Ломаная

Бокуто, выудив из-под ноги чью-то пустую тарелку, смял пластик и запустил его в угол комнаты, где постепенно скапливался мусор. Время близилось к одиннадцати, в сознании Бокуто колыхались взрывы из десятков ядерных коктейлей, которые он успел выдуть за вечер, а под его боком, щуря узкие глаза, лежал Акааши, тепло тела которого действовало на Бокуто спокойно-умиротворяюще. За эти пару часов он ни разу не пожалел о том, что затащил Акааши в участок на Рождество. И точно ни разу — о том, что Акааши, кажется, выпил даже больше, чем он сам. Хотя такое было попросту невозможно. В ответ на вопрос «Чем вы вообще занимались целый вечер?» Бокуто смог бы разве что удивлённо поморгать, вздёрнуть брови и неуверенным, гортанным тоном отозваться: «Эм… кажется, пили». Потому что воспоминание о чертовски противной на вкус смеси ликёра, коньяка и бренди, ударившей по голове с силой, эквивалентной миниатюрному взрыву, навсегда отожжётся у него в памяти. Равно как и горький вкус на языке, от которого хотелось избавиться с помощью мятной жвачки. — Суга-сан, — окликнул Сугу лениво болтающий ногами Куроо, хитро прищурившись, — зачем ты вообще пошёл в полицию? Прошло добрых несколько секунд после вопроса прежде, чем Яку толкнул Сугу в плечо, и тот встрепенулся, сползая с дивана на пол: — Что? Бокуто громко рассмеялся. Голова Акааши заворочалась под его плечом, в грудь ему выдохнули недовольное «Тц», и он прикусил язык. Куроо хмыкнул. — Что ты здесь делаешь? — слегка перефразировал он. — В смысле, у каждого из нас в жизни был момент, когда в голову стрельнуло что-то вроде: «Я просто обязан претерпеть несколько месяцев насилия над своим телом и системой моральных ценностей, а остаток жизни провести в компании дрянного кофе, значка и пистолета», — он задумчиво поскрёб уголки губ, стирая с них кетчуп, и уточнил: — У меня такое было, во всяком случае. Для человека, почти невосприимчивого к алкоголю, он выглядел… невосприимчивым к алкоголю. Это обижало: Куроо слишком часто (читай, всегда) с лёгкостью переплёвывал Бокуто в соревнованиях в духе «Кто больше выпьет». Даичи об этом знать было необязательно, но, глядя на то, как он, оккупировав диван вместе с Сугой, с полупьяной усмешкой на губах вполголоса подпевает рождественским песням, льющимся по радио, Бокуто вообще не думал, что ему сейчас обязательно о чём-то знать. Суга рассмеялся. — Я понятия не имею, — честно признался он, смахивая со лба пепельную прядку волос. — В смысле, ребята, с которыми я общался в академии… у них была… — он щёлкнул пальцами, — мотивация. А я пошёл туда, потому что один мой хороший друг служил в полиции, и я подумал: здорово, если мы будем работать вместе. — Дай-ка угадаю, — усмехнулся Иваизуми, — этим хорошим другом был наш капитан. Суга порозовел (Бокуто удивился, что такое количество алкоголя в крови не лишило его способности неприкрыто смущаться), а Даичи легко кивнул со своего места. — Он сделал это из-за меня, — подтвердил он, пихнув Сугу в бок. — И всё ещё этим дико бесит. Моя мама так любила говорить, что его ждёт блестящее будущее журналиста! Бокуто издал смешок: его позабавила мысль о том, как мать Даичи кормит Сугу бельгийскими вафлями на завтрак и активно советует ему податься в репортёры. Иронично, если учесть, что прессу в полиции особо никто не любил. Акааши заворочался, тихо фыркнув, и изогнул шею, внимательно уставившись на Сугу. — Так вы давно знакомы? — поинтересовался он глубоким, хрипловатым от вина голосом. Суга пожал плечами: — Я был в старшей школе, когда мы переехали в этот город. Даичи был моим соседом напротив, ну и… как-то так получилось, что, несмотря на разницу в возрасте, мы сдружились. Даичи никогда не уводил меня за собой насильно, я честно поступил в университет, но вышел оттуда и так и не понял, что делать со своей жизнью. Мне никогда не нравились пистолеты, погони и убийства, — тут он слегка поморщился, — но меня привлекала пафосная мысль о том, что моими руками будет вершиться правосудие. Бокуто фыркнул. Надо ли было теперь объяснять, что система полиции — по крайней мере, в их городе — работает не совсем так? — Это даже странно, — вклинился он, почувствовав, что обязан вставить своё слово, — потому что я в полицию пошёл как раз из-за пистолетов, погонь и убийств. Ушиджима долгое время прочил мне спецназ, а потом его самого туда загребли. А в академии я познакомился с Куроо. Мы были соседями по комнате, да, бро? — О, это было весело, — рассмеялся Куроо. — Мы умудрились нарушить абсолютно все тамошние правила и законы. Даже те, которые ещё не придумали. По несколько раз. Вся ночь уйдёт, если начать вспоминать… Мы, как минимум, дважды крали шоколад из кабинета курировавшего нас сержанта, подделывали записи в журналах, прокрадывались на полигон и ломали мишени, чтобы откосить от экзамена… — Мы подожгли кухню, — вставил Бокуто, заслужив от Акааши прищуренный взгляд. Это его слегка устыдило, и он добавил: — Мне… захотелось блинчиков. Ночью. Я не знал, что они могут гореть! — С тех пор в вашем уровне готовки мало что изменилось, Бокуто-сан, — усмехнулся Акааши. Бокуто сердито нахохлился: — Если ты припоминаешь мне вчерашние тосты… — Бро, ты сжёг тосты? — расхохотался Куроо. — У тебя явный талант. — К тому, чтобы сеять масштабный хаос и разрушения, — на губах Акааши скользила лёгкая улыбка, с которой он провёл пальцами по шее Бокуто, поглаживая кожу. Тот задохнулся, так и не поняв толком, из-за чего — из-за ребяческой обиды и собственной недооценённости или из-за трепетных, чутких жестов Акааши, которых он почти никогда не позволял себе на публике. — Он тут не один такой, — хмыкнул Даичи, наградив выразительным, кристально очевидным взглядом Матсукаву с Ханамаки, увлечённо бросавших друг в друга кусочками риса. — Что? — хором возмутились оба; Матсукава при этом метко запустил рисинку в глаз Ханамаки. — Я вообще не понимаю, зачем идти в полицию, — фыркнул тот, проведя ладонью по лицу. — Это весело, пока у вас есть пушки и интересные дела, а дальше что? Бумаги, месяцы скуки, бумаги, прокрастинация и снова бумаги. Нет, такой образ жизни не по мне. Частные расследования в разы круче. Бокуто чуть прогнулся вперёд, позволив Акааши поёрзать у него под боком в попытке устроиться поудобнее. Жизнью этой сумасшедшей парочки он никогда не интересовался, считая их конкурентами везде и во всём — в раскрытии дел (его огорчала их полная свобода действий, которую не ограничивало присутствие Савамуры) и в том, что касалось нарушения правил и «сеяния масштабного хаоса». Когда Ойкава мимоходом обмолвился, что по вине этих двоих он однажды после совместно проведённого вечера проснулся на дрейфующем по реке катере в компании отчаянно матерящегося Иваизуми, Бокуто пришлось признать, что у них есть своеобразный стиль и талант к абсолютному разрушению… вкупе с раздражающей соображалкой. — И на что это похоже? — осведомился он, поймав на себе заинтересованный взгляд Ханамаки. — О… — протянул он, хитро жмурясь, — я могу описать нашу работу всего двумя словами — никакой рутины. Мы приходим, когда захотим. Берём те дела, которые захотим. Делаем, что захотим… — Вот почему из-за такой политики у вас постоянно проблемы с законом, — усмехнулся Ойкава. Матсукава миролюбиво запустил в него рисинкой. — Не всем же быть, как вы с Ива-чаном, — возразил он. — С младшей школы друг за другом таскаетесь, весь универ просидели вместе, даже на работу умудрились устроиться в один участок… — Я пошёл в полицию из-за формы, — честно признался Ойкава, — мне идёт тёмно-синий. Матсукава не обратил на его слова почти никакого внимания — только ухмыльнулся, показывая, что оценил. —…где-то здесь должна быть шутка о том, что вас и в одном гробу похоронят, но у меня ещё осталось какое-то чувство морали. — Твоё чувство морали отбито напрочь, — указал ему Иваизуми, на что Матсукава пожал плечами: — Что ж, справедливо. Ойкава, как-то мучительно скривившись, уронил подбородок на пол и, сложив руки под головой, с прищуром уставился на Матсукаву. Бокуто будто бы почувствовал его негодование, волной расходящееся по комнате. Ойкава целый вечер избегал разговоров о назначении Иваизуми, даже думал отговорить его от выпивки, но после третьего стакана что-то пошло не так. Бокуто, оценивая количество уже пустых и ещё полных бутылок, прикинул, что все недавние сетования Куроо по поводу того, что их убойный отдел абсолютно безответственен, попали в самое яблочко. Иваизуми несильно пихнул Ойкаву пяткой в плечо. — Не дуйся, — прошипел он, — проблем потом не оберёшься. — Ты моя проблема, Ива-чан, — отозвался Ойкава, но улыбнулся. Ханамаки потянулся к старому магнитофону, прибавив громкость, и вытянулся, с хрустом повращав шеей. — Выходит, здесь у каждого имеется история о том, с чего началась его увлекательная карьера в правоохранительных органах, — весело подытожил он. — Что, даже у капитана? Даичи коротко хмыкнул, поймав на себе задорный взгляд Ханамаки: — А то. Я с самого детства спал и видел, как буду рассекать по улицам на машине с сиренами и скручивать руки опасным преступникам. Правда, никто не предупреждал меня, что к этому прибавится висящий на шее прокурор-заноза и целый отдел придурков, за которыми надо следить. — Всего-то отдел? — пропел Куроо, не удержавшись от смешка. — Бери выше, Савамура, здесь весь участок такой. Кроме Кенмы, — вдруг прибавил он с прорезавшейся в голосе елейной нежностью, — Кенма — ангел. Бокуто скосил взгляд на Кенму, которого Куроо, увидев его полусонное состояние, не далее как полчаса назад отправил на диван, вынудив Сугу придвинуться плотнее к Даичи. Кенма (выпивший, по прикидкам Бокуто, как минимум, половину бутылки с вином Акааши) молча лежал на подушках в позе эмбриона, поджав колени к груди, и только по сощуренному кошачьему взгляду, с которым он внимательно наблюдал за происходящим, можно было догадаться, что он ещё не спит, а по тому, как в его янтарных глазах вспыхнул странный огонёк, — о том, что он слышит слова Куроо. — Думаю, именно Кенма с Акааши стали причиной, по которой вы двое можете хоть иногда вести себя не как дети, — фыркнул Даичи. Бокуто вздёрнулся, подскочив на месте, как разжатая пружина: — Вовсе нет! — Бокуто-сан, сядьте, пожалуйста, — пробормотал Акааши, в полупьяном бреду потёршись о него головой. Бокуто, бросив на него быстрый взгляд, тут же бухнулся обратно на пол. — Ладно, — покорно вздохнул он. Яку уткнулся в свой стакан, скрывая смешок. — Что и требовалось доказать, — удовлетворённо кивнул Даичи, заслужив от Куроо скептическое «хм»: — Я-то никогда не веду себя схожим образом, Савамура-сан. Я детектив первого класса, лучшее, что могло случиться с убойным отделом, как можно с такой бестактностью называть меня ребёнком? Даичи изогнул бровь, но ответить не успел: Суга под его боком перекатился на спину, едва не задев Кенму коленом, и моргнул, с весёлым интересом глядя на остальных. — Я всё давно собирался у вас спросить… — прокашлялся он, делая быстрый глоток из стаканчика. Бокуто не знал, что плескалось на его дне, и его это после ядерного коктейля «ликёр-коньяк-бренди» мало волновало: хуже уже ничего быть не могло. — Как так вышло, что у вас на весь отдел ни одного сержанта? Сплошь детективы. Получить повышение не то чтобы очень легко, но возможно… — У них нет мотивации, — философски отозвался Яку. Суга изогнул бровь, и по его взгляду Бокуто понял, что это краткое объяснение ему ничего не дало. — Ох, Суга-сан, — потянулся Ойкава со своего места, — звание здесь не играет решающую роль. Это только Куроо на всех углах кричит о том, что у него первый класс. — Яку хотел сказать, — вмешался Иваизуми, — что, как бы сильно мы иногда ни ненавидели друг друга, главное — то, что у нас за долгие годы работы вместе успела сформироваться сплочённая команда. Ну… или её подобие. Если кто-то уйдёт — нарушится баланс. Поэтому вопрос даже не в зарплате или в перспективе карьерного роста, вопрос в… — …дружбе, — подсказал Яку, увидев, что Иваизуми замялся. Тот ему благодарно кивнул. — В тех связях, которые образуются во время тесной работы плечом к плечу, — и, подумав, прибавил: — Хотя с первого взгляда может показаться, что у этих ребят чувство такта и командного духа отсутствует уже на генетическом уровне. — Вот спасибо, Яку, — фыркнул Куроо. Иваизуми, не обратив на их последние слова никакого внимания, улыбнулся Суге: — Вряд ли ты сам захочешь пойти дальше, если проработаешь в хорошей команде хотя бы год. Бокуто с приятным удивлением отметил, что даже Куроо, секунду назад активно ерошивший Яку волосы («Убери руки, чёрт возьми!»), в этот момент посмотрел на Сугу с непонятным выражением лица — как-то похоже он пялился на Кенму, но в его теперешнем взгляде было немного меньше вселенской любви и немного больше тёплого уважения. — Не верю, что говорю это, — протянул Куроо, оставив в покое волосы Яку, — но завтра никто не вспомнит, так что какая разница. Если когда-то и должен был наступить момент, когда мне пришлось бы уступить свой пост начальника над вами, придурками, кому-то другому… то я даже рад, что в этот момент появился именно Сугавара. — Я напомню об этом утром, — тихо предупредил Кенма с дивана. Суга сморгнул от удивления, пару секунд просто пялясь на Куроо, а затем улыбнулся и смахнул с глаза невидимую слезу. — Как трогательно, — пробормотал он с тихим смешком. — Куроо, я польщён. — Боже, сантименты! — Матсукава закатил глаза. — Избавьте меня от пьяных соплей, пожалуйста. Когда уже начнётся та часть, где кто-нибудь из вас сделает что-то жутко непристойное и обогатит мою коллекцию компрометирующих фото? Ханамаки потянулся к нему через Яку (тот что-то задушенно пискнул о ненасильственном методе решения проблем, хотя это явно был не его стиль) и дал приятелю звучный подзатыльник. — Ты сюда только за этим явился? — поинтересовался Ойкава. — И, ради всего святого, у тебя есть коллекция компрометирующих фото? Матсукава выпрямился, потирая затылок. — Я недостоин называться частным детективом, если у меня её нет, — усмехнулся он, на всякий случай отодвинувшись от Ханамаки подальше. — Есть даже очень милое фото Маки в одних… Тот молча запустил в Матсукаву диванной подушкой, на которой сидел. — Заткнись, — коротко и обстоятельно велел он. — Раз уж на то пошло, у меня тоже есть парочка твоих фотографий, которые здесь всем очень понравятся. — Чего ему стесняться? — фыркнул Ойкава. Ханамаки скосил на него прищуренный взгляд, который очень не понравился Бокуто. — У меня и твои фото имеются, — с прохладной ухмылкой, не предвещающей ничего хорошего, оповестил он Ойкаву и нарочно медленно потянулся к телефону в заднем кармане джинсов. Ойкава издал приглушённый вопль ужаса: — Не смей! С грацией абсолютно потерянного в пространстве хищника он прыгнул на Ханамаки в попытке отобрать телефон. Сидевший на диване Суга тихо фыркнул себе под нос. — Он напоминает мне щенка, — поделился он с Даичи, и на его лице тут же промелькнул неприкрытый ужас. — Даичи, собака! Тот скосил на Сугу ленивый взгляд: — М? Не обзывайся, я не… — Ты? Собака в твоём кабинете! — Суга едва не задохнулся в ужасе, подскакивая с дивана, и тут же схватился за стену, делая несколько глубоких вдохов. — Боже. Боже, боже. Вдруг ему холодно? У тебя же тонкие стены и жутко продувает! Вдруг, — Суга схватился за голову, сжав пальцами виски, — вдруг он уже умер от голода? О, чёрт, Даичи, я буду ужасной матерью! — Собака в участке? — приподнял голову Иваизуми. Даичи вздохнул, вскакивая следом за Сугой, и в успокаивающем жесте схватил его за руку. — Не переживай, ладно? — он кивнул на дверь. — Идём. Проверим. Боже, всё будет в порядке, не паникуй. Даичи подтолкнул Сугу, который едва не рвал на себе волосы от беспокойства, к двери и вышел следом за ним в коридор. — Кто-нибудь ещё думает, что они не вернутся? — задумчиво пробормотал Куроо им вслед. Матсукава и Ханамаки ответили ему скептическим хмыканьем. Бокуто откинулся назад, поёрзав на слегка отёкшей заднице и попытавшись как-то выпрямиться, чтобы не потревожить уткнувшегося ему в бок Акааши. Для того, кто почти в одиночку осушил целую бутылку, Акааши вообще вёл себя крайне сдержанно. Бокуто прекрасно помнил его день рождения, который они вдвоём праздновали меньше месяца назад. Дело было то ли в очень плохом (или очень хорошем — зависело от того, с какой стороны смотреть) шампанском, которое они распили на двоих, то ли в том факте, что Акааши не выработал в себе стойкость к спиртным напиткам… Но тогда он вёл себя крайне развязно. Воображение Бокуто, и без того подстёгнутое алкоголем и словами Ханамаки о компромате, тут же нарисовало яркую картину, в которой Акааши лежит под его боком — как сейчас, но абсолютно голый, с неровным, сбитым дыханием и подёрнутым пеленой взглядом. Бокуто мог с лёгкостью представить себе его худое, но поджарое тело без намёка на гору мышц, с плоским животом, аккуратными бледными сосками и подтянутой задницей. Сейчас всё это скрывала одежда, но, чёрт, что мешало просто взять и избавиться от неё? Бокуто ни в коем случае не стал бы подставлять Акааши на глазах у всего убойного отдела. Трезвый Бокуто. А для целого вечера с полным доступом к алкоголю в нём плескалось достаточно. Зарываясь пальцами в волосы Акааши и слегка тормоша его, Бокуто уже прекрасно знал, что когда-нибудь ему это обязательно выйдет боком. Но перспектива увидеть ту сторону Акааши, которую он так тщательно прятал от остальных, именно сейчас казалась его помутнённому сознанию слишком заманчивой, чтобы её можно проигнорировать. — Бокуто-сан? — пробормотал Акааши, чуть приподнимая голову. Его узкий разрез серо-стальных глаз, в которых, несмотря на мнимую сонливость, горел огонёк, сводил Бокуто с ума с той самой секунды, когда он увидел Акааши впервые. — Всего лишь хочу убедиться, что ты ещё не спишь, — озорно улыбнулся Бокуто, хотя что-то в его голове громко вопило о том, чтобы он немедленно поднял Акааши и утащил куда-то в комнату, где никто не потревожит их до рассвета. Если Даичи с Сугой можно, то им — тем более, верно? — У нас ещё вся ночь впереди. Пару часов назад Акааши нахмурился бы, продемонстрировав Бокуто чертовски милую вертикальную складку между его бровей, и сказал бы строгое: «Бокуто-сан, не сейчас». Но Акааши был пьян. Ужасно пьян. Бокуто даже не стал думать о том, когда ещё ему выпадет шанс увидеть, как уголки губ Акааши приподнимаются вверх в пошловатой усмешке. — Я знаю… — медленно начал Бокуто, приподнимая Акааши, который в ответ чуть привстал и выгнулся, словно кот. Обвив руками его шею, Бокуто тихо шепнул ему на ухо: — Знаю, что в кабинете Яку до утра никто не появится. Акааши не ответил. Прижимая его к себе, Бокуто даже через ткань их одежды чувствовал, как его сердце набирает темп, а дыхание учащается, обдавая горячей щекоткой его шею. — М-м-м, у меня есть идея получше, — наконец прошептал Акааши, отстраняясь. Бокуто сморгнул: — Акааши? — Вам понравится, — уверенно заявил он, взъерошив собственные кудряшки. Взглянув на то, как Акааши в быстром, смазанном жесте облизывает губы и приподнимается на колени, выпрямляя спину, Бокуто поймал себя на мысли, что ему уже нравится. Он как-то упустил из внимания тот факт, что в комнате их было не двое, что Ханамаки держал в руках телефон, который Ойкава всё ещё пытался у него отнять, а Куроо, привалившись боком к той стороне дивана, на которой лежал Кенма, со странно довольным прищуром глаз давно смотрел в их сторону. Он упустил из внимания и тот факт, что Акааши — тихий, скромный, педантичный Акааши — из пассивно-безразличного состояния с его же, Бокуто, подачи переключился на что-то неимоверно пошлое. С разгорающимся демоническим огоньком в глазах Акааши встал и потянулся к магнитофону, обрубая на припеве очередную рождественскую песню. Бокуто стало плохо, когда из динамиков комнату сотрясли басы и что-то, отдалённо напоминающее развратную клубную музыку. — Ты спрашивал о компрометирующих снимках? — иронично изогнул одну бровь Ханамаки, не отрывая от Акааши глаз, и толкнул сидящего рядом Матсукаву в плечо. — Кажется, вот твой шанс. Бокуто подавился воздухом, когда Акааши встретился с ним взглядом, и, чёрт, в его серо-стальных глазах полыхало что-то такое, от чего Бокуто тут же пожалел о том, что не заперся с ним в другой комнате, пока была возможность. Потому что Акааши явно не собирался зачитывать стихи наизусть. Он, чёрт возьми, вообще не собирался делать ничего, что можно было бы даже с натяжкой назвать приличным. Бокуто понял это, как только Акааши, небрежным жестом сметя в сторону гору пластиковых стаканчиков и тарелок, выпрямился в центре комнаты. — Акааши, — Яку дёрнул его за штанину, выгнув одну бровь, — что бы ты ни собирался делать, лучше сейчас… — Яку, праведник! — картинно возмутился Куроо. — Ещё скажи, что сам посмотреть не хочешь! — Да к чёрту, — Яку потянулся за уцелевшим стаканом. Ответом ему был лёгкий смешок. — Это было лишь вопросом времени. — Куроо довольно сощурился. — Поэтому не мешай и наслаждайся. Яку такой расклад совершенно не устраивал: — Нет, нет, нет, идите нахрен. Пойду… выясню, откуда в участке взялась собака, — он с тихим вздохом поднялся на ноги. Куроо проводил Яку, протискивающегося мимо Ойкавы к двери, задумчивым взглядом, но останавливать не стал, буркнув вслед что-то вроде: «Такое зрелище пропустит». Какая-то часть Бокуто хотела вопить о том, что Акааши, с полуприкрытыми глазами стоящий в центре комнаты и медленно, пуговицу за пуговицей расстёгивающий свой пиджак, под которым была одна рубашка с чёрным галстуком, — это, чёрт возьми, зрелище его и только его. Другая его часть, гораздо более пьяная и испорченная, была с Куроо целиком и полностью согласна, а потому Бокуто прикусил губу, прогнувшись вперёд. — Эй, Бо, — вдруг хохотнул Куроо, который каким-то невероятным образом за считанные секунды оказался рядом с ним, с кошачьей грацией перетекая с места у дивана к Бокуто. — Не собираешься его останавливать? Бокуто требовательно покосился на Куроо, чей подбородок самым бессовестным образом впивался ему в плечо, а длинная чёлка слегка щекотала висок. В глазах Куроо сверкало такое же дьявольское веселье, которое можно было прочитать в совершенно бесстыдном взгляде Акааши, однако Бокуто знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Куроо не был пьян. Во всяком случае, не так сильно, как он сам. — Не-а, — коротко усмехнулся он. И уж точно не так сильно, как Акааши. Матсукава потянулся к магнитофону, увеличивая громкость музыки, и Акааши, видимо, воспринял это как сигнал к действию. Бокуто скорее почувствовал, чем увидел, как заинтересованно сверкнули глаза Куроо, когда Акааши медленно, слегка заплетающимися пальцами развязал свой галстук и оставил его свободно висеть на шее, принявшись за пуговицы на рубашке. Бокуто, у которого во рту внезапно пересохло, наконец сообразил опустить взгляд чуть ниже и заметил, как плавно и размеренно Акааши двигается, слегка покачиваясь в такт гремящей из динамика музыке. На настоящий танец это не походило, но Бокуто хватало уже того, что его парень, самый пьяный из всех пьяных в этой комнате, сейчас, подцепляя пуговицы по одной и вращая бёдрами, расстёгивает рубашку и оголяет бледную кожу перед кем-то, кроме него. Глаза Акааши были прикрыты, веки дрожали, шея выгнута чуть назад, открывая взору подёргивающийся кадык и острый подбородок, губы томно приоткрыты, ловя спёртый воздух; чёрт, Бокуто только сейчас по-настоящему ощутил, как ему всё это время было жарко. Он не чувствовал в себе тяги к вуайеризму, но осознание того, что он наблюдает за тем, как Акааши раздевается под музыку, почему-то неслабо возбуждало. Это вряд ли вписывалось в то, что Яку называл «разнообразить отношения», это уже и на отношения толком не походило, скорее, на чистое эстетическое удовольствие от того, как Акааши расстёгивает последнюю пуговицу рубашки и на мгновение замирает, будто неуверенный, стоит ли продолжать. Его щёки если пока не горели пунцовым пламенем, то были очень к этому близки. — Ну, давай, — промурлыкал Куроо, с каким-то хищным выражением лица наблюдая за тем, как Акааши разводит стороны рубашки, а затем так же неторопливо, будто впереди у него было всё время в мире, заводит руки за спину и хватается за манжеты, стаскивая белую ткань. До опьянённого, затуманенного сознания Бокуто долетел чей-то одобрительный смех — Ойкавы, возможно?.. Ему было не то чтобы плевать; но его мозг в данный момент мог уловить и переработать только тот факт, что Акааши, мать его, Кейджи стоит посреди комнаты отдыха в полицейском участке и самым бесстыдным образом раздевается, глядя прямо на Бокуто. Прямо на… Он едва не подавился воздухом, впервые с самого начала этого… этого встречаясь с Акааши прямым взглядом. Его глаза всё ещё были слегка прикрыты, но этого хватало, чтобы Бокуто мог заметить ту лёгкую пелену, которая подёргивала его сверкающую серую сталь во взгляде, когда Акааши был чертовски пьян. Он слишком хорошо изучил собственного парня, чтобы не знать об этом, и слишком хотел увидеть, как он стягивает под музыку штаны и бельё, а затем садится на колени Бокуто и… — Акааши, — выдавил он полушёпотом. На ум почему-то больше ничего не пришло. Уголки губ Акааши дрогнули, снова изогнувшись в ухмылке. Мягко прошуршав тканью, рубашка почти невесомым белым пятном упала на пол. Бокуто отстранённо проследил за ней взглядом, тут же переключаясь на тело Акааши, с жадностью пожирая глазами каждый хорошо изученный дюйм. Он знал тонкий шрам от операции, оставшийся у него под рёбрами, и то, как он чувствуется под языком, знал твёрдость выпирающих ключиц и то, как удобно ощупывать пальцами ложбинку между ними, знал, как вздрагивает и покрывается мурашками плоский живот, когда он прокладывает по нему дорожку из поцелуев. — Проклятье, твой судмедэксперт — просто огонь, — довольно пробормотал ему на ухо Куроо, по-кошачьи щурясь. Бокуто кивнул, нервно сглотнув, и почувствовал, как Куроо с сухим смешком хлопает его по спине. — В штанах уже тесно, да? — Само собой, — пробормотал Бокуто, глядя на то, как Акааши плавными движениями пробегается ладонями по своему торсу от поясницы, едва задевая линию джинсов, до груди. Ч-чёрт. Акааши больше не смотрел на него, совсем закрыв глаза, и продолжал раскачиваться в такт музыке. Бокуто одновременно злило и заводило то, как мучительно медленно он это делает. Такая плавность и тягучесть движений… Он внезапно вспомнил, что и в постели Акааши ведёт себя почти так же — никуда не торопясь, довольствуясь каждой секундой вместе и выбивая из своего положения абсолютный максимум. От этого сделалось только нестерпимее. — Ну, не ты один наслаждаешься зрелищем, — продолжал посмеиваться Куроо, выдыхая ему на ухо каждое слово. От его губ тянуло приторным ликёром. — Я сейчас даже не о себе. Теперь я знаю, как привлечь внимание Кенмы. Следует лишь станцевать для него стриптиз. — М-м-м? — неопределённо промычал Бокуто, раздосадованный тем фактом, что Куроо отвлекает его от зрелища. Вместо ответа Куроо усмехнулся и коротко кивнул ему на диван: — Кенма. Бокуто с большим усилием оторвал взгляд от длинных пальцев Акааши, поддевших пряжку ремня брюк под одобрительный свист Матсукавы и Ханамаки на фоне, и взглянул в указанном направлении. Кенма не спал. Обхватив пальцами кожаную обивку и сощурившись, прямо как Куроо, он внимательно наблюдал за каждым движением Акааши. В его руке был крепко сжат телефон, но Бокуто понятия не имел, снимает ли он происходящее или просто не может расстаться с собственным гаджетом даже на секунду. Будто почувствовав на себе чужой взгляд (пьяный ли, трезвый — у него, очевидно, всегда получалось замечать такие вещи), Кенма слегка повернул голову и взглянул на Бокуто и Куроо в упор. Куроо издал странный звук, будто втягивая в себя воздух; Бокуто же увидел в янтарных глазах Кенмы то, чего не видел раньше, и то, что почему-то напугало его до глубины чувствительной, ранимой и до ужаса ревнивой душонки. Потому что он готов был поклясться, что Кенма возбуждён. Именно это осознание вернуло его с блаженных небес на бренную землю. Бокуто нервно дёрнулся, стряхнув со своего плеча голову Куроо, и поднялся на ноги, которые казались ватными. Пол слегка кружился, а лицо Акааши совсем немного расплывалось перед глазами Бокуто, который часто заморгал, пытаясь сфокусироваться, и опёрся ладонью о стену позади себя. — Акааши, — требовательно протянул он, наконец обратив взгляд куда-то прямо, и обнаружил, что Акааши стоит в каком-то метре от него с расстёгнутой ширинкой брюк и пальцами, лежащими на собственной талии. На его губах по-прежнему играла наполовину задорная, наполовину пошловатая ухмылка. — Бокуто-сан! — выдохнул Акааши, почти падая в его объятия. Бокуто вовремя опомнился, подхватывая Акааши за голые плечи и тесно прижимая к себе. — Хотите присоединиться? В глазах у Бокуто помутилось от осознания, что Акааши уткнулся ему в волосы, совсем как Куроо недавно, вот только руки Куроо совершенно точно не шарили у него на груди, пытаясь задрать рубашку, а сам Куроо совершенно точно не целовал его шею. — Акааши, — чуть твёрже повторил Бокуто, чувствуя, что ещё одно движение, ещё раз Акааши прижмётся к нему, развратно вильнув бёдрами навстречу его паху — и он потеряет все остатки самообладания. — Акааши, хватит. Одевайся. Акааши моргнул, чуть откинув голову назад, чтобы иметь возможность взглянуть в глаза Бокуто. Странно. Они оба в тот момент явно чувствовали себя не в своей тарелке: абсолютно пьяный Акааши, которого для Бокуто сейчас было слишком много, и сам Бокуто, обычно выполнявший в их дуэте функцию генерации безрассудных идей и воплощения их в жизнь. Если бы кто-то предложил станцевать на спор — он бы первый полез на стол, потому что без авантюризма не мыслил жизни. Но Акааши… — Мы уходим, — пересилив себя, заявил Бокуто, нагибаясь, чтобы поднять брошенную Акааши рубашку. — Бокуто-сан? — недоумённо протянул Акааши, в полнейшей растерянности сминая вручённую ему ткань. — Уходим… совсем? — Выйдем, — зачем-то уточнил Бокуто, тут же сдавшись. — Куда-нибудь, где… немного протрезвимся. На крышу, — эта идея казалась ему не совсем нормальной, но в сравнении с безумной пьяной выходкой Акааши проникновение на крышу участка не казалось чем-то из ряда вон. — Да, на крышу. Идём. Только возьми пальто и надень чёртову рубашку наконец, пожалуйста, Акааши. Тот несколько секунд молча смотрел ему в глаза. Бокуто даже показалось, что он может разглядеть в серой радужке собственное отражение, но он убедил себя, что это лишь та самая мутная поволока из целой бутылки вина и… бог знает, что там выпил Акааши. С коротким вздохом (неужели разочарования?) он потянулся, расправил одежду и сунул руки в рукава под пристальным взглядом Бокуто. Он только сейчас заметил, что музыка затихла. У магнитофона со странным выражением лица застыл Иваизуми, явно до конца так и не понявший, что произошло. Ойкава в какой-то прострации дёргал его за штанину, молча прося опуститься; за его спиной весёлыми комментариями обменивались Матсукава и Ханамаки. Бокуто при взгляде на них лучше почему-то не стало, совсем наоборот. Он заставил Акааши надеть пиджак и набросил сверху галстук, плюнув на то, чтобы даже попытаться его завязать. Забавно, что Акааши наотрез отказался надевать толстовку, в которой ещё вчера днём явился в участок с отчётами о вскрытии, сославшись на то, что это был единичный случай, а в пиджаке он чувствует себя намного комфортнее. С другой стороны… снимая толстовку, он смотрелся бы не так потрясающе. Бокуто потряс головой, прогоняя навязчивую мысль и полностью игнорируя абсолютный беспорядок, творящийся у него с мозгами, от которого в штанах делалось слишком тесно. В тишине уводя Акааши из комнаты, Бокуто молился, чтобы никто не снял это на видео. Хотя прекрасно знал, что любые его надежды тщетны. У самой двери он рискнул обернуться, натыкаясь на взгляд Куроо, который успел вернуться к дивану и усесться рядом с Кенмой. Куроо блеснул глазами, кривовато усмехнувшись, и кивнул ему. Кенма при этом поднял голову с абсолютно нечитаемым выражением лица. Разве что глаза выражали лёгкую заинтересованность, и ничего более. — Савамуре чтобы ни слова, — отчеканил Бокуто, вылетая за дверь. Вслед ему раздался сухой смешок Куроо, перемежающийся с гоготаньем Матсукавы и Ханамаки. Почти своими силами накинув на Акааши пальто и заставив завязать шарф, Бокуто торопливо схватил с вешалки собственную лыжную куртку и крадучись потянул Акааши за собой в сторону пожарной лестницы. Он даже не удивился, обнаружив, что та открыта, хотя с Даичи сталось бы трижды перепроверить весь участок прежде, чем пускать сюда компанию людей, которых нельзя было оставлять в опасной близости к алкоголю. На крышу он поднялся первым, подав руку Акааши и отметив, как того слегка пошатывает. Всё это время он молчал, и Бокуто очень не хотелось думать, что Акааши мгновенно протрезвел и теперь с остервенением раздумывает на тему того, по какой части тела Бокуто ему ударить в первую очередь — за то, что не остановил. — Снег идёт, — почти отстранённо заметил Акааши и, даже не утруждая себя взглядом в сторону Бокуто, грациозно упал на бетон, поджимая под себя ноги. Бокуто издал странный звук, наполовину похожий на скулёж, а наполовину — на обречённый стон, но осторожно присел рядом, вытягиваясь. На лоб ему тут же, будто в подтверждение слов Акааши, упала холодная снежинка. — Уже почти двенадцать, наверное, — снова пробормотал Акааши. Бокуто покосился на него, не рискнув совсем поворачивать голову: с непонятной задумчивостью он созерцал ряд многоэтажек, расстилавшихся перед ними. Кое-где в окнах многоквартирного дома у самого участка горел свет, но что происходило за занавешенными шторами — Бокуто разглядеть уже не мог. — Ради всего святого, Акааши, — его вдруг пробрал нетрезвый, ненормальный смех, — зачем ты это сделал? Акааши скосил на него абсолютно нечитаемый взгляд, за который ему следовало дать какую-нибудь премию в актёрской игре, и издал хрипловатый смешок в тон Бокуто: — Потому что мне захотелось, — Бокуто не успел даже ответить, а Акааши придвинулся к нему чуть ближе, прижимаясь всем телом к его холодному боку, и заглянул ему прямо в глаза, проникновенным шёпотом спросив: — Неужели вам не понравилось? Во взгляде Акааши снова плясали нехорошие огоньки. А Бокуто был ужасным лгуном. — Слишком понравилось, — вынужден был признать он с каким-то жалобным хохотком. Акааши опустил голову ему на плечо, вздыхая: — Тогда в чём дело, Бокуто-сан? Бокуто не дал себе даже секунды на раздумья. — В том, что я ужасный собственник, — отшутился он. — Я буду счастлив, если в следующий раз ты сделаешь подобное за закрытыми дверьми, когда в комнате буду только я. Акааши задумчиво кивнул, словно на самом деле размышлял над подобным замечанием. Бокуто хотелось что-то добавить, а Акааши выглядел так, будто собирался ответить, но в итоге оба замолчали, уставившись на свет в окнах дома напротив. Бокуто медленно откинулся на спину, чувствуя лопатками и затылком холод бетонной крыши. Глядя прямо перед собой, в чёрное ночное небо, с которого мелкими хлопьями падал снег, он ощутил в ногах какую-то возню, и через мгновение Акааши лёг рядом, вытянулся вдоль его тела и положил голову на грудь Бокуто. — Лежать на холодной крыше ночью во время снегопада — не лучшая идея, — пробормотал он в никуда, но не сделал и попытки встать. Бокуто воспринял это как пространное замечание, кивнул, даже не сразу поняв, что Акааши не видит этого жеста, и с хрипотцой в голосе отозвался: — Да какая разница? Холод меня не берёт. — И правда. Вы очень тёплый, — доверительно сообщил Акааши. Бокуто фыркнул и почти рефлекторно запустил бледные от мороза пальцы в кудряшки Акааши; тот промурлыкал что-то себе под нос. — Мы налакались, как малолетки, — задумчиво пришёл к выводу Бокуто, щурясь от падающих на глаза снежинок, и повернул голову вбок, чтобы не ловить их лицом. По телу Акааши прошла странная дрожь, словно он пожал плечами. — Это хорошо, Бокуто-сан. — Думаешь? — Было бы странно полагать иначе, — слегка удивился Акааши, но не стал это комментировать, оставив Бокуто право на мучительные раздумья. Они лежали в полном молчании. Бокуто почти не чувствовал холода, только теснее прижимая к себе Акааши, и мысленно посмеивался от осознания, что всего пару минут назад тот медленными, плавными движениями стаскивал с себя пиджак, танцуя едва ли не на пустых коробках от пиццы и роллов там, в комнате отдыха. Не то чтобы он жалел об этом. Кажется, они оба не жалели. Акааши снова заворочался. Бокуто скосил взгляд и обнаружил, что он теперь упирается подбородком в его грудь и, чуть прищурившись, в упор смотрит на него. На его кудрявой макушке белели редкие снежинки. — Бокуто-сан, — негромко позвал он и, получив от Бокуто растянутое «М-м-м», изогнул губы в хитроватой ухмылке. — Что вы там говорили про кабинет Яку-сана? Бокуто ошарашенно сморгнул: — Ты… Боже, сейчас? Тихо рассмеявшись, Акааши кивнул, вызвав у Бокуто лёгкий стон. — Акааши, ты чёртов дьявол, — хохотнул он, чувствуя, как у него от одного пронзительного взгляда серых глаз, в которых горела знакомая и хорошо изученная за этот вечер искорка веселья, переворачиваются все внутренности. — Знаю, Бокуто-сан, — довольно усмехнулся Акааши, приподнялся на локтях и потянулся вперёд. Облачко пара вырвалось из его рта при выдохе прямо в лицо Бокуто. Губы Акааши на вкус были холодными и терпкими от вина, и, по ощущениям Бокуто, настоящее Рождество наступило только сейчас. В ту самую секунду, когда они поцеловались на крыше полицейского участка.

***

— Это было неожиданно, — признал Кенма, тихонько шмыгнув носом, и с ленцой во взгляде посмотрел на Куроо, маячившего у него перед носом. Тот сидел у дивана, поджав под себя ноги, и не мигая смотрел на Кенму с неизменной ухмылкой на лице. — Бокуто неплохо перекосило, когда он увидел, как ты смотришь, — проникновенно сообщил Куроо. — Если это и было неожиданно, то ты довольно быстро оправился. Кенма не ответил, переведя взгляд куда-то на его макушку, но Куроо вовсе не собирался сдаваться. Его возмущал тот факт, что Кенма после пары стаканов вина едва ли не засыпал на диване, в то время как Акааши после той же самой пары стаканов… понесло. Куроо нашёл это слово великолепно отражающим суть того, что происходило с ним после употребления большого количества алкоголя — его несло, и несло конкретно. — Признавайся, — деловито поинтересовался Куроо, ставя локти на диван и вынуждая Кенму чуть вжаться в спинку, — ты снимал? Кенма вернул ему его вкрадчивый взгляд и даже чуть приподнял уголки губ, в следующую же секунду ровно отозвавшись: — Нет. Куроо опустил глаза на телефон, который Кенма с рассеянностью продолжал сжимать в руках, перебирая пальцами. Он и думать не хотел, сколько фотографий, сделанных за сегодняшний вечер, там хранилось. — Значит, снимал, — довольно усмехнулся он. Кенма снова моргнул, но не стал возражать, что Куроо окончательно истолковал как положительный ответ. — Хотел бы я знать, что творилось в голове Акааши, пока он это делал. Кенма повёл плечами. — Я бы тоже, — проворчал он, потягиваясь. — Ты-то знаешь, — убеждённо протянул Куроо, — у тебя ведь есть… эта… интуитивная психология. Кенму это почему-то развеселило: он фыркнул и открыто улыбнулся. Куроо тут же нашёл его улыбку особенно прекрасной оттого, что она была искренней. Он сотню раз видел, как Кенма улыбается, но всякий раз это было совершенно по-другому: он мог улыбаться, но осторожно и скованно, будто каждый раз это было необходимостью, а не желанием. Настоящими улыбками Кенма не разбрасывался. То ли не считал нужным, то ли не видел возможности. — Так вот как ты это называешь, — пояснил он свой тихий смешок, и внезапно в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее беспокойство. — Но я… правда не знаю. Я ничего не соображаю. Куроо вскинул брови: — Вино? — Наверное, — как-то чересчур легкомысленно кивнул Кенма. — Мне просто хорошо. Сейчас я не хочу думать. И не могу, наверное. Он осторожно сел вертикально, щуря подёрнутые поволокой глаза, и Куроо, улучив момент, тут же приземлился рядом с ним, прижимаясь к его боку. Кенма был тёплым, и от него совсем немного тянуло знакомым, почти родным запахом яблока. — Не можешь? — слегка развеселился Куроо. — Да ладно. Это ведь не зависит от того, пьян ты или трезв. Его взгляд упал на Ойкаву с Иваизуми, которые в компании Матсукавы и Ханамаки сидели возле ели, возбуждённо переговариваясь и время от времени взрываясь громким смехом. Кажется, Ойкава как раз вещал что-то о том, как нелепо будет выглядеть на коньках, пока Матсукава провоцировал его примерить их прямо сейчас. Куроо походя отметил, что их четвёрка выглядела так, словно пространство за пределами их круга совершенно не имело значения. Пожалуй, настолько тесной дружбы, как с парой взбалмошных частных детективов, у Ойкавы с Иваизуми не было даже с собственными коллегами по работе. Только между собой, конечно. Куроо всегда немного завидовал их отношениям — почти так же, как отношениям Бокуто и Акааши. Чёрт, складывалось впечатление, что у каждого в их отделе было призвание найти себе «пару на всю жизнь», даже Суга, проработав здесь всего неделю, совершенно не стеснялся быть рядом с Даичи. В то время как Куроо сейчас сидел в паре дюймов от Кенмы, по которому исправно сходил с ума третий год кряду, и вынужден был сохранять эту невидимую дистанцию. В его отношениях к Кенме намешалось всё — от детского обожания и восторга до затапливающей сознание любви и железного «хочу», заевшего где-то глубоко в мозгу, так что Куроо теперь сам не знал, как именно называть то, что он испытывает, глядя на Кенму. Сам Кенма смотрел на него взглядом, в котором читалось странное любопытство. — Зависит, — мягко возразил он после нескольких секунд молчания, вынудив Куроо отвлечься от злобного созерцания четвёрки в углу и вернуться к нити их разговора, которую он успел потерять. — Это ведь размышления. Я не могу нормально думать, когда в голове шумит. Он коротко вздохнул и поёрзал, собираясь притянуть к себе колени, когда на его бедро легла рука Куроо. — Значит, ты совсем не можешь включить свою голову? Никаких логических связей, никаких идей или объяснений, почему люди поступают так, как хотят поступать? — вкрадчиво протянул он, удивляясь самому себе. Он ведь почти не пил, а такую смелость иначе, как алкоголем, объяснить было решительно нечем. Кенма скосил взгляд на пальцы Куроо, сжимающие его бедро, а затем вернулся к его лицу и отрицательно помотал головой: — Ничего не понимаю. Куроо ухмыльнулся ему той самой ухмылкой, за которую наверняка хорошенько бы себе врезал, если бы увидел в зеркале. Его взгляд зацепился за веточки омелы, в изобилии развешанные под потолком. «Под омелой положено целоваться», — мелькнула у него в голове дурацкая мысль. Решение оформилось за считанные секунды. — Значит, ты не сможешь объяснить, почему я сделал так, — уверенно заявил Куроо, потянувшись вперёд. Он успел увидеть в глазах Кенмы удивление и непонимание прежде, чем закрыл глаза, касаясь его губ своими. С темнотой в помутнённом взгляде исчезли и все посторонние звуки — Куроо различал только гул собственного сердцебиения, набатом бивший по ушам, — зато будто разом обострились остальные органы чувств. По-прежнему сжимая одной рукой колено Кенмы, который дёрнулся, будто его вдруг прошил электрический ток, Куроо на ощупь запустил вторую в его волосы, медленно перебирая пальцами пряди и втягивая носом запах яблочного шампуня. Кенма всегда пах яблоком, это как константа, что-то такое же стабильное и неизменное, как и непослушные волосы Куроо, дуревшего от этого аромата, словно мартовский кот по весне. Губы Кенмы были мягкими, тёплыми и сухими. Куроо не углублял поцелуй, лишь плотно прижимался к Кенме в ожидании невесть какого знака о том, что тот совсем не против чувствовать его губы на своих. Сердце колотилось как бешеное, ресницы трепетали, и Куроо, привыкший никогда ничего не бояться, теперь, кажется, совершенно забыл, как нужно дышать. Потому что голова очевидно кружилась от нехватки кислорода и кучи навалившихся разом эмоций, мыслей и ощущений. Куроо продолжал мучительно думать о том, что будет, если Кенма его оттолкнёт. Однако прошла одна секунда, за ней другая, а этого так и не случилось. Кенма будто удивился, чуть приоткрыв рот, и позволил Куроо аккуратно, на пробу прикусить его нижнюю губу, пройдясь по ней языком. Куроо сотню раз представлял, как целует Кенму, и каждый раз это было что-то, от чего ему напрочь сносило крышу и всякие тормоза, — что-то дикое и абсолютно ненормальное. Куроо знал, что умеет целоваться, но с Кенмой чертовски боялся позволить себе что-то лишнее, словно от навязчивого жеста, с которым он мог протолкнуть язык в рот Кенмы, тот рассыпался бы в его руках на кусочки. Он едва не подавился воздухом, ощутив, как чужие руки неуверенно ложатся ему на грудь, и в следующую секунду Кенма сам подался вперёд, чуть углубляя поцелуй. Это было скованное, робкое движение, продиктованное скорее неопытностью и алкоголем, чем настоящими чувствами, но Куроо хватило и этого, чтобы потонуть в собственных ощущениях с головой. Он отстранился в ту же секунду, когда рука Кенмы медленно передвинулась вверх, очевидно, в стремлении приобнять его за шею, и замер, с глубоким вздохом распахнув глаза, в которых плясали разноцветные пятна. Кенма тут же остановился и посмотрел прямо на него. Его язык нервно прошёлся по покрасневшим губам, подбородок предательски дрогнул, а на лице застыло недоумение пополам с чем-то таким… с чем он наблюдал за Акааши, пока тот снимал рубашку. Только теперь этого, чему Куроо так и не сумел дать нужного названия, было больше. В полной тишине, повисшей между ними (на заднем фоне продолжал тихо играть магнитофон, но, чёрт, это же не считалось), настоящим взрывом показалось одобрительное Матсукавы: — Ну вы, ребята, даёте… Кажется, ему дали подзатыльник. Куроо даже не смотрел в ту сторону. Кенма мучительно краснел. К своему ужасу (или облегчению), Куроо, напротив, почувствовал, как с его бледного лица медленно исчезает всякая краска. — Это… — наконец пробормотал Кенма, снова в нервном жесте облизав губы, но раньше, чем он продолжил, Куроо решительно его перебил: — Прекрати так делать, потому что мне хочется поцеловать тебя ещё раз. И тут же задумался, имеет ли теперь для них смысл «ещё раз». Он видел из ситуации только два выхода. Один ему очень нравился, а второй был бы крахом всего, что он поставил на кон пару секунд назад. Кенма вдруг осознал, что его руки всё ещё лежат на груди Куроо, и поспешно уронил их, чуть отодвинувшись. Куроо с глухо колотящимся сердцем следил за малейшими изменениями эмоций на его лице. — Здесь… на потолке омела висит, — наконец прохрипел он, ещё надеясь, что всё можно свести к невинной (ха-ха, невинной) шутке. Вернее, ему очень хотелось, чтобы это звучало как шутка, но не вышло: голос на последнем слове предательски дрогнул. — Под омелой положено целоваться. Так что… — Да, — отозвался Кенма севшим голосом. И выдохнул. Громко. — Да, — повторил он, пряча руки в рукава свитера, — я так и подумал. — Хорошо, — кивнул Куроо, совсем не зная, что ещё добавить. Его глаза опустились куда-то в грудь Кенмы, и он принялся с энтузиазмом буравить взглядом геометрические узоры на его свитере. Он чувствовал себя совершенно облажавшимся подростком. — Ку… Куроо, — тихо позвал его Кенма через пару секунд молчания. Тот поднял взгляд. — Ты сделал это не из-за омелы. Куроо невесело усмехнулся: — Разве? Мне казалось, твоя… психология не работает, когда ты пьян. Ты сам сказал. Он опустил взгляд, в свою очередь, отодвигаясь от Кенмы на другой конец дивана, когда маленькая рука поймала его и настойчиво потянула на себя. Куроо сморгнул, обнаружив своё лицо в преступной близости от чужих губ. Ему стоит прекратить так делать, иначе совсем дело плохо. — Не работает, — подтвердил Кенма, сжимая пальцы на его запястье. Смешно. Как будто Куроо добровольно вырвался бы из его хватки. — Но здесь не нужно никакой психологии, чтобы всё понять. Он молча, выразительно смотрел Куроо прямо в глаза. И Куроо сдался в ту же секунду. На этот раз Кенма ответил на поцелуй.