не магия, это волшебная случайность, и никакой особенной заслуги твоей тут нет. Еще потребуется крепкая нервная система, хорошее умение себя идентифицировать, как личность, придется задать себе очень много вопросов. - Понятно, - вздохнула она разочарованно. - Учиться, значит. А это всегда страшно? - Если всё делаешь правильно - страшно не должно быть. Страх - это кинжал, который отрезает тебя от осознанности. Только что ты всё понимала, и тут - дезориентирована. Это страх, и нифига хорошего в нём нет. Страшно, скорее всего, будет. Но это обычно повод работать над ошибками и опять-таки задаться вопросами. - А магов много? - В городской среде маги обязательно шифруются. Их очень мало. Действительных, реальных магов. Чтобы влиться в агрессивную к ним систему они играют с ней. Я никогда не встречал какой-то особой общины. Скорее всего, ее нет. Магами становятся люди с вполне определенными физическими параметрами, но на бытовое волшебство способны почти все, и называется это по простому аутотренингом. - Что за физические параметры? - нахмурилась Джемма. - Я подхожу? - Физические параметры я могу сказать всего-лишь на мой скромный субъективный взгляд. Это устойчивая нервная система, способность грамотно расходовать свою энергию - осознанно или нет. Потому что для серьезных занятий магией нужна вполне себе физическая выносливость и умение аккуратно расходовать энергию. Без этого сложно. К примеру, нередко экзорцистам приходится изгонять нечисть по восемь или двадцать часов. И они не могут акцентироваться на мелочах, вроде туалета и пищи. Наш разум устроен крайне прагматично и жестоко - всю информацию, которая не вписывается в жизненно-важные для него фильтры восприятия, автоматически, минуя сознание, вычеркиваются или перекрываются. И хорошо, что так. В жизни людей, которым повезло немного меньше (или больше - с какой стороны смотреть), происходят “странности” систематически. И очень скоро это приводит к больнице. Практически всегда. Так бывает, когда рассудок перегружен новой информацией, начинает генерировать хоть какие-нибудь шаблоны, чтобы вписать в них увиденное - появляются галлюцинации, демоны разума, сбои в работе механизма обработки информации по одному или нескольким каналам восприятия - зрительному, тактильному, обонятельному и слуховому. Если рассудок неожиданно попадается крепкий, организм с устойчивой нервной системой с ума не сходит, но и нормальным его назвать сложно. Появляются всякие личности, вроде меня. - Думаю, я подхожу, - вздохнула Джемма. - Ты сама делаешь выбор, и чаще всего магией толкает заниматься честолюбие, жажда могущества, желание приобщиться к чему-то тайному. Так бывает, если человек типичный аутсайдер. Тот, у кого в жизни все прекрасно, редко начинает интересоваться волшебством. Делай выводы. - Ты судишь по себе, дядя Джон, - сказала важно она. Я рассмеялся: - Не исключено. Но других я, честно говоря, просто не встречал. Хотя это не значит, что исключений не бывает. Когда мы с Джеммой пришли домой, она, наконец, спокойно и крепко уснула. Вот, что значит железные нервы. Той же ночью я из Ливерпуля уехал, спал в такси. Ужасно не хотелось встречать тут утро, ужасно не хотелось прощаться с сестрой и племянницей, пытаясь как-то намекнуть им, что, скорее всего, мы больше не увидимся. Когда я вернулся домой, скинул плащ и сонно поплелся в душ. В темноте ванной на меня смотрели желтые, мерцающие глаза. Выматерившись, я вооружился табуреткой и только потом догадался, что передо мной не чудовище, а ангел, между прочим, хранитель. Он кротко покачал головой: - Из-за сквернословия твоего нелегко понимать тебя. - Мэнни, мать твою! - Вот как сейчас, например. Однако, я прибыл с предупреждением. - Опять? - На сей раз я хочу уведомить о том, что намерен не позволить тебе встретиться с душой, что тянется к тебе. Спусковым крючком послужила смерть твоего отца. - Причем тут мой отец? - проворчал я. - Тебе всё будет ведомо позднее. Знай лишь, что встречаться вы не должны. Ты погибнешь, Джон, и суд твой легким не будет. - Я всё это уже примерно слышал, спасибо. - Мое предупреждение касается того, что я намерен тебе мешать. - Валяй, - кивнул я. - Но знаешь, у меня действительно дела в аду. Кое-кто, кто там быть не должен, находится там из-за меня. И у меня есть сильное подозрение, что я смогу использовать встречу с некоей душой в свою пользу. Смогу ведь? Мэнни вздохнул. - Ты не можешь мне врать, - пожал плечами я, - даже не пытайся, пернатый. - Не вынуждай меня этого делать, - пробормотал ангел. - И применять ко мне директивное насилие тоже не можешь. - Мне не понадобится. Я лишь скажу, что тебе следует быть в баре завтра утром на углу около твоего дома. Сделаешь это и, возможно, спасешь несколько важных человеческих жизней. - Манипуляция у тебя, как у Мефистофиля, дружище. Я не куплюсь. - Ты сам сказал, что лгать я не обучен, и сие правда, - мне показалось, Мэнни улыбается, растворяясь в воздухе. Разумеется, я повелся на его провокацию, как ребенок.
