Ломаная

Кенма не знал, как пережил остаток дня, но единственная мысль, которая прочно укоренилась в его сознании, была примерно такой: «Чёрт возьми, я действительно собираюсь это сделать». Он не спрашивал, где Акааши стащил для него пистолет, в котором Кенма с горьким смешком опознал девятнадцатый Глок, только спрятал его в рюкзак с острым нежеланием вообще доставать из кобуры. Он лишь надеялся, что Акааши на этом не поймают и впоследствии у него не будет проблем. Однако… Кенма сильно сомневался, что хоть кто-то понял, что было у него на уме, когда Акааши спустя рекордную четверть часа вручил ему тяжёлую кобуру на пороге пустой комнаты отдыха и тихо, но очень серьёзно и проникновенно сказал простое: «Удачи». Вместо благодарности Кенма на это смог только сдавленно кивнуть, ощущая подступающий к горлу комок. Ему нужна была не удача, а упаковка успокоительного и, желательно, новая нервная система. Потому что, подходя к дому Монивы в половину двенадцатого ночи, когда у дороги горела только пара тусклых фонарей, Кенма продолжал верить, что все его мысли, сводившиеся только к одному человеку, — простая случайность. И сейчас они вместе посмеются над этой шуткой. Впервые за несколько дней перестал идти снег; ночь была ясная и на удивление тихая. Не считая шелеста ветра в кронах деревьев и собственного прерывистого дыхания вдогонку за бухающим где-то в желудке сердцем, которого там явно не должно было быть, Кенма не слышал практически ничего. Он шёл сюда практически неподготовленным — Глок, сунутый в передний карман огромных размеров, можно было не считать: вряд ли Кенма сумеет воспользоваться им по назначению, он и оружие в руках впервые держал сегодня днём, но тяжесть металла в одежде действовала хоть как-то успокаивающе. Жаль, что почти не помогало. Худшее решение трудно было себе представить, но за целый вечер Кенма так и не успел вырастить в своей голове что-то хоть вполовину настолько стоящее, чтобы сойти за план Б. Хотя у него даже плана А не было, что уж говорить об остальных буквах алфавита. Полицейской машины под домом Монивы ожидаемо не было. В открытую приближаясь к парадному входу по чистому от снега тротуару, Кенма издалека разглядел знакомую фигуру, которая в нарочито скучающей позе подпирала спиной холодную бетонную стену, согнув одну ногу в колене. Не узнать приевшийся за два года тотальный беспорядок угольно-чёрных вихров на голове было попросту невозможно. Формы на Куроо не было. Вместо неё — простые джинсы и то самое пальто, в котором он целовал Кенму на набережной, и- И сейчас об этом стоило думать в последнюю очередь. Потому что Кенма не успел сделать даже пару шагов по направлению к Куроо, как в грудь ему упёрлось тяжёлое дуло. — Какой-то ты низковатый для убийцы, — беспечно прикинул Куроо, отлипая от стены и щёлкая языком. Кенма замер и, отсчитав пять ударов бешено колотящегося сердца, выдохнул: — Это я. Убери пистолет. — Кенма, — на этот раз в голосе Куроо прорезалось странное, ненормальное веселье, и он опустил Глок, правда, не спеша убирать его в кобуру. Кенма следил за его рукой с каким-то благоговением и, чтобы успокоить себя, сунул руки в карман, нащупав в нём копию пистолета, из которого только что чуть не пристрелили его. Впрочем, он вполне мог дать Куроо повод. — Где Бокуто? — тихо спросил он, подойдя чуть ближе. Не то чтобы это было роковой ошибкой, но Куроо снова вернулся к стене, лениво бухнувшись на неё лопатками, и махнул рукой с пистолетом куда-то за угол дома: — Там, бдит за чёрным входом. Мы перекликаемся каждые полчаса, просто чтобы я знал, не заснул ли он там. Он, конечно, притащил из нашего Форда термос с кофе, который заботливо сварганил Акааши, но надолго ли его хватит… В словах Куроо Кенма не слышал прежней весёлости. Той самой весёлости, которая прорезалась в его голосе, когда он упоминал Бокуто, когда отбивал в воздухе его пять, когда по-ребячески называл его бро или дразнил, показывая язык. Теперь Куроо звучал так, словно у него отпала возможность притворяться. И от этого… да, чёрт возьми, делалось ещё страшнее. Хотя Кенме казалось, что дальше уже некуда. — Я был почти уверен, что ты придёшь, — вдруг оборвал сам себя Куроо, прямо взглянув на него. Кенме сделалось невыносимо плохо. — Я бы сейчас с удовольствием сидел у себя дома, — пространно поделился он, будто они собрались за чашечкой чая, чтобы обсудить текущую экономическую ситуацию в мире и будничным тоном обсуждали выход Великобритании из Евросоюза. — В тепле и в одиночестве, как ты любишь? — Куроо взметнул брови вверх. Кенма мог предугадать его следующий вопрос ещё раньше, чем Куроо озвучил его вслух: — Если так, что ты здесь делаешь? Хочешь своими глазами взглянуть на задержание? Кенма затаил дыхание. Ошибки быть не могло. И всё же ему очень хотелось, чтобы Куроо рассмеялся на его следующие слова: — Никакого задержания не будет, Куроо. Разве что ты позволишь Бокуто конвоировать убийцу в одиночку. Куроо практически не переменился в лице. Только в глазах разлилось какое-то полыхающее диким огнём торжество. — Ты догадался, — спокойно протянул он. И от этого… Нет, страшнее уже было некуда. Кенме просто захотелось медленно и методично распилить себе вены. Потому что Куроо абсолютно не должен был так на него смотреть — так, словно Кенма превратился для него в интереснейшее представление. — Догадался же, — он легко оттолкнулся от стены, продолжая гипнотизировать дрожащего, как чёртов осиновый лист, Кенму внимательным взглядом. — Просто скажи, что думаешь, а я сделаю вид, что удивлён. В который раз за день чувствуя, как земля летит у него из-под ног, Кенма обессиленно прошептал: — Это был ты. «Ты никогда не думал об идеальном убийстве? А я думал. Очень много. Мне потребовалось пять лет работы в убойном, чтобы прийти к этой мысли. Но копы — и правда лучшие убийцы. Не по себе делается, правда?» И Кенма сейчас определённо находился далеко за гранью этого всего лишь «не по себе». Потому что Куроо абсолютно не должен был растягивать губы в до боли знакомой усмешке и довольно щуриться. Он должен был благодушно рассмеяться и сказать, что у Кенмы богатое воображение. А не: — От самого начала и до самого конца, — кивать так, словно Кенма констатировал факт того, что на улице было холодно. Описать своё состояние он мог только двумя словами: эмоциональная мясорубка. Потому что того, что творилось у него внутри, не хватило бы ни на один, даже самый толстый трактат по психологии, которые так любил Яку. — Давно ты догадался? — полюбопытствовал Куроо, вертя спусковую скобу пистолета на пальце. С каждым новым словом внутри Кенмы что-то обрывалось, и он почти отстранённо подумал, что до конца ночи ему не хватит целых нервных клеток, когда измученно прошептал: — Днём. Когда ты сказал, что всё, что нужно, уже есть в моём распоряжении. Ты так хотел, чтобы я раскрыл это дело… «Красиво, правда? Я же говорил, что тебе понравится». — …тебе так нужно было, чтобы всё понял именно я… «Нам тот ещё сентименталист попался, правда?» — …мне стоило догадаться раньше, — убито закончил Кенма. Куроо разглядывал его, как какой-то интересный экспонат в музее. И Кенма не мог понять, чего ему хочется больше — чтобы Куроо деланно рассмеялся и сказал, что всё это — хорошая шутка, за которую Кенма никогда не смог бы его простить… или чтобы он сделал что-то такое, что окончательно развеяло бы все его сомнения. Потому что, да — Кенма всё ещё отказывался верить. — Я бы похлопал, — признался Куроо с притворно виноватым видом, — но с пистолетом в руках это делать не очень удобно. Извини. И в этом «Извини» на секунду прорезался тот самый Куроо, который опекал его эти два года. Который обнимал его так, словно Кенма был величайшим сокровищем на земле. Который спал с ним в одной кровати, прижимая к себе. Который даже теперь смотрел на него так, что у Кенмы в глазах защипало. Потому что по одному взгляду было понятно: Куроо ни разу не притворялся, когда говорил, что любит его. Какой-то аномальной, неправильной, вывернутой наизнанку любовью. — Всего один вопрос, — севшим голосом пробормотал Кенма, борясь с желанием броситься на холодный асфальт, свернуться калачиком и, захлёбываясь собственными слезами, в голос зарыдать. — Зачем? Кажется, он слово в слово помнил то откровение, которым Куроо поделился с ним чуть ли не в первый же день их знакомства. «Интересно не убийство, а психология того, кто его совершает, — нравоучительно говорил он. — Маньяки сами по себе занятные ребята». «Ради этого, Куроо? — безмолвно спросил его Кенма, когда его усмешка чуть дрогнула, будто в замешательстве. — Ты совершил всё это только ради того, чтобы почувствовать себя одним из них?» «Знаешь, самым опасным психом считается тот, кому хватает ума притворяться нормальным». Куроо, очевидно, ума хватало. — Зачем… — задумчиво протянул Куроо, в каком-то совершенно равнодушном жесте почесав подбородок дулом пистолета. — Хотел бы я знать. Так, как это знает Тсукишима, когда вываливает всю информацию, которая в его голове разложена по полочкам. Если так, то в моей голове кто-то уже несколько месяцев не наводил порядок. Кенма плотно зажмурился. — Хватит говорить так, будто мы болтаем о погоде! — взмолился он полушёпотом. — Просто скажи, для чего всё это было! Куроо свободно пожал плечами. Тот факт, что его лицо не выражало никакой эмоции, кроме практического любопытства, должен был Кенму пугать, но его это почему-то только разозлило. Плохо отдавая себе отчёт в том, что делает, он обхватил рукоять пистолета в своём кармане. И деревянными пальцами медленно извлёк его наружу. Кенме казалось, что Куроо — с его-то полицейской выправкой, рефлексами и меткостью — разрядит в него все свои пятнадцать патронов и успеет заменить магазин прежде, чем сам Кенма сумеет справиться с тяжестью оружия в руке и навести подрагивающее дуло на Куроо. «Принцип мгновенного действия — достаёшь и палишь». Палить по Куроо Кенма физически не мог. Потому что как можно нажать на спусковой крючок, если ствол направлен на человека, которого ты отчаянно любишь? Куроо удивлённо смотрел на чернеющее перед ним дуло пистолета, а затем сфокусировал взгляд на Кенме. Его рука с собственным Глоком дрогнула, но осталась свободно висеть вдоль туловища. — Ты стащил пистолет… Боже, Кенма, — он притворно вздохнул. — На чужих ошибках учатся. А я думал, что ты умный. Кенма дёрнулся, словно ему дали пощёчину. — А я думал, что ты не убиваешь людей, — парировал он, хотя голос предательски дрожал. Как и рука, держащая рукоять. Как и всё чёртово тело. — Туше, — пробормотал Куроо, качая головой. — Кенма, не глупи. Ты не сможешь выстрелить в меня, а я не стану направлять пистолет на тебя. — Просто скажи, — срывающимся голосом приказал Кенма, для верности обхватывая Глок второй рукой, — скажи, зачем. Куроо вздёрнул бровь, будто собирался иронично поинтересоваться о чём-то в духе: «И тогда ты не станешь в меня стрелять?» — Мне казалось, ты догадаешься и об этом, — наконец выдохнул он. — Кенма, зачем люди убивают? В пылу гнева, из-за ревности, жадности, зависти, просто чтобы спастись самому… Ты должен отдавать себе отчёт, когда обрываешь человеческую жизнь. Именно поэтому ты, — он показательно медленно обхватил свой пистолет и, задрав полы пальто, сунул его в кобуру на поясе, а затем поднял пустые ладони, — поэтому ты не выстрелишь. Не сможешь. — Откуда ты знаешь? — Кенма чуть повысил голос, как никогда отчётливо ощущая себя на грани нервного срыва. Куроо пожал плечами и просто ответил: — Я бы не смог. Если бы Кенма сумел издать из себя хоть какой-то звук, помимо судорожных вдохов, он бы рассмеялся. Тот, кто хладнокровно перерезал горло Каваниши, отравил цианидом Куними и пустил пулю в лоб Терушиме, вдруг заявляет, что не смог бы выстрелить… — Неужели я какой-то особенный? — шёпотом спросил Кенма. Куроо посмотрел на него так, словно до него наконец-то дошла прописная истина. — Разумеется, — с какой-то затаённой нежностью в голосе промурлыкал он. — Кенма… Всё это было для тебя. Каждый шаг, каждое слово, с самого начала. Я должен был понять, догадаешься ли ты. Кенма невольно отступил на шаг назад. Это простое шарканье по асфальту, то, как дрожали его руки с пистолетом, направленным в грудь Куроо, злые слёзы, копившиеся в глазах… Вряд ли Куроо упустил из внимания хоть что-то из этого. Полицейскую выправку никто не отменял — он был копом, чёртовым копом… который убивал людей. — Ты болен, Куроо, — Кенма сокрушённо покачал головой, сорвавшись на его имени на болезненный хрип. Куроо даже не стал отрицать — только вздохнул. — Знаю, — он констатировал факт так спокойно, что это слово, кажется, убило ещё пару миллионов клеток в нервной системе Кенмы. — Проклятье, знаю. Это… это невозможно объяснить, никак. Ты просто чувствуешь. Это не то же самое, что в ходе бандитских разборок пырнуть какого-нибудь пьянчугу под рёбра ножом, а потом мучиться. Я думал об этом несколько месяцев, пока простая идея не переросла в маниакальную. Выслеживал, разведывал, составлял планы… Кенма, — он перешёл со спокойного голоса на почти взволнованный шёпот, — знаешь, как трудно убивать? Кенма молча смотрел на него, плотно сжав губы и ошалело моргая — иначе его лицо давным-давно исказилось от рвущихся наружу слёз. Он совершенно не знал, что сказать. Даже допустить мысль, что человек, которого ты любишь, способен на три хладнокровных убийства, было для него невозможно. Что уж говорить о том, чтобы стоять напротив него с пистолетом в руках и кое-как, на последних рвущихся ниточках удерживать весь свой переворачивающийся к чертям мир. — Я даже не знаю, с чего всё началось. Просто… какое-то время я жил этой манией. Я без малого пять лет наблюдаю за убийцами. Мне знакома их манера поведения, их отклонения от нормы, их прототип характера. Сначала мне было интересно, можно ли вычислить убийцу среди людей, на которых подозрения падут в последнюю очередь. Потом — мучает ли их совесть. Потом… мне захотелось внимания. Куроо не производил впечатление человека, рассказывающего ему заученный наизусть кусок текста, но в голосе прорезалась какая-то неестественная монотонность. Чёрт, он определённо взвешивал каждое слово, и эта пародия на финальный злодейский монолог наверняка была заготовлена уже давно. Кенму подташнивало. Пистолет в его руках ходил ходуном. Если потребуется нажать на спуск… исключая тот вариант, где он не сможет выстрелить… сумеет ли он сам убить человека? Не случайного прохожего, а знакомого, изученного, как свои пять пальцев? — Все маньяки помешаны на внимании, — почти зачарованно шептал Куроо. — Я не такой уж особый индивидуум, чтобы быть исключением из системы. Я думал только о том, что должен был… как-то… привлечь тебя. Заставить увидеть, заставить понять. Глаза Кенмы жутко слезились. Он почти не моргал, так что влага скапливалась в уголках глаз и стекала по щекам к губам, на которых оставался солоноватый привкус. — Поэтому вы находили розы. Ненормальная, отвратительная, жуткая пародия на букет цветов. — Поэтому я решил, что всё должно закончиться под Рождество. «Когда ты впервые позволил себя поцеловать», — говорили его разом потемневшие глаза. — И поэтому я пустил пулю в лоб Терушиме. «Дайшо, — почти отстранённо подумал Кенма. — За день до этого он о чём-то разговаривал с Дайшо». — Кенма, мне было так хреново, — протянул Куроо, будто это целиком и полностью его оправдывало. — Чувствуешь себя грёбаным маятником. Толчок не туда — и тебя заносит. А Дайшо всегда был мастером вывести из себя. — Ты, — глуховато выдавил Кенма, — что, извиняешься? Куроо не ответил. — Тебе вообще жаль? Он снова моргнул, казалось, мощным усилием воли заставляя себя сфокусироваться на лице Кенмы. — Я не знаю, — он наконец повёл плечами в каком-то непосредственном жесте и будто слегка растерялся, опустив уголки губ вниз. — Я не знаю, — повторил он громче. — Я думал, будет как с теми, которые сами признаются… недосыпать по ночам, видеть кошмары, винить себя во всём подряд или параноить на каждом шагу… Я коп. Я раньше убивал людей, но только по долгу службы. Это не так легко, как говорят в кино, когда уже всё равно, в кого и сколько пуль ты выпускаешь, лишь бы прийти к развязке сюжета. — Куроо, — измученно выдохнул Кенма; пистолет в его руках сместился с груди куда-то вниз, на бедро, — пожалуйста, не ври мне. — Я не вру, — с обманчивой мягкостью он приподнял пустые ладони, будто они заверяли в абсолютной честности. — Никогда не врал, Кенма. Ни когда говорил, что для этого дела нужен ты, а не любой другой коп из участка, ни когда говорил, что люблю тебя. Кенма сморгнул слезу. Жалкое зрелище. Он-то надеялся, что ему хватит смелости… а по существу выходило так, что он стоял перед Куроо, убившим троих людей, и почти плакал. — Отвратительный способ показывать свою любовь, — дрогнувшим голосом заявил он. Какую-то аномальную, неправильную, вывернутую наизнанку любовь. — Я чёртов псих, Кенма, — грустно улыбнулся Куроо. И от этой кристальной честности, от этой улыбки что-то в нём в бессчётный раз за сегодняшний день надломилось — на этот раз бесповоротно и окончательно. Кенма зажмурился, и по лицу градом потекли слёзы. — Как ты вообще можешь спать по ночам? — всхлипнул он в пустоту. — Притворяться нормальным после того, как сотворил такое? Ты не чувствуешь… совершенно ничего? Никаких угрызений совести? Никакой мысли о том, что всё это чертовски неправильно? Куроо молчал. Тишина давила на Кенму до безумия оглушительно; и он внезапно понял, что никто из них за время их разговора не повысил голос достаточно, чтобы их могли услышать. Выстрел точно услышат. Другой вопрос — кто сумеет первым нажать на спуск. Куроо спрятал свой Глок в кобуру, но это ничего не значило. У него была выправка и годы практики, у Кенмы был один-единственный действенный совет, неумелая хватка и леденящая душу мысль о том, что ему придётся стрелять. Они не могут болтать здесь до бесконечности. А Куроо убивал людей. Кенма позволит ему просто уйти? — Я… — наконец протянул Куроо, словно до сих пор не найдясь с ответом. — Я утешал себя тем, что они были виноваты, — он покачал головой и чуть более окрепшим голосом продолжил: — Каваниши продавал наркотики подросткам. Тринадцати-, четырнадцатилетним — без разницы. Он подсаживал их на эту дурь, Кенма. Я даже не берусь считать, сколько детей погибло по его вине от передоза. Куними убил парня из кофейни, которого обслуживал… Я потратил много времени, чтобы навести справки. Он сделал это не случайно. А Терушима в наркотическом угаре задушил собственную официантку и спихнул её на одного из своих таких же обкуренных друзей. Теперь понимаешь? Куроо скрежетал зубами, имея такой вид, будто своими суждениями претендовал на истину в последней инстанции. — Ты правда в это веришь? — Кенма едва шевелил губами; слова получались какими-то скомканными, часть букв он безжалостно глотал от невозможности внятно говорить. — Тебе правда кажется, что они заслужили смерти? В глазах Куроо не было ни намёка на показушную лживость, когда он глубоко вздохнул и просто ответил: — Нет. Но мне казалось, что от этого станет легче. — Какое там «легче», Куроо? — убито прошептал Кенма, чувствуя, что больше не может удерживать пистолет в таком положении. Его руки опустились ещё ниже. — Ты убил троих людей. Ты… врал мне. Всем и каждому, до последнего! Куроо дёрнулся, будто углядел в повышенном и звенящем от нервов голосе Кенмы потенциальную опасность. Но Кенма вовсе не думал звать на помощь: даже ставя под сомнение то, что он сможет выстрелить… никто не успеет прийти ему на помощь за те миллисекунды, которые у Куроо займёт достать собственный пистолет. Пусть он сказал, что никогда не сможет выпустить пулю в Кенму — Кенма ему больше не доверял. Ни ему, ни себе, ни кому бы то ни было. Наверное, в этом мире доверять кому-то попросту опасно. Потому что в следующую секунду человек, которого ты любишь, оказывается убийцей. — Я никогда не врал, — парировал Куроо, закусив губу. — Я недоговаривал, иногда увиливал, а тебе и вовсе активно намекал… Я столько раз говорил чистую правду, что ты должен был заметить абсолютно все несостыковки, которые я себе позволял. Но я не врал. Это было… — Пистолет Бокуто, — выдохнул Кенма, обрывая его. Куроо дёрнулся, будто ударенный тазером. — Ты ведь подменил его. Это тоже не было враньём? — Кенма… — Куроо сдул с лица чёлку и покачал головой. — Ты должен понять. Это как мания. Это не объяснить, пока не влезешь в это по самые уши, пока своими руками не убьёшь человека, особенно если мозг превращается в клубок оголённых нервов. Становится плевать на всё. Ты просто действуешь… на инстинктах, пытаясь сохранить трезвую голову. Бокуто… — он сорвался на хрип и как-то жалко, показушно усмехнулся. — Бокуто — мой друг. Звучало так неправдоподобно, что Кенма даже не удивился собственному горькому всхлипу. — Поэтому ты решил свалить на него все подозрения? — прошептал он. — Все в участке знали, что он не мог никого убить. Даичи оправдал его в ту же секунду. А своим пистолетом я воспользоваться не мог — прозрачнее намёка уже не придумаешь, — Куроо облизал пересохшие губы. — Подменить мой Глок на Глок Бокуто казалось самым простым вариантом. «Ты чёртов псих, Куроо», — хотелось сказать Кенме. «Ты абсолютно ненормальный», — хотелось сказать Кенме. «Я не верю ни единому твоему слову», — хотелось сказать Кенме. Но он понимал Куроо. Понимал не его причины, но логику — ту часть его мозга, которая диктовала порядок таких безумных поступков. Которая заставляла, пойдя наперекор уставам и морально-этическим нормам, просчитать каждый свой шаг и — самое главное… Не вызвать подозрений — даже у того, кто изучил его слишком хорошо. Эту часть битвы Кенма уже проиграл. Куроо, до этого державший ладони поднятыми кверху, вдруг преувеличенно медленно опустил их в карманы пальто. Кенма дёрнулся. Пусть Глок лежал в кобуре… — Смотри, — глуховато прошептал Куроо, осторожно поднимая кисть руки с зажатым в ней продолговатым предметом. С таким видом, будто дарит дорогой подарок, он протянул раскрытую ладонь Кенме. «Порезы во всех трёх случаях были сделаны армейским ножом», — машинально припомнил он слова Тсукишимы. И на ладони Куроо лежал чёрный армейский нож. Кенма со свистом втянул в себя воздух: — Это он? Вместо ответа Куроо перевернул ладонь, и нож, печально звякнув, упал на асфальт. Лезвие блеснуло в свете фонаря, когда Куроо мастерски отточенным движением ноги отправил его в сторону Кенмы. — Я доверяю тебе, — спокойно заявил он — таким же тоном, каким говорил, что любит его. Вот только тогда они лежали в одной кровати, от Куроо пахло яблочным гелем для душа, а ещё Кенма не держал его под прицелом ходящего во все стороны дула. В упор глядя на него тёмными, почти карими глазами, Куроо сделал шаг ему навстречу. — Как по-твоему, — тихо, почти вкрадчиво, разом утратив вид потерянного в пространстве недоманьяка, полюбопытствовал он, будто и не заметив, как Кенма тут же в отчаянном жесте поднял пистолет, — чем всё это закончится? Кенма сильно, до сводящей боли в челюсти стиснул зубы и побелевшими пальцами обхватил рукоять Глока. — Тебя арестуют, — через силу выдавил он, хотя та его часть, которая отчаянно сопротивлялась полному осознанию происходящего, кричала о том, чтобы Кенма не смел этого допускать. Он вздёрнул подбородок, глотая слёзы, и добавил: — И посадят. Куроо сделал ещё один шаг. Расстояние между ними было не больше трёх метров. Мог ли Кенма промахнуться с такой дистанции? — Вряд ли, — новый шаг. Глаз Куроо Кенма уже не видел — в его собственных снова скапливались слёзы. — За это время ты мог выпустить в меня целую сотню пуль, позвать Бокуто и вызвонить весь участок во главе с Даичи и Ушиджимой в придачу. Но я не слышу ни выстрелов, ни сирен… Кенма помотал головой. Чёрт бы побрал Куроо Тетсуро и его проклятую проницательность. — …из чего я делаю вывод, что ты пришёл сюда далеко не затем, чтобы отконвоировать меня в участок на заднем сиденье полицейской машины. Один метр. Пистолет Кенмы трясся так, что чудом было то, как он его ещё не выронил. Когда дуло легко упёрлось Куроо прямо в грудь, он остановился и почти мурлыкнул: — Зачем ты пришёл, Кенма? Широко распахнутыми глазами Кенма смотрел на него. Его пульс, кажется, приближался к отметке в двести, а сердце выделывало собственные кульбиты по всем полостям тела, которое ощутимо дрожало — и далеко не от холода. Ещё никогда в жизни Кенме не было так ужасно, отвратительно и необратимо страшно. И едва ли это были достаточно ёмкие слова, чтобы описать весь ужас, творившийся у него внутри, когда Куроо медленно поднял пустую ладонь и, обхватив холодные пальцы Кенмы своими, направил дуло прямо туда, где под его пальто билось сердце. — Если ты пришёл стрелять, — тихо прошептал он, — так стреляй. «Может, тогда ты поймёшь то, что я пытался тебе объяснить». «Вырасти собственную манию, Кенма». «Будь дешёвой пародией на Ромео и Джульетту: убей своего любимого, а затем с чистой совестью стреляйся сам». В этом нет ничего сложного. Просто. Жмёшь. На спуск. — Нет? — одними губами поинтересовался Куроо, всё ещё сжимавший своими пальцами краденый пистолет. Его ладонь скользнула вдоль ладони Кенмы — и раньше, чем тот успел хотя бы опомниться, Куроо заломил его запястье. На какую-то сотую долю секунды Кенма подумал, что холодное дуло сейчас упрётся в грудь ему, но вместо этого Куроо направил его куда-то вверх, в один шаг сократил расстояние между ними и выдохнул в губы Кенме: — Только не плачь. А затем поцеловал. Кенма оцепенел посреди улицы, чувствуя, как в ушах свистит приливающая к голове кровь. Если бы от переизбытка эмоций можно было задохнуться — он давно был бы мёртв. Всего было слишком много — начиная от холодных губ Куроо на его собственных, предательски подкашивающихся ног и гудящего от боли запястья и заканчивая ощущением животной ярости, с которой Куроо только что не раздирал его губы в кровь, абсолютного неверия, шока, непонимания и желания сделать только одно — забыть. Забыть, что между их телами зажат пистолет, из которого Кенма пару секунд назад целился Куроо в грудь. Забыть о событиях последней недели и начать всё заново — так, будто ничего не было. Забыть, что человек, с которым он сейчас целовался, — ненормальный серийный убийца. Кенма мелко дрожал, глотая слёзы, и если минуту назад он думал, что хуже быть не может, то вот оно — может. Ещё как может. И только когда он почувствовал на языке ржавый привкус собственной крови, он распахнул глаза, сталкиваясь с прищуренным взглядом Куроо. В его янтарной радужке будто полыхал настоящий пожар. И ощущение того, что Куроо до этого всегда целовал его с закрытыми глазами, толчком расставило всё на свои места. Сморщившись от боли, Кенма нечеловеческим усилием вывернул запястье, перехватил треклятый пистолет, и его дуло снова упёрлось куда-то Куроо в плечо. — Прекрати, — дрожа, заявил он, хотя скрывать текущие по щекам детские слёзы было уже бессмысленно. — Прекрати это, Куроо, пожалуйста. Он в упор не видел выхода. Стрелять — значит подвергнуть себя новой пытке. Звать на помощь — вряд ли можно рассчитывать на милосердие от Куроо, который явно был эмоционально нестабилен. Поцеловать его ещё раз — отличный вариант, если бы не вызывал горячее желание пустить из этого самого Глока пулю себе в висок. — Тупиковая ситуация, — точно прочитал его мысли Куроо, медленно расставив руки в стороны. И вот снова — Кенма целился, а Куроо строил из себя безоружного. Будто это не он секунду назад доказал, что Кенма совершенно неспособен нажать на спуск. Он не знал, сколько готов был здесь простоять, но подкашивающиеся ноги, дрожащие пальцы рук, мокрые глаза и искусанные в кровь губы говорили о том, что он практически на грани — если после поцелуя не перешагнул её, с радостью грохнувшись куда-то глубоко в бездну. В ту самую секунду, когда Куроо собирался сказать что-то ещё, из-за угла дома послышалось знакомое: — Хей-хей-хей, бро, что там у тебя? Говорил, что будешь проверять каждые полчаса! Если ты заснул, с тебя двадцатка, а я сфоткаю тебя на телефон и разошлю этот шедевр каждому в участке! Глаза Кенмы испуганно расширились, а сердце принялось наращивать темп с новой силой. Бокуто. — Что-то мне подсказывает, что наша ситуация Бо совсем не понравится, — выдохнул Куроо. — Ну же, Кенма, чего ты ждёшь? Стреляй. Кенма колебался. Сколько времени уйдёт у Бокуто прежде, чем он поймёт, в чём дело? — У тебя не больше пяти секунд, — в голосе Куроо не было ни намёка на веселье, только какой-то отсутствующий тон, будто мыслями он был далеко не здесь. — А потом будет поздно. — Точно заснул, — бурчали из-за угла. — Я ему устрою. Если ещё и слюни пускает, это будет совсем не профессионально… Шаги приближались. Адреналин в крови Кенмы, кажется, перескочил все допустимые пределы, и теперь каждая клеточка его тела превратилась в комок оголённых нервов. Проще было признать, что он слабак, чем и дальше играть в нерешительную принцессу. — Не… — бессильно прохрипел Кенма. Явно недовольный Бокуто появился из-за угла как раз в тот момент, когда Куроо одним изящным, по-кошачьи гибким движением, которое Кенма сотню раз наблюдал на его спаррингах, двинул ему по запястью, поднырнув под дуло пистолета, и, каким-то неведомым образом успев за эту миллисекунду прошептать короткое, но полное вселенской тоски «Я всё ещё люблю тебя», бросился бежать. То ли от удивления, то ли от шока, то ли от окаменевшей хватки — но Кенма не выронил пистолет. Кровь в голову ударила одновременно с осознанием того, что он нажал на спуск. — Какого хрена? — проорал Бокуто от угла. И вместе с ним коротко вскрикнул Куроо. Невидяще уставившись на собственные руки, Кенма почти отстранённо отметил, как фигура Куроо, исчезающая в тени фонарей, согнулась пополам. Неужели попал? В ужасе взглянув на пистолет, который остервенело сжимали его пальцы, Кенма коротко всхлипнул и выронил его. Глок звонко ударился об асфальт, упав рядом со злосчастным армейским ножом. — Кенма! — выкрикнул Бокуто, бросаясь к нему. — Кенма! Что случилось? Что с Тетсу? Его лицо казалось Кенме расплывчатым пятном беспокойства и неприкрытого страха — ни следа той беззаботной дурашливости, которая исходила от его голоса всего пару секунд назад. А самое главное — Кенма абсолютно не знал, что ему сказать. Тупо взглянув на мелькнувший среди деревьев до боли знакомый силуэт, он понял, что больше не выдержит, и осел на землю. Сильные руки Бокуто подхватили его за секунду до того, как Кенма мешком грохнулся на холодный асфальт. Бокуто опустился на колени, обхватывая его за талию, подтянул к себе и приобнял со спины, как маленького ребёнка. — Кенма, ну же, — пробормотал он, — скажи мне, что произошло. Кто стрелял? Ты? Откуда у тебя пистолет? Кенма всхлипнул и помотал головой. Потом. Об Акааши он расскажет потом. А об остальном он бы вообще не хотел рассказывать. Но Бокуто попросту не оставил ему выбора: бережно подхватив за плечи, он развернул его к себе лицом и непривычно серьёзным, не вяжущимся с его сумасбродным образом тоном произнёс только: — Кенма. Его большие совиные глаза горели. И Кенма, глядя на него, вполне мог поверить, что перед ним сидит настоящий полицейский. Он бы точно сумел выстрелить. А у Кенмы… не вышло. — Куроо… — выдавил он осипшим до неузнаваемости голосом. Давай же. Сказать это наверняка проще, чем кажется. — Куроо сделал… всё это. Кенма знал, что Бокуто, несмотря на собственный образ детектива, косящего под дурачка, чертовски умён. Однако ему понадобилось добрых десять секунд, чтобы, грозной стокилограммовой горой нависнув над Кенмой, нахмуриться и уточнить: — Он… убийца? Затрясшись всем телом, Кенма через силу кивнул. На большее его уже не хватило. — Да брось, — прошептал Бокуто, — это же шутка такая. Быть того не может. Тетсу — и убийца? Я ни за что не поверю. Кенма, хватит реветь, скажи, что это просто шутка! Кенма смотрел на него несчастным взглядом. Что он должен был ответить? — Да ну нет, — глуховато бормотал Бокуто. — Нет, нет, нет. Ты просто не так понял. Бро погнался за настоящим убийцей, он сейчас… Кенма его уже не слышал. Ни физических, ни эмоциональных сил у него не осталось. Всё, что он мог сделать, — это уткнуться в грудь Бокуто бесполезным, дрожащим комком из абсолютной усталости и перестать сдерживаться. Надрывно всхлипнув, Кенма спрятал лицо в лыжной куртке Бокуто и громко, отчаянно, совершенно не стесняясь, зарыдал. А в голове у него калёным железом выжигалось пронзительное «Я всё ещё люблю тебя».