Ломаная

Остаток вечера Ойкава не соображал ровным счётом ничего. Сидя в больничной приёмной, он нервно подсчитывал количество весёленьких жёлтых плиток, которыми был выложен пол, и под конец пришёл к выводу, что жёлтый цвет отвратителен. Особенно в больнице. В пропахшей медикаментами и его, Ойкавы, страхом больнице. В этой же приёмной он провёл всю ночь, только под утро сообразив выбраться в грязный туалет, чтобы привести себя в порядок, безуспешно попытаться пригладить взъерошенное воронье гнездо на голове, отряхнуть пальто от грязи и заметить на нём засохшие пятна крови. Ойкава провёл по ним пальцами и потряс головой, прогоняя навязчивую картину бледного, бредящего Иваизуми, вставшую перед внутренним взором. Отвратительно. Даичи только в двенадцать часов ночи, когда Ойкава спал нервным, беспокойным сном, ворочаясь на узкой и жёсткой скамье в приёмной, соизволил прислать короткую смску о том, что люди Кьётани закончили в баре, и чуть позже позвонил сам, чтобы спросить об Иваизуми. Ойкава на него наорал и сбросил вызов. Стало ли ему после этого легче? Ни хрена подобного. Вскакивая на ноги каждый раз, когда из реанимационного отделения кто-то выходил, он обнаружил, что беспричинно злится на весь мир. На себя, в первую очередь — потому что не успел вовремя. Не задержись он хотя бы на секунду — и Иваизуми был бы в порядке, а Ойкава не угробил бы почти все свои нервные клетки и не бродил бы за успокоительным в аптеку на первом этаже дважды за ночь. Он злился на Иваизуми — за то, что согласился на предложение Кьётани и бездумно подставился под пулю, преследуя невесть какие героические цели. Злился на Кьётани, которого мысленно пообещал себе придушить за подобный эгоизм. На Даичи, бессовестно совравшего о прикрытии Ушиваки. И на самого Ушиваку — за то, что тот на целую секунду заколебался, когда мог пристрелить Эйту, всего лишь дёрнув пальцем на спусковом крючке. На Эйту он почему-то злился меньше всех. А следовало бы рвать и метать. Эйта — прямая причина того, что Иваизуми целую ночь лежит в реанимации, словив пулю в ногу. Был прямой причиной. Ойкаву в операционную не пустили, вежливо намекнув, что туда позволяют приходить только ближайшим родственникам — и то в исключительных случаях. Ойкава послал их к чёрту и для себя решил, что будет жить в больнице, если потребуется, но Иваизуми увидит и лично скажет ему, какой он засранец, раз поступил с ним вот так. Эта ночь была самой дикой и беспокойной в его жизни. Выводящая из себя неопределённость, подвешенность сразу в нескольких состояниях, отвратительная бессонница, голод, беспокойство, липкий страх — всё это намешалось в кучу и в итоге вылилось в коктейль, отравивший и убивший, кажется, абсолютно все нейроны Ойкавы Тоору. Ранним утром, наплевав на чувство такта, он позвонил Матсукаве и хриплым от долгого молчания голосом попросил его привезти в больницу свежую одежду и какую-нибудь еду. Выйти из приёмной он так себя и не заставил. Ожидание превращалось в дополнительную пытку. Через час у Ойкавы был пакет со сменным бельём для Иваизуми, огромная ветка бананов, коробка сока, милостиво предложенная Маки и Матссуном пачка влажных салфеток и сами Маки и Матссун, ставшие первыми людьми, которых Ойкава увидел после того, как покинул бар на скорой с бессознательным Иваизуми на руках. — Дерьмово, — со вздохом подытожил Матссун, пока Ойкава ожесточённо вгрызался в банан. Волнение за Иваизуми никуда не исчезло, но с этими двумя хотя бы было легче. Ненамного, правда, но легче. В приёмной снова повисло мучительное молчание. Впервые на памяти Ойкавы Матссун не улыбался, а Маки не знал, что сказать. Боже, они ведь и раньше во всякое вляпывались… Но тогда не было полного незнания и непонимания происходящего. Не было неопределённости. Сейчас Ойкава даже не знал, жив ли Иваизуми, что уж говорить о том, в порядке ли он. — Он словил пулю в ногу, — глуховато пробормотал Маки, постукивая пальцем по колену, и скосил жалостливый взгляд на осунувшегося Ойкаву. — Ты ведь остановил кровотечение. Ему ничего не грозит. — Под «ничего» ты подразумеваешь «смерть»? — огрызнулся Ойкава. — Маки, я же не идиот! Если пуля попала неудачно, да ещё и под углом… Он не стал договаривать, махнув рукой, и, поджав губы и часто моргая, уставился на ненавистную жёлтую плитку у себя под ногами. Выстрел в бедро мог обернуться чем угодно — как обычной реабилитацией и постельным режимом, так и раздробленной костью, а то и вовсе невозможностью ходить. Вероятность того, что Иваизуми после такого сможет вернуться к полноценной работе в полицию, была… крайне мала. Ойкава скрежетнул зубами от бессильной ярости. Изводить себя самокопаниями в такой ситуации было не лучшей идеей, но занять мысли чем-то другим, более оптимистичным, он просто не мог. Даже заставляя себя думать о благополучном исходе, пересиливая собственный пессимизм, он неизменно натыкался на одну и ту же картину, будто выжженную у него в мозгу: Иваизуми в больничной палате, окружённый пищащими приборами, и врач, сообщающий, что они сделали всё, что могли, но… Но, чёрт!.. — Это всё Кьётани, — пробормотал Ойкава, чувствуя, что если не выплеснет на кого-то негодование и гнев, то они скоро начнут фонтанировать и переливаться через край. — Проклятье, я придушу его. Своими же руками. Почему он сам не нарвался на пулю? Почему в итоге первым, кто пострадал, оказался именно Ива-чан?! На его плечо легла твёрдая рука Матссуна. Ойкава поднял на него помутнённый взгляд. — Успокойся, — тихо и непривычно серьёзно велел Матссун. — Будешь истерить — ничему не поможешь. Просто подожди. Всё будет в полном порядке. — Ива-чан говорил так же, — утомлённо пробормотал Ойкава, роняя лицо в ладони и меланхолично запуская пальцы в спутанные волосы. — А в итоге он лежит в реанимации. Это ты называешь «в полном порядке»? Маки осуждающе цокнул языком и, потянувшись через Матссуна, положил свою руку на его. Ойкава издал истерический смешок, когда он спокойно сказал: — Ойкава, не разводи драму. Вы с Иваизуми уже хренову тучу лет вместе, думаешь, теперь он нарвался на пулю — и всё, конец? От того, что он пострадал, твоё отношение к нему как-то изменится? Или ты боишься, что ему отшибёт память, и он забудет, насколько ты замечательный? — Маки, это жестоко, — пробормотал Матссун, косясь на напарника с явным неодобрением. Тот только отмахнулся: — Да плевать. Иваизуми провернул то, что боялись сделать все крысы из отдела Кьётани. То, что боялся сделать он сам. Он прекрасно знал, под что подставляется, и всё равно пошёл туда. Если ты, Ойкава, считаешь это фальшивым героизмом, тогда ты и сам не имеешь права за него беспокоиться, потому что эгоист здесь ты, а не он. Ойкава сморгнул. Затем рвано выдохнул и поднял глаза. Скрестив руки на груди и насупившись, Маки смотрел прямо на него с явным осуждением в глазах. Матссун, пихнув его в бок, смиренно добавил в явной попытке сгладить ситуацию: — Он хотел сказать, что Иваизуми не выбирал нарываться на пулю, но знал, что такой исход возможен. Он готов был с этим смириться, да и тебе наверняка советовал. И ему же легче, если ты не будешь изводить себя беспричинным волнением, пока для этого… не найдётся повод. Тактичная замена словам «пока не выяснится, что он обречён». Умом Ойкава прекрасно понимал, что от пули в ногу не умирают, да и Маки был прав: Иваизуми потерял не так уж много крови, его жизни, во всяком случае, ничего не угрожало. Ойкава хотел было кивнуть и суховато поблагодарить обоих хотя бы за то, что они остаются такими же надёжными засранцами, как и всегда, но Матссун неожиданно встряхнулся и ободряюще протянул: — Смотри, кажется, это к нам. Ойкава поднял голову от безобразной жёлтой плитки. Из реанимационного отделения, утомлённо выдыхая и поправляя выбившиеся из-под шапочки волосы, вышла медсестра. Ойкава поднялся на ватные, дрожащие ноги. — Он пришёл в сознание, — тепло улыбнулась девушка. — Честно говоря, мы немного опасались за стабильность его состояния после ночи в реанимации, но у него поразительное рвение к жизни. Он быстро оправляется. Мы перевели его в общее отделение. Как только очнулся — сразу потребовал пустить к нему… Следующих её слов Ойкава не расслышал. Матссун каким-то неведомым образом оказался рядом с ним, поддерживая за плечо, пока Маки ерошил его волосы и, заразительно улыбаясь, шептал на ухо: — Вот видишь? А ты так себя изводил! Чёртова королева драмы. — Он обязан был выкарабкаться, — убеждённо добавил Матссун. — Он в порядке? — спросил Ойкава у медсестры, кисло, нерешительно усмехнувшись в ответ на слова Маки. — Абсолютно, — заверила девушка, кивнув. — Ваш друг — настоящий везунчик. Пуля не задела ни кость, ни жизненно важные кровеносные сосуды. На восстановление мышц уйдёт не одна неделя, придётся поваляться, конечно… Трудно давать какие-то прогнозы относительно реабилитации. Физические нагрузки пока противопоказаны, но, если не возникнет никаких осложнений, он встанет на ноги за ближайший месяц. Ойкава зажмурился и выдохнул. Комок из собственных нервов постепенно разматывался и рассасывался где-то в желудке, распространяя по телу долгожданное облегчение. Матссун услужливо щёлкнул его по носу, приводя в чувство. — Спасибо, — наконец пробормотал Ойкава, благодарно кивая. — Только… он не мой друг. Не совсем. — О, — понимающе протянула медсестра, пока Матссун фыркал, усиленно выдавая свои смешки за кашель. — Эм… пойдёте только вы? — Пощадим страдальца, не будем заваливаться всем скопом, — весело отозвался Маки. Он улыбался, как бешеный, и Ойкава чуть изогнул уголки губ в подобии ответной улыбки. — Иди, Петухава, — подтолкнул его Матссун, хлопнув по плечу. — Мы подождём. Любовники вперёд. — Два идиота, — шикнул на них Ойкава, отвешивая каждому по несильному подзатыльнику. В качестве профилактики. И потому, что с души за считанные секунды свалился огромный камень, в течение всей ночи перемалывавший его внутренности в порошок. Срок был ничтожно малым, но даже пара минут, проведённых с мыслью, что Иваизуми что-то угрожало, казалась сущим адом. С улыбкой облегчения на губах Ойкава снова безуспешно попытался пригладить спутанные волосы и поспешил следом за медсестрой. — Вы ведь Тоору? — спросила девушка в коридоре, чуть повернув голову. Ойкава честно попытался сфокусироваться на её лице и воскресить в памяти вопрос, но отвлёкся на начатую связку бананов в руке, с нервическим смешком вспомнив недовольное лицо Иваизуми, который говорил, что терпеть не может снимать кожуру. — Да, — поразмыслив, ответил Ойкава. Пара секунд у него ушла только на то, чтобы вспомнить собственное имя и убедиться, что он действительно Тоору. — Он… позвал именно меня? — Наверное, знал, что вы будете ждать, — тепло улыбнулась медсестра. Ойкава почувствовал прилив нездорового оптимизма и нежности уже из-за того, что Иваизуми назвал его не Дуракавой, а Тоору. У него это всегда выходило по-особенному: он вытягивал «о» с хрипотцой в голосе подобно тому, как Кенма всегда произносил имя Куроо, но Кенма обрывал свою «о» в воздухе, а Иваизуми раскатывал на языке твёрдую «р» и очаровательно надувал губы на «у», и… Боже, чем он сейчас занимается? Ойкава честно попытался вспомнить, когда в последний раз звал Иваизуми по имени, но медсестра остановилась у одной из палат, оборвав все его размышления. — Сюда, — кивнула она на закрытую дверь. Ойкава помялся у порога, набрал побольше воздуха в лёгкие и, тихо потянув за ручку, скользнул в палату, оставив медсестру в коридоре. Иваизуми лежал на белой больничной койке, сцепив руки в замок поверх толстого одеяла, и не мигая смотрел в потолок. Ойкава смял в пальцах ручки пакета, только сейчас сообразив, что, должно быть, после бессонной ночи видок у него тот ещё. Иваизуми, впрочем, выглядел не лучше: бледный, явно измученный и всё ещё дико взвинченный. Ойкава ещё не успел шагнуть внутрь, а он уже полусидел на кровати, силясь безболезненно двинуть перебинтованной и жёстко зафиксированной ногой. — Эй, Дуракава, — поприветствовал он Ойкаву, махнув рукой, и криво усмехнулся, тщательно скрывая гримасу досады на лице. Ойкава уронил пакет и подскочил к койке. — Ты что творишь? — буркнул он вместо пары тысяч тех слов, которые собирался сказать, как только увидит Иваизуми. — Совсем спятил? Тебе же нужно поменьше двигаться, а не подскакивать на больную ногу каждый раз, когда кто-нибудь нарисуется в дверях!.. Он сжал пальцами плечи Иваизуми, помогая ему удобнее расположиться на подушках, и только после этого, измученный и разбитый волнениями, рухнул на стул возле кровати. Иваизуми смотрел на него с какой-то совсем уж непривычной теплотой во взгляде. — Как тебе у меня? — усмехнулся он. Ойкава задохнулся, обводя взглядом пустующую палату с минимумом мебели. Ослепительная санитарная белизна била по глазам. Он давно не бывал в морге Акааши, позабыл, как пахнут медикаменты… Отвык, видимо. — Издеваешься? — спросил наконец Ойкава, подаваясь вперёд. Его пальцы почти машинально нащупали горячую руку Иваизуми, свободно лежащую вдоль тела, и сжали её. — Ты чуть не умер, и первое, что ты спрашиваешь… — О, извини, — слегка поморщился Иваизуми. — Мне стоило спросить, сколько ты спал. Я сейчас посмотрел на твои красные глаза и понял, что это меня интересует больше. Ойкава потёр пальцами опухшие веки и отмахнулся: — Да, ерунда. Я не уходил отсюда с тех пор, как приехал с тобой на «скорой». Не то чтобы это доставляло неудобства, — он закусил губу и добавил: — Скамейки у них в коридорах жёсткие, но в целом терпимо. Как ты? Всё в порядке? Иваизуми критически уставился под покрывало, в которое медсестра заботливо укутала нижнюю половину его туловища, и повёл плечами. — Относительно, — наконец сказал он, будто прислушиваясь к ощущениям. — Всю ночь меня держали на обезболивающем, так что теперь постепенно отхожу. Нога пока не болит, но, чувствую, скоро начнёт жутко чесаться. — Главное, что живой, — философски отметил Ойкава. «Вполне в духе Яку, — подумалось ему, — сказать что-нибудь такое». Иваизуми закатил глаза и откинулся на подушку, невидяще буравя взглядом потолок. — Что произошло? После того, как я… вырубился? — спросил он через пару секунд молчания. Таким тоном, что Ойкава тут же понял, что ему давно не терпелось всё узнать, а останавливала его только политика реанимации, которая пресекала любые попытки связи с внешним миром. — Ушивака на секунду замешкался, — чуть суховато сообщил Ойкава, обратив взгляд на свои сцепленные в замок пальцы, — и в итоге из-за неразберихи промахнулся. Выстрелы дезориентировали Эйту, наверное… Он знатно потрепал отделу нервы. — Прямо как ты, — зажмурился Иваизуми, усмехаясь. — Ива-чан, знаешь ведь, что на больного рука не поднимется, — прошипел Ойкава, хотя на душе было тепло только от того, что Иваизуми улыбался и способен был шутить. Чёрт, одно то, что он не строил из себя скорбного умирающего, каким мог бы быть после пули в ногу, уже стоило сумасшедшей радости. Однако… кое-что всё-таки не давало покоя. — Всё ещё злишься на меня? — тут же отметил Иваизуми, опуская на него взгляд. Ойкава надул губы: — Разумеется. Хотя Маки сказал мне, чтобы я не воспринимал твоё рвение в герои как эгоизм, я хочу, чтобы ты знал: ты поступил ужасно, заставив меня столько волноваться. Никогда больше так не делай. Иваизуми хрипло хохотнул: — Это не в моих силах, — не высказанное никем из них «Могло быть хуже» гигантским молчаливым вопросом повисло в воздухе и, к огромному облегчению Ойкавы, растворилось со следующими словами Иваизуми: — А что с баром? Я вырубился под начало основного веселья, надо полагать? Ойкава повёл плечами: — Я же уехал с тобой на «скорой», как твой верный герой-любовник, забыл? Мы пропустили самое интересное. Всё, что я знаю, — наша короткая перестрелка внесла определённую сумятицу, многие высунулись наверх, где их ждали люди Кьётани. Сам бар, считай, разнесли в щепки, только что не взорвали для полноты картины, — он коротко усмехнулся. — Куроо сказал, что всё закончилось быстро. Одного из отдела Кьётани застрелили, кажется, мы его не знали… Ещё двое людей этого Дайшо ранены. Сейчас выясняют, кто из них мог сбежать и сколько из предполагаемого общего количества за тот вечер взяли, — Ойкава помолчал и чуть громче прибавил: — Знаешь, Даичи может вести себя так, как ему заблагорассудится, но, когда я с ним разговаривал, он очень жирно подчеркнул, что жертв было бы больше, не попытайся Эйта тебя застрелить. В итоге ты нарвался на пулю, зато отвлёк внимание и обеспечил какую-никакую внезапность. — Иными словами, я ничего не сделал, — невесело усмехнулся Иваизуми. — Хочется хотя бы знать, что всё это было не напрасно. Дело даже не в Кьётани, он-то, наверное, скачет по отделу от радости… — Один из его людей мёртв, — жестковато (уж точно жёстче, чем требуется) вставил Ойкава. — Он, конечно, та ещё сволочь, но трудно представить, чтобы его не мучили угрызения совести по этому поводу. Иваизуми промычал что-то бессвязное и снова уставился в потолок. — Я к тому, — наконец продолжил он, — что после всего этого Эйта обязан нам что-то дать. Я не прощу себе, если в итоге мы снова окажемся в глухом тупике. В таком случае это предприятие определённо не стоило моей ноги, — непослушными пальцами он чуть сдвинул одеяло, предлагая полюбоваться на кучу белой марли и бинтов, под которыми было похоронено бедро, затем вздохнул и снова одёрнул постель. — Расскажешь, чем закончился допрос Эйты, раз уж пока я застрял здесь? — Ива-чан, — вздохнул Ойкава, сжимая пальцы в кулаки. Иваизуми мгновенно нахмурился: виноватый, потерянный вид Ойкавы ему явно не понравился. — Что такое? Ойкава помялся: эту мысль переварить было трудно. Невидящим взглядом он уставился на свои пальцы, отчётливо помня ощущение, с которым он нажал на спуск. — Эйта мёртв, — только и сказал Ойкава. В больничной палате наступила оглушительная тишина. Иваизуми приподнялся на кровати, и Ойкава вдруг обнаружил, что он сжимает его ладонь. — Мёртв? — на выдохе спросил Иваизуми. Ойкава поднял на него взгляд раздражённых, опухших после бессонной ночи глаз и будто ощутил, как внутри сносит какую-то плотину, которую он успел наспех воздвигнуть в своей голове за эти пару часов. — Ушивака промахнулся, — сухо сказал он; каждое слово давалось с огромным трудом. — А вот я… я — нет. Я стрелял наугад, но пуля попала в живот. Моя пуля, — Ойкава запустил пальцы свободной руки в волосы, всерьёз жалея, что ему не хватает мужества признаться даже самому себе в такой очевидной вещи. — Ива-чан, я убил человека. Иваизуми стиснул его руку в своей до хруста костяшек, но Ойкава даже не поморщился, попросту не заметив. Ему и раньше приходилось пользоваться табельным. Но убивать — никогда. — Так вот за что ты извинялся, — наконец произнёс Иваизуми одними губами. Дёрнувшись, Ойкава опустил голову: — Ты слышал… А мне тогда даже не до того было. Я думал только о тебе, — он печально, вымученно усмехнулся. — О том, что ты, возможно, умираешь у меня на руках. Я и забыл об Эйте… Медики сказали, что шанс спасти его был мизерный, но он был, Ива-чан! Мы могли бы вытащить его, если бы я проявил хоть немного расторопности. Но я увидел тебя всего в крови, и все эти уроки по оказанию первой помощи… просто вылетели из головы. — Тихо, — велел Иваизуми. — Тебе не стоит себя винить. Это я спровоцировал его… Он бы всё равно пристрелил меня. — Ушивака был на подхвате, — в исступлении пробормотал Ойкава. — Но он знал, что Эйта нужен нам как подозреваемый… А я даже не задумался. И теперь нам некого обвинить в убийстве, — он снова усмехнулся, чувствуя отчаянное желание подавиться этими смешками. Иваизуми стиснул его руку крепче — максимум, что он мог со своего положения. — Это всё равно был не Эйта, — тихо сказал он. — Откуда ты знаешь? — Он сам сказал. Сказал, что если бы знал убийцу Каваниши, то разобрался бы с ним, — Иваизуми глубоко вздохнул. — Да что там, ты ведь слышал. Еле уняв дрожь по всему телу, Ойкава поднял на Иваизуми абсолютно потерянный взгляд: — Ты ему поверил? — Я видел его лицо, — просто ответил Иваизуми. — Он не врал, я точно знаю. — Тем лучше, — Ойкава зажмурился; слёзы бессильной ярости, неожидаемые от себя после такой паршивой ночи, застилали глаза. — Выходит, я убил невиновного. Савамура еле позволил мне покинуть участок, прекрасно ведь знал, что с копом, прикончившим гражданского, придётся разбираться… — Кьётани всё равно бы его посадил. Раз одного из его людей убили, он будет рвать и метать, — Иваизуми заёрзал на кровати, придвигаясь ближе к Ойкаве. Тот вскинулся, желая предупредить, чтобы тот не смел тревожить больную ногу, но Иваизуми только посмотрел ему в глаза и спокойно произнёс: — Ты ни в чём не виноват, и тебе нечего предъявить, так что не накручивай себя. Всем нам рано или поздно приходится отмывать кровь с рук. Ты спасал мою жизнь. Ойкава упрямо помотал головой: — Это должен был сделать Ушивака. Всё вообще должно было быть не так! Он обещал тебя прикрывать, Эйта обязан был признаться, бар взяли бы тихо и без потерь, а теперь… — Ойкава подавил так и просящийся наружу всхлип. Что за ерунда? Он ведь коп. У него почти за десять лет выслуги должны быть стальные нервы, но эта ночь попросту выжала из него все соки. — Теперь ты здесь. — Да уж, — Иваизуми нашёл в себе силы на невесёлый смешок. — В ближайший месяц я в участок, видимо, не вернусь, и это в такой-то период с жуткой серийкой. Да и потом… понятия не имею, как пойдёт. Врачи обещают, что я смогу ходить, но вопрос о физических нагрузках и работе в полиции… Я не знаю. Ойкава немигающим взглядом уставился на белую ткань одеяла, скрывавшую раненую ногу. Он много слышал о фантомной боли; точнее, о том её проявлении, которое было сродни обратному эффекту плацебо: когда слишком много думаешь о раненой части тела, та начинает болеть. Сейчас Ойкава остро ощутил, как в его собственное бедро, разрывая мышцы и парализуя всю ногу, вгрызается пуля. Разом не только пресекая ближайший месяц активной работы в участке, но и ставя под сомнение дальнейшую карьеру в полиции в целом. — Если ты пытался меня ободрить, — пришибленно выдавил Ойкава, — то у тебя дерьмово получилось. Его собственные внутренности сейчас напоминали самый настоящий комок нервов. Потяни сюда — раненый Иваизуми, над которым из-за пули в ноге висит угроза отстранения. Потяни туда — мёртвый Эйта, чья смерть у Ойкавы на совести. Плевать ему, что это была прямая угроза жизни полицейского, плевать, что его оправдают, потому что должны — самого себя Ойкава оправдывать не собирался. Он, чёрт возьми, убил человека. «Всем нам рано или поздно приходится отмывать кровь с рук». И с этим надо будет смириться. — Когда встанешь на ноги без последствий, — наконец севшим тоном сказал Ойкава, чуть выделив тоном слово «когда», — Даичи лично обещал тебе первый класс. Иваизуми лениво усмехнулся: — За такое первый не дают. — Он расщедрится. — Вот как? — Иваизуми невесело хохотнул. — Ладно… Наверное, и коробку с коньками придётся убрать до следующей зимы. Без меня ты на них не встанешь, а я… — Ты оправишься, — вскинулся Ойкава, — и даже не думай отрицать! Иваизуми поднял руки пустыми ладонями вверх и обезоруживающе усмехнулся. В палате снова наступило молчание. Оставшись практически наедине со своими угрызениями совести, Ойкава зашуршал позабытым пакетом, рассовывая прихваченную Матссуном из квартиры одежду по полкам пустой прикроватной тумбы, затем подвинул Иваизуми коробку сока и предложил банан. Тот покачал головой, и Ойкава, пожав плечами, бухнул на тумбу старый детектив, который в пакет наверняка засунул Маки. Иваизуми вытянул шею: — А, «Десять негритят». Люблю эту книгу. Классика детектива, да и сюжет стоящий, — он вдруг подавил смешок. — Я до самого конца так и не смог определить убийцу. А ведь у него был интересный мотив… — Под стать профессии, — усмехнулся Ойкава, обрадованный возможности утопить себя в другой, совершенно невинной теме для разговора. — Это ведь был судья, да? Подобрать людей, которые косвенно в чём-то виновны, и совершить над ними собственную вендетту — для этого надо иметь полностью поехавший и в то же время как никогда адекватный мозг. Он вдруг закусил губу, крепко задумавшись. Подобрать людей, которые косвенно в чём-то виновны… Фраза была чертовски знакомой. Из прострации Ойкаву вывели пальцы Иваизуми, поглаживающие его по тыльной стороне ладони. — Что такое? — спросил он. Ойкава слабо улыбнулся: не надо было быть экстрасенсом, чтобы уловить его мгновенную смену настроения. Он повёл плечами, собираясь отделаться неоднозначным мычанием, и вдруг щёлкнул пальцами: — Маки с Матссуном вчера утром говорили что-то подобное о нашем маньяке. Я замотался и совсем забыл… Вкратце пересказав их разговор в комнате отдыха, начиная с косвенной вины Куними в смерти человека и заканчивая догадкой об убийце-миссионере, Ойкава постепенно обнаружил, что волнение за возвращение Иваизуми к должности и собственная бетономешалка во внутренностях отступили на задний план. Вслух рассуждая о мотивах и причинах преступления, он окунался в свою работу и мог почувствовать себя хоть немного лучше. И заглушить звук выстрела, эхом отдававшийся в ушах. Как серийные убийцы справляются с таким? С осознанием того, что они просто берут и обрывают чью-то жизнь? Иваизуми выслушал Ойкаву, не перебивая, и только под конец опасливо поинтересовался: — Как тогда в эту картину вписываются розы? — Я задал себе тот же вопрос, — вздохнул Ойкава. Его взгляд снова упал на книгу Маки. — Судья из «Десяти негритят» убивал людей согласно той жуткой детской считалочке. Возможно, здесь тоже какой-то принцип, которого мы не видим. — Сомневаюсь, что есть детская считалочка про наркоторговца, которому через разрез на горле вытащили язык, и баристу, отравленного цианидом, — невесело хмыкнул Иваизуми. Сообразив, что они снова зашли в тупик, Ойкава выпустил из себя воздух, поёрзал на стуле, подтягивая к себе колени, и уткнулся в них подбородком. — Ты всё равно докладывай мне о том, как идёт расследование. Формально Суга меня отстранил, но я не хочу целый месяц валяться здесь в компании книжек. — О, скука тебе не грозит, — чуть развеселился Ойкава. — В коридоре поджидают Маки с Матссуном, да и я не думаю, что ты так легко отобьёшься от остальных ребят из отдела. Я всего лишь один из многих. — Как они там? — поинтересовался Иваизуми, осторожно потягиваясь на кровати. Ойкава невесело хохотнул: — Жутко переживали. Общее напряжение сказывается, наверное. Когда мы уезжали, Бокуто порывался лично надрать задницу «каждому проклятому наркодилеру, который осмелится продырявить его друзей». Куроо силой его удерживал, Даичи матерился. Я таких многоэтажных ругательств в жизни не слышал. Суга еле отговорил его не лезть на передовую, поставив перед фактом, что ещё и раненый капитан участку точно не нужен, — Ойкава вздохнул и потянулся за бананом. — Думаю, они ещё завалят тебя звонками, смсками, открытками, цветами и прочей ересью. Иваизуми слегка поморщился, хотя на его губах витала радостная улыбка: — Только ты не дари мне цветы, пожалуйста. — Почему нет? — Они воняют. — Но… — Дуракава, нет, — Иваизуми снова поёрзал на кровати. — Если тебе так хочется что-то организовать, захвати в следующий раз хлопья с черникой и притащи сюда мой ноутбук. В обществе бумажных книжек я застрелюсь. И на этот раз позабочусь о том, чтобы пуля попала куда надо. — Ива-чан, — задохнулся Ойкава, — она и так попала куда надо. Хоть сантиметр в сторону — и тебя бы даже ночь в реанимационном не спасла. Иваизуми, судя по его разом скисшему виду, хотел было возразить, когда дверь в палату чуть приоткрылась, и внутрь заглянула медсестра, провожавшая Ойкаву. — Извините, что прерываю, — улыбнулась она, — но в первые дни реабилитации время общения с близкими сильно ограничено, а в коридоре ещё двое посетителей, и они довольно… — из щели раздался знакомый взрыв смеха, и девушка, недовольно поморщившись, закончила: — …шумные, — её взгляд уткнулся прямо в Ойкаву, который с ногами забрался на стул у койки Иваизуми, медленно счищая кожуру с банана. — Вы ведь не собирались здесь ночевать, правда? Ойкава снова глубоко вздохнул и, потянувшись, соскользнул на пол. — Нет, всего-то планировал переехать сюда на ближайший месяц, — пожаловался он, сунув банан в руку Иваизуми. Тот недовольно нахмурился: — Дуракава, я и так живу с тобой в одной квартире. Дай мне хотя бы этот месяц от тебя отдохнуть. — Не дождёшься, — решительно отрезал Ойкава. Затем наклонился, прищурившись, и наградил Иваизуми глубоким поцелуем. — Ты какого чёрта делаешь? — прошипел тот ему в губы, перехватив запястье. — При посторонних же!.. Ойкава провёл языком по губам и выпрямился. — Мне плевать, Ива-чан, — мило сообщил он и, не удержавшись от ещё одного лёгкого поцелуя, добавил: — Я ещё заеду вечером, ладно? Может, сюда и правда стоит захватить футон… От подзатыльников Иваизуми уворачиваться оказалось проще, когда тот был неспособен двигаться, чтобы не потревожить раненую ногу. Ойкава сжал его пальцы в своих, тихо рассмеялся и шепнул: — Постарайся не растерять остатки самообладания, тебе ещё предстоит вынести одну очень несносную парочку в коридоре, — он кивнул на дверь, поднялся на ноги и отряхнул помятую рубашку. — До встречи? Иваизуми, не удержавшись от скептического хмыканья, вдруг схватил его за руку. — Не загоняйся, — сказал он, глядя Ойкаве прямо в глаза. Тому от этой напускной выговорной строгости сделалось неуютно, однако Иваизуми не отпускал. — И не зарывайся в самокопания, я знаю, как ты это любишь. Ты действовал по обстоятельствам и сделал всё правильно, слышишь? То, что меня пока не будет рядом… не означает, что ты не справишься. Я в тебя верю, — и по-отечески грозным тоном спросил: — Всё ясно? Ойкава хлопнул ресницами. И постарался выдавить пусть слабую, но вполне искреннюю улыбку: — Ясно, Ива-чан. Иваизуми откликнулся такой же призрачной улыбкой, уронил руку и кивнул: — Тогда до скорого, — и, выдержав лёгкую паузу, с хрипотцой прибавил: — Тоору. Ойкава едва ощутимо вздрогнул, улыбнулся и уже на выходе, ненавязчиво подталкиваемый в спину медсестрой, выпалил: — Я люблю тебя, Ива-чан! Иваизуми негромко рассмеялся. Кажется, он сказал что-то в ответ, но дверь в палату захлопнулась, и Ойкава, ущипнув себя за нос, побрёл по коридору, мысленно пообещав, что когда-нибудь скажет в ответ на «Тоору» давно позабытое и казавшееся почти неродным «Хаджиме».

***

— Обед, — негромко возвестил Ширабу, ставя перед Акааши тарелку с сашими, провёл пальцами по лбу, смахивая с глаз асимметричную тёмную чёлку, и уселся за стол. Акааши поднял от собственных пальцев чуть сощуренный взгляд. — Снова рыба? — поинтересовался он, выгибая бровь. Ширабу ответил на это невинным и ничего не понимающим взглядом. Акааши вздохнул и потянулся. — Боже, Кенджиро, Бокуто-сан и так считает, что ему здесь дышать нечем, а ты тащишь в морг рыбу. Ширабу коротко усмехнулся: — Бокуто-сан только что здесь не ночует, — он великодушным жестом подвинул Акааши горшочек с васаби, но тот отрицательно качнул головой, и Ширабу, не став возражать, критически окинул взглядом нарезанное филе. — Уж ради тебя он вытерпит даже рыбу. — Проблема в том, что я не совсем готов её терпеть, — вполголоса бросил Акааши, с лёгким неодобрением глядя на то, как Ширабу беззаботно и тщательно намазывает васаби кусочек филе. Его скрупулёзность в работе с трупами наблюдалась даже в отношении к еде: Акааши в жизни не видел человека, который ел бы аккуратнее, чем Ширабу, разве что он сам — «педант до мозга костей», как говорил Куроо. Ширабу вообще был для Акааши коллегой и — он бы не побоялся этого громкого слова — другом мечты. Он приходил вовремя, следовал всем инструкциям с пугающей точностью, с бумагами разбирался поразительно быстро и аккуратно, инициативу проявлял лишь там, где её стоило проявлять, а его руки, с хирургической точностью колдующие над трупом во время вскрытия, казалось, и без чужих подсказок знали, что нужно делать — даром что Ширабу был немного младше Акааши. Несмотря на искреннюю любовь к Бокуто, Акааши готов был благодарить Куроо только за то, что он выносит все причуды своего напарника. Работать с Бокуто постоянно (по крайней мере, в прежнем темпе) Акааши бы не сумел, а потому Ширабу, как нельзя кстати явившийся из аспирантуры в морг через год после самого Акааши, оказался идеальнейшим вариантом из всех, кого только можно было представить рядом с собой на такой работе, как эта. Правда — Акааши чуть сморщился, когда характерный запах рыбы с васаби долетел до него, — обеды Ширабу, в противовес тем почти школьным бенто, которые для него чуть ли не насильно заворачивал Бокуто, были чересчур… просто — чересчур. — Ты не любишь рыбу? — спокойно поинтересовался Ширабу, снова сдувая со лба волосы. Акааши сцепил пальцы в замок и задумчиво покосился на его чёлку, размышляя над тем, сколько времени он тратит у зеркала с ножницами и линейкой на то, чтобы приводить её в порядок. — Я её ем, — педантично уточнил Акааши, — но не в таких количествах. — Извини, — почти виновато улыбнулся Ширабу, и, если бы не тот факт, что он таскал сашими на обеды почти неделю, Акааши и правда готов был бы его простить. — Завтра выберешь ты. Акааши дёрнул бровью: — Онигири. — Отлично! — Ширабу позволил себе ещё одну лёгкую улыбку. — Мне стоило догадаться. — Почему? — Акааши свёл брови на переносице, сложив руки на груди, и Ширабу, взмахнув филе, зажатым в палочках, пояснил: — Бокуто часто таскает тебе онигири. Если забыть про те бенто, которые он приносит каждое утро… Акааши, не удержавшись, тихонько хмыкнул себе под нос: поверхностно зная о его отношениях с Бокуто, Ширабу, тем не менее, считал, что тот исправно готовит ему завтраки и обеды, находя это «до безумия очаровательным». Акааши так и не сумел просветить его по поводу того, что всегда готовил себе сам ввиду решительного неумения Бокуто готовить вообще. В последнее время он и вовсе закупался замороженными полуфабрикатами, а завтраки попросту забывал дома. Бокуто же об этом всегда помнил и мог опоздать на планёрку в участок, но бенто для Акааши привозил. — Он подарил мне полароид на Рождество, — отстранённо сообщил Акааши. Ширабу даже присвистнул — совсем не его жест: — Правда? Ты любишь фотографировать? Акааши скромно пожал плечами, что можно было расценивать как нейтральный ответ. К полароидам его тянуло из-за возможности мгновенно распечатать снимок, да и было что-то в этих старых фотоаппаратах, из-за чего Акааши они казались… какими-то до жути атмосферными. Наверное, точнее слова не существовало. — А мне от брата перепала новая пара носков, — устало пожаловался Ширабу. — Он всё ещё считает, что это смешно и оригинально — дарить носки. Акааши мог на это только задумчиво хмыкнуть. Само Рождество запомнилось ему только теплотой тела Бокуто, слабым запахом благовоний в кабинете Яку и фотографиями, которые поутру на его телефон милостиво сбросил Куроо. Акааши всё ещё думал о том, что не сможет спокойно показываться в участке до конца своих дней, хотя Куроо клятвенно заверил его, что все — а Бокуто особенно — после выкинутого им пьяного стриптиза полюбили его ещё больше. Акааши ему не поверил. И для себя решил, что следующее Рождество отметит дома, в полном одиночестве, в компании персикового сока и поки. — Может, мне включить телевизор? — поинтересовался Ширабу через пару минут сосредоточенной борьбы с морепродуктами. Акааши бросил быстрый взгляд на старенький ящик, стоящий в углу их общего, с позволения сказать, кабинета. Морг вообще не радовал глаз, когда дело касалось интерьеров: «кабинет» выглядел так же, как больничные коридоры, белый и скудно обставленный, разве что вместо каталок, операционных столов и железных отсеков для трупов здесь стояла пара диванов, совершенно непригодных для сна; книжный шкаф с документами; импровизированная кухня в виде небольшого холодильника, микроволновки и кофеварки; низкий обеденный столик и тот самый телевизор, взгромождённый на комод с лабораторными халатами и обычно служащий фоновым источником новостей на время их с Ширабу обеда. — Включай, — ровно повёл плечами Акааши. Ширабу соскользнул со стула, кутаясь в кофту, прошествовал к пульту и щёлкнул кнопкой. Пока Акааши задумчиво рассматривал рыбу на его тарелке и вспоминал, что в холодильнике ещё лежат остатки роллов, заботливо купленных Бокуто утром, Ширабу включил местный новостной канал и оставил фоном репортаж об экономической ситуации в городе. Акааши, не особо вслушиваясь в монотонный текст диктора, вытянул из упаковки в холодильнике роллы и сунул их в микроволновку. Бокуто кричал о том, что их нет нужды разогревать, готовый лопать любую еду сырой, лишь бы это была еда, но в морге было прохладно, а Акааши не мог спокойно переносить еду прямо из холодильника при низкой температуре. Чаще всего они ели практически без разговоров: Акааши знал, что Ширабу не был особым любителем поболтать, и сам никогда не навязывался на беседу. В обстановке молчаливого согласия много узнать о своём коллеге Акааши так и не довелось, однако вся подноготная ему и не требовалась: общих разговоров и тех сведений, которые помогали работать гармонично и без лишних ссор, хватало с головой. За пару лет работы вместе такое показалось бы немного удивительным, но им обоим было комфортно в подобной обстановке, и дальше по-дружески вежливых обменов новостями их беседы не развивались. Ширабу никогда не интересовался, почему Акааши называет Бокуто на «вы», а Акааши в ответ ни разу не спрашивал о том, что обусловило выбор Ширабу такой странной причёски. Что касалось странных причёсок — ему, кажется, невероятно везло на таких людей. — Взгляни-ка, — вдруг оживился Ширабу, ткнув в телевизор палочкой, каким-то образом оказавшейся измазанной в васаби. — Это там не ваша кофейня? Акааши оторвался от созерцания собственных пальцев — без привычных резиновых перчаток они даже казались какими-то неправильными — и уставился в телевизор. В последний раз он по-настоящему смотрел на экран… месяц назад? Два? У него дома другого источника новостей, кроме интернета и редких утренних газет, не было, что крайне расстраивало Бокуто, который обожал устраивать ночные марафоны «Доктора Кто» на большом экране. — Она, — наконец кивнул Акааши, разглядев в телевизоре знакомый фасад здания. Отчётливо виднелась жёлтая полицейская лента и суетящиеся вокруг полицейские в синей форме; на секунду Акааши показалось, что он увидел на заднем плане характерно растрёпанную макушку Ойкавы. — Значит, всё-таки решили сообщить об этом в новостях, — сумрачно подытожил Ширабу. — В участке не обрадуются. Продолжая неотрывно следить за меняющимися картинками, Акааши кивнул: — Куроо-сан и Бокуто-сан точно не будут в восторге, — он мрачновато свёл брови на переносице. Ширабу со ставшей привычной задумчивостью хмыкнул в тарелку, как регулярно делал каждый раз, стоило ему услышать «Бокуто-сан» из уст Акааши. Он потянулся за пультом и немного прибавил звук, позволяя Акааши разобрать спокойный женский голос, вещавший за кадром: — …прилагают все усилия, однако, несмотря на многочисленные заверения, вычислить убийцу следствию пока так и не удалось. Капитан ответственного за расследование участка от комментариев отказался. Разумно будет сказать, что город встревожен и напуган: два зверских убийства не дают мирным жителям покоя. Остаётся надеяться, что полиция не будет бездействовать и как можно скорее отыщет след… — Выключи звук, — попросил Акааши, не удержавшись от брезгливого передёргивания. Не то чтобы он был целиком и полностью согласен с позицией Куроо и Бокуто, но их негодование вполне понимал: полиция выбивается из сил, идёт на огромные риски, а в прессе со свойственной им тактичной несдержанностью намекают на безалаберность. Здесь было из-за чего расстраиваться. Акааши очень не хотелось, чтобы этот репортаж видел Бокуто. Иначе весь его энтузиазм сдуется, как воздушный шарик… а в участке с временным уходом Иваизуми требовалась какая-никакая инициативность. — Неудивительно, что Савамура решил не беседовать с журналистами, — невесело хмыкнул Ширабу, по молчаливому согласию Акааши переключив на музыкальный канал. Поп-музыка, которую Акааши так ненавидел, всё же была лучше этой исковерканной лжи, направленной на выставление городской полиции в угодном прессе свете. — У него с этой операцией и без того было полно дел, а сейчас ещё с расспросами пристают… — он помолчал и тише прибавил: — У меня бы сдали нервы, если честно. Кстати, как там Иваизуми? Акааши снова обратил взгляд на остывшие роллы. Аппетит куда-то пропал. — Пуля в бедро, — суховато сообщил он, — в портняжную мышцу, кажется. Всё вроде как обошлось, но ещё, как минимум, две-три недели он не сможет нормально ходить. Бокуто-сан с Куроо-саном собирались проведать его сегодня вечером: Ойкава-сан говорил, что в общую палату уже пускают посетителей. Акааши вспомнил череду нервных смс от Бокуто, в которых тот пытался проконсультироваться у него насчёт травмы Иваизуми и горячо просил присмотреть за временно выведенным из строя сослуживцем. Все объяснения Акааши о том, что живые люди — не совсем его область, а Иваизуми-сан и вовсе лежит в больнице на другом конце города, разбивались о череду восклицательных знаков чересчур эмоционального Бокуто. — И это в такое-то беспокойное для полиции время, — горестно вздохнул Ширабу. — Что они будут делать, если появится третье тело? Вряд ли случится чудо, и наши лабораторные анализы что-то дадут. Даже я, далёкий от детективных расследований, чувствую, насколько всё плохо. Акааши снова покосился на телевизор, из которого тихо лилась музыка. Перед глазами встала красная роза с испачканным в крови стеблем, которую они с Ширабу вытащили из горла Каваниши… и такая же, с таким же дурманящим ароматом и такими же ярко-алыми лепестками, которая покоилась на губах Куними, когда они с Бокуто наткнулись на него в кофейне. — Честно? — наконец спросил Акааши у Ширабу, со странной смесью любопытства и неприкрытой тревоги глядящего на него. — Я понятия не имею. Бокуто-сан писал мне утром, они собирались допросить парней из бара… — Тех, которые поставляли Каваниши наркотики? — чуть оживился Ширабу. — Выходит, всё не так плохо? Акааши ровно передёрнул плечами. Шаткое «всё не так плохо» с любой уликой «за» или «против» могло измениться в любой момент, особенно когда главный подозреваемый был мёртв и не мог ничего сообщить. Акааши такое положение дел решительно не устраивало, но он не участвовал в расследовании напрямую. Их с Ширабу полномочия заканчивались после составления протокола о вскрытии и передачи его в участок… И всё же Акааши каждый раз чувствовал себя так, словно любое дело убойного по умолчанию передавалось и ему. — Жаль, что в серийных убийствах мы почти бесполезны, — снова тихо пожаловался своей тарелке Ширабу. Акааши почти готов был с ним согласиться. Почти — потому что не оставлял надежду что-то найти. К сожалению, чтобы это сделать, им необходим был третий труп. А он означал бы неминуемые проблемы. — Сугавара-сан ещё не объединил дела, — бросил Акааши, нерешительно взявшись за роллы. — Пока они рассматривают это как отдельные убийства. Ширабу округлил глаза: — Серьёзно? — дождавшись от Акааши лёгкого кивка, он нахмурился. — Ну, может, им виднее… Хотя с такой позиции я могу понять, почему убийств всего два. Акааши чуть изогнул бровь: — «Всего»? — Для убийцы — всего, — задумчиво пояснил Ширабу. — Просто… знаешь ведь это выражение: «Один раз — случай, два — совпадение, а три — система»? Возможно, он не хочет превращать это в систему, только и всего. Акааши ущипнул себя за нос. Странная и не вполне рациональная для судмедэксперта мысль, но… — Я скажу об этом Бокуто-сану, — он отложил в сторону роллы и потянулся за телефоном. — Может, им это что-то даст. Ширабу скромно улыбнулся, но покачал головой. — Я, кстати, недавно закончил с теми архивными документами, которые просил у меня Тсукишима-сан, — оповестил он, в который раз задумчиво обмакивая кусочек филе в васаби. — Можешь заодно прихватить их с собой в участок, если не трудно? Акааши замер с телефоном в руках. — Я собирался просто позвонить. — Ох, ну пожалуйста, — лицо Ширабу, почти никогда не меняющее своего сонливо-усталого выражения, слегка просветлело. — Я буду должен. Акааши взглянул на свои холодные роллы, на телевизор, по которому крутился музыкальный канал, затем снова на Ширабу, почти жалостливо смотревшего на него из-под своей асимметричной чёлки. И скрепя сердце согласился. Набрав Бокуто короткую смс, в которой предупреждал о своём приезде, Акааши сложил лабораторный халат в шкаф и снова потянулся к телефону, привыкнув, что Бокуто всегда реагирует на звуки оповещения со скоростью молнии. Мобильник мягко завибрировал у него в руке: «Ты приедешь взглянуть на самое веселье~». Акааши только вздохнул. Веселье в понятии Бокуто означало всё что угодно — от перебрасывания бумажек по всему этажу (однажды такая угодила Даичи, выглянувшему из своего кабинета, в глаз) и летнего барбекю на крыше участка до всеобщей вечеринки и подрыва этого самого участка. Но никак не то, что привык позиционировать как веселье сам Акааши.