Ломаная

Кенма держал в руке телефон с вбитым в него адресом и смотрел на дом прямо перед собой. Бокуто уверял, что это именно он, что это место он будет помнить до конца своей жизни: «Именно здесь меня накормили самыми вкусными в мире блинчиками. Таких блинчиков в моей жизни больше не готовил никто, даже мама. Даже — только не говори ему, он обидится — Акааши». Дом был обычный, ничем не примечательный. Уютный двухэтажный коттедж типичной европейской постройки, с мощённой камнями дорожкой и лестницей на крыльцо, у которого в ряд стояли горшки с высохшими за зиму бегониями. Две симпатичные туи были припорошены свежим февральским снегом, за окнами колыхались светлые шторы; дом выглядел приветливым и опрятным. Но Кенма не хотел заходить внутрь. Он зябко поёжился, соскочил со своего велосипеда и оставил его у металлического забора. Телефон непослушными, раскрасневшимися от мороза пальцами спрятал в карман и поправил шапку. «Опять вышел из дома без шарфа. Говорил же тебе, чтобы каждый раз проверял вещи, когда закрываешь дверь, а не в телефон пялился. Особенно зимой. Так и простыть недолго». «Прости», — по привычке ответил Кенма — и так и застыл возле велосипеда, глядя куда-то мимо пушистых туй. Он же пообещал себе, что не будет на такое отвечать. Не будет реагировать. Не будет хоть как-то показывать, что ведёт диалоги с самим собой — это нормально, говорил Яку, все так делают, говорил Яку, даже я перед обедом долго спорю сам с собой, нужен ли мне ещё один кусок пирога, говорил Яку… Это нормально. Ненормально — когда тебе отвечают чужим голосом. Кенма слышал свои мысли, и эти мысли говорили с ним голосом Куроо Тетсуро. Он закрыл глаза и по привычке сосчитал до десяти — Акааши, кажется, говорил, что это успокаивает. В дом идти всё ещё не хотелось. Стоять на морозе и разговаривать с самим собой — тоже. Во многом потому, что Кенма до сих пор сам не определился, рад был он голосу Куроо в своей голове или нет. А если он не мог понять, что чувствует к обычным знакомым интонациям, то в своём отношении к их обладателю тем более кидался из крайности в крайность. Это было в новинку — испытывать свои чувства и эмоции на прочность подобным жесточайшим образом. Кенма не хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал о том, что с ним творилось, но никто как будто и не настаивал — разве что Яку поначалу был усерднее других, а потом стих. Кенму оставили в покое. Думать. Разрываться на части. Зацикливаться на мелочах и раздувать из мухи слона. Прокручивать внутренности в огромной центрифуге — а иногда и всё сразу. Первые ночи Кенма менял наволочку каждое утро, а потом понял, что это бесполезно и глупо. Первые ночи он засыпал с включённым светом, подолгу стоял у окна, выглядывая тёмную фигуру внизу под фонарём, запирался на все замки и держал под подушкой кухонный нож. Он всерьёз раздумывал переименовать кота, но ограничился тем, что стал звать его не Куроо — просто Куро. И понимал, что это звучит вдвойне более жалко. Будто попытка избавиться от прошлого, а потом притащить его за верёвку обратно, а по пути ободрать ладони до крови об толстый канат. Первые ночи было страшно. Первые дни — душераздирающе пусто. В конце первой недели Кенма удивлялся, что ещё жив, в конце второй удивлялся сильнее, в конце третьей был бы рад, если бы его сбила какая-нибудь машина. Это сбитое состояние преследовало его везде и всюду, даже сейчас, у этого проклятого дома. И он откровенно трусил заходить внутрь. Он как-то не думал, что к этому этапу в отношениях придёт вот так. «Они хорошие люди», — задумчиво оценил Куроо в его голове. «Ты не можешь этого знать. Ты просто болтаешь со мной». Кенма глубоко вздохнул — с губ сорвалось лёгкое облачко пара, растаявшее на морозном воздухе. Он мыслил вполне здраво. Просто иногда не понимал, почему вот так. Почему ему обязательно было каждую минуту напоминать себе о Куроо, в то время как он готов был не задумываясь послать любого, кто спросит у него о нём. Что вообще Кенма должен был отвечать? «Всё нормально, я в порядке»? «Нет, мне хочется умереть по двадцать раз на дню»? Он не знал. Потому молчал. А Куроо говорил ему: «Вечно ты боишься дурацких вопросов». Настоящего Куроо Кенма при встрече убьёт. Если — Кенма сглотнул тяжёлый ком, подступивший к горлу — если, конечно, сможет. На этой мысли он сжал телефон в кармане, как своё единственное оружие (хотя теперь у него с собой всегда был газовый баллончик, как минимум, а иногда и перочинный армейский нож, честно украденный из стола Куроо при досмотре), и направился по камням прямиком к дому. Дверь открыли после второго звонка — Кенма слышал мелодичную трель. На пороге стояла женщина лет пятидесяти-шестидесяти в массивных квадратных очках и со строгим, высоким пучком тёмных волос. — Да? — спросила она. — Вы что-то хотели? — Здравствуйте, — пробормотал Кенма. Этих глаз под стёклами очков он не ожидал. Эти глаза он помнил по самой худшей ночи в своей жизни. Он должен был приготовиться — и теперь, когда Куроо-сан смотрела на него, дожидаясь, пока он заговорит, мог только смотреть, медленно застывая от ужаса. Это будет сложнее, чем ему казалось. — Вы Куроо-сан, верно? — спросил Кенма на выдохе, прежде чем желание броситься обратно к велосипеду в нём окрепло достаточно, чтобы возобладать над необходимостью. — У меня к вам пара вопросов, если позволите. Женщина вздохнула и резко растеряла малейшие остатки дружелюбия — Кенма видел это по тому, как сдвинулись её брови, как опустились уголки губ и лицо из просто острого сделалось острым и жёстким. — Если это о моём сыне, то уходите, — заявила она подрагивающим голосом. — Уходите и не возвращайтесь. Она собиралась было захлопнуть дверь перед носом у Кенмы, но тот выпалил: — Подождите! Я его знал. Дверь остановилась. Куроо-сан взглянула на него снова — оценивающе, анализирующе, будто прикидывая, достоин ли Кенма знать Куроо Тетсуро. Наконец после пары секунд многозначительного молчания сухо кивнула: — Знали. — Я… во всяком случае, я думал, что знал. — Как и мы, — её вдруг прорвало на горестный вздох. — Вы были знакомы? Сколько? Кенма ощутил покалывание в пальцах и сжал кулаки в карманах куртки. — Два с половиной года. Меня зовут Козуме Кенма, мы встретились в ходе одного следствия… На моей работе убили человека, Куроо вёл то дело. Я был свидетелем. Так вышло, что потом меня… пригласили в его участок. В качестве гражданского консультанта. Мы… — Кенма заставил себя говорить ровно, чтобы не выдать ни малейшей лишней эмоции — глаза смотрели слишком знакомо, слишком узнаваемо. — Мы довольно тесно общались на работе. Куроо-сан снова кивнула: — То есть вы из полиции. — Нет, — легко признался Кенма. — Я не полицейский, у меня нет значка. Вы имеете полное право не впускать меня и не отвечать на мои вопросы. Но… Куроо был моим другом. Лёгкая, токсичная ложь. Почти не режет горло, почти не щиплет глаза. — Возможно, вы сможете мне помочь, — тихо закончил Кенма, смотря в пол. Куроо-сан мялась на пороге. Когда Кенма готов был просить прощения, разворачиваться и уходить, она приняла решение — устало мотнула головой за порог и посторонилась: — Заходите. Кенма проглотил ком в горле. — Спасибо. Он шагнул за дверь, и та захлопнулась за его спиной. Непослушными пальцами Кенма стянул с себя шапку, вылез из огромной куртки и спрятал руки в рукавах толстовки, чтобы никто не видел, как они трясутся. Странно, подумал он, оглядывая маленький, уютный холл, странно, что Куроо жил в одном городе со своими родителями, но за два с половиной года знакомства с ним Кенма ни разу о них не слышал. Не слышал, чтобы Куроо ездил к ним в гости, упоминал в разговорах, называл хотя бы имена — ни разу. Кенма последовал за Куроо-сан в гостиную и с её кивка уселся на диван. Он оглядывал комнату, пытаясь найти здесь что-то… что-то. Однако его ждало разочарование: опрятный снаружи, дом был опрятный и внутри, излишне строгий и какой-то будто бы пустой, но вполне аккуратный. Пустой — Кенма уцепился за это слово. Дом был пустой. Ни единой картины на стенах, ни единой фотографии на каминной полке, только пара горшков с цветами на подоконниках, за которыми, кажется, не особо и следили. Даже от камина, в котором потрескивал огонь, тянуло холодком. — Чаю? — предложила Куроо-сан. — Или вы не планируете задерживаться надолго? — Зависит от того, на сколько моих вопросов вы сможете ответить, — нервно пробормотал Кенма. — Значит, всё-таки чаю, — усмехнулись ему. Кенма окаменел: даже усмешка была практически один-в-один. Странно, что Куроо вырос практически идентичной копией этой строгой женщины, напоминавшей Кенме адвокатессу в годах. — Потому что, — она вышла из гостиной и уже из коридора закончила: — …у меня тоже будет к вам очень много вопросов. Куроо-сан вернулась с подносом сухого, почти каменного печенья (Кенма определил это опытным путём, когда взял одно попробовать) и сахарницей. Где-то за стеной шумел чайник. Она уселась напротив Кенмы в кресло, снова взглянула на него крайне задумчиво и вдруг сказала: — Соседи многое говорят. О нас. Можете представить, что мы испытали, когда с утра включили телевизор, а там по всем новостным сводкам говорят о том, что маньяк, который терроризировал город, найден, и у него фамилия нашего сына? — Могу, — горько пробормотал Кенма. — Это оказалось неожиданностью для всех. — Я пропила курс успокоительных, — прямо сказала Куроо-сан. Кенма несмело хмыкнул: его таблетками поил Яку. — Впервые в жизни покрасила волосы, потому что те седели на глазах. Мы так гордились Тетсуро, тем, что вырастили настоящего сына своих родителей, прекрасного, образцового полицейского, лучшего из лучших, и здесь…. такой удар. Падать с небес на землю — и это не так больно. Кенме оставалось только кивать. Он понимал. Понимал как никто другой. Об эмоциях говорить было сложно. Это как будто кто-то взял кухонный нож, вырезал неопрятную дыру в груди и вытащил сначала сердце, а потом и все остальные внутренние органы следом. Жить с такой дырой — холодно и неуютно. Одиноко. Пусто. Неправильно. И к горлу всё время подкатывает ощущение острой несправедливости мира — почему я, пусть страдает кто-то другой, любой, только не я, пожалуйста. — Мы никак не ожидали, — покачала головой Куроо-сан. — Даже говорить вам не буду, уверена, вы и без меня понимаете, что это такое. Хорошо, что город большой и дальше нашего квартала слухи не распространяются: было бы слишком тяжело жить под наплывом журналистов. Вряд ли вы первый и единственный здесь, кто захочет знать подробности о том, как воспитывают серийных убийц. Она ядовито усмехнулась, и Кенма снова вздрогнул. «Я похож на неё, правда? — оценил Куроо в его голове. — Откуда, ты думаешь, мои прекрасные манеры и жесты?» «Заткнись». — Вы ведь за этим пришли? — спросила Куроо-сан, подняв бровь, и Кенма уставился на неё в растерянности, пытаясь вспомнить, что она спрашивала. — Да, — кивнул он, — да, за этим. — Откуда вы узнали наш адрес? Тетсуро не мог вам сказать, — она вдруг вздохнула. — Он… довольно быстро нас забыл. Первые годы навещал нас, часто писал, а потом что-то изменилось. Мы стали реже его видеть. И в конце концов перестали видеть совсем. — Что изменилось? — спросил Кенма, затаив дыхание. — Что вы имеете в виду? — Сначала ответьте на мой вопрос. Кенма сложил пальцы в замок. — Бокуто, — сказал он. — Ваш адрес дал Бокуто. Сказал, что вы готовили для него прекрасные блинчики. Куроо-сан, к его удивлению, нашла в себе силы улыбнуться: — Бокуто. Прекрасный мальчик. На первой фотографии Тетсуро из полицейской академии, которую он прислал нам, они были с Бокуто. Они очень тесно дружили, были не разлей вода — как там, в академии, так и потом, на работе. Сейчас… — она запнулась и, не продолжив, выровнялась: — Бокуто часто приходил вместе с Тетсуро, ему у нас нравилось. Ему и с Тетсуро нравилось, и я даже знаю, чем они друг друга зацепили — неуёмной энергией и желанием контролировать весь мир. — Контролировать? — поднял бровь Кенма. Куроо-сан живо кивнула: — О да. Чего у Тетсуро было не отнять, так это амбиций. «Я стану лучшим полицейским, мама, вот увидишь», — пообещал он, а потом так и сделал. Когда он говорил, что станет лучшим, он становился. Он всегда хотел мир под своими ногами, хотел шагать через горы или стирать их в пыль, и в этом они с Бокуто были схожи. Разумеется, это были безобидные амбиции. Но чем больше я об этом думаю… Она осеклась, задумчиво уставившись на тарелку с каменными печеньями, и встряхнула головой: — Чайник закипел. Минуту. Она ушла, а Кенма остался в гостиной один. Амбиции. Конечно. Почему он никогда не видел, как много Куроо хотел, — не обращал внимания? Ему было неинтересно? Было. Всегда было. Кенма слушал, сам и против воли, хотел слушать ещё, потому что Куроо хотелось слушать, даже если он нёс чушь. Тогда почему? Потому что Кенма не хотел, отказывался замечать? «Я эгоист, — задумчиво согласился Куроо, — и всегда им был. Я даже тебе говорил. Нет ничего хуже эгоиста, прекрасно осознающего, что он эгоист, потому что так он причиняет другим вред осознанно. Тебе это во мне не нравилось — и ты игнорировал. Ты делаешь так со всеми проблемами, пока не станет слишком поздно». Кенма хотел было продолжить этот внутренний монолог, но Куроо-сан вернулась с двумя чашками чая. Она подвинула Кенме сахарницу, бросила в свою чашку один кубик, и Кенма поблагодарил её коротким кивком. Пробовал он осторожно; несмотря на то, что чай обжигал язык, было вкусно. Пару минут они провели в молчании: Кенма стеснялся задавать вопрос, а Куроо-сан болтала в чашке ложечкой, делая редкие глотки. — Я была прокурором, — вдруг поделилась с ним она, и Кенма, подняв от чашки взгляд, машинально кивнул, подтверждая свои догадки, — тоже одной из лучших в городе. Муж всю жизнь служил в армии. У нас была строгая семья, без особых роскошеств, но Тетсуро рос прекрасным ребёнком. Умным. Даже не побоюсь этого слова — гением. Он сам хотел пойти в юриспруденцию, интересовался моей работой, когда я приносила её домой… Там же сплошь криминальные сводки — я не хотела ему такое давать. Но он смотрел сам. Обожал детективы. Как только научился читать — полез на книжную полку за «Шерлоком Холмсом», в детстве это была его любимая книга. Мы думали, что он будет адвокатом или прокурором, как я, и вдруг он сказал, что пойдёт в полицию. — А вы? — полюбопытствовал Кенма. — Поддержали? — Это было необычное решение, — мягко признала Куроо-сан, — но крайне достойное. Разумеется, мы поддержали. Мы были уверены, что он своего добьётся, какую бы цель перед собой ни поставил. В полицейскую академию он поступил сам, без малейшей помощи с нашей стороны, и там его тоже надолго запомнили как лучшего курсанта. Первые годы работы офицером он, правда, патрулировал улицы и разве что пару раз задерживал убегающих воров. Знаете, как ему дали первое звание детектива? Кенма медленно покачал головой. — Так уж получилось, что он наткнулся на убийство на своём участке. Вызвал группу детективов, криминалистов, всё как полагается. А сам, пока смотрел на труп, сумел определить мотив и предположить, кто был убийцей. Всё это буквально за пару минут, пока не приехали оперативники. Естественно, его советы никто не принял во внимание, но потом, когда дело закрыли, про его слова вспомнили. Так Тетсуро дали звание детектива. Так он пошёл в убойный. И вот там он перестал поддерживать с нами связь. — Почему? — спросил Кенма. — Что изменилось? — Думаю, он с головой ушёл в работу, — горько усмехнулась Куроо-сан. — Ему всегда были интересны преступления, с самого детства — этому поспособствовал и «Шерлок», не самое лучшее лёгкое чтение на ночь для восьмилетнего ребёнка, и моя работа, и природное любопытство, и — амбиции. В убойном отделе он как будто чувствовал себя на месте. Это была его стихия, его призвание, я видела, что он нашёл дело, где по-настоящему счастлив, и не трогала его. И, наверное, этого делать не стоило. Её плечи перестали держать ровную осанку и слегка надломились, будто Куроо-сан дала стержню внутри себя треснуть. Кенма вцепился в свою чашку сильнее: пальцы предательски подрагивали, выдавая волнение. — Мы перестали интересовать Тетсуро, — обыденным тоном продолжила Куроо-сан. — Он был занят работой в полиции, а мы могли месяцами не знать даже всё ли с ним в порядке: он не считал нужным нам сообщать. Конечно, мы не лезли в его жизнь, он был взрослым. И тем не менее… Не получать новостей от родного сына на протяжении долгих лет, а потом увидеть его имя в сводке новостей… Речь Куроо-сан снова оборвалась, и она, покачав головой, опустила чашку на стол. Руки у неё тоже дрожали, но глаза были сухими — Кенма уже понял, что она не заплачет, слишком велико было потрясение. Все слёзы, наверное, были пролиты задолго до этого. Отчасти поэтому (по крайней мере, Кенма заверял себя именно в этом) он так долго откладывал этот визит. — Я понимаю, — только и сказал он. — Никто и подумать не мог. Его коллеги, друзья, я сам — никто не смотрел в его сторону… — Расскажите мне, — вдруг попросила Куроо-сан, и Кенма поднял, что теперь говорить придётся ему. — Если вы были там, вы должны знать. Как… как всё это произошло? Кенма больно прикусил внутреннюю сторону щеки. «И что теперь? — с иронией осведомился Куроо. — Расскажешь ей правду? Скажешь, как догадался, стоило мне отправить твои мысли в нужную сторону, как стоял там, под фонарём, и боялся в меня выстрелить, даже когда я просил это сделать?» Кенма вцепился в свою чашку и сделал большой глоток, оттягивая время. «Заткнись». Чай обжёг язык, и Кенма впился в него зубами, чтобы не зашипеть. На глаза наворачивались слёзы, но Кенма так и не понял, от чего — от тупой боли в груди или от слишком горячего чая. — Он был осторожен, — Кенма почти заставил себя говорить, наверное, сцеживая каждое слово из глотки сквозь зубы. — Полиция билась над этим делом дольше и усерднее любого другого, которое мне доводилось видеть. Никаких улик, ничего лишнего — чистая работа, как сказали бы они. И эти розы… — Кенма помотал головой: от фантомного запаха в голове становилось дурно. — Куроо не просчитался ни в чём, не допустил ни единой ошибки. Я думаю… думаю, что если бы он не хотел, чтобы мы его нашли, то не позволил бы этого сделать. Он оставил слишком явную подсказку. — Это были вы, — сухо кивнула Куроо-сан, — вы обо всём догадались. Взгляд у неё был ясный, понимающий, и Кенма не стал возражать: — Я. — И каково это было? Его губы дрогнули. Какого ответа от него вообще ждали? «Скажи правду», — украдкой подсказал голос Куроо, и Кенма, уже и без того разбитый и протащенный через центрифугу, как в ту самую ночь, без эмоций отозвался: — Я знал его. Думал, что знал. И любил — думал, что любил, — на этих словах Куроо-сан побледнела, но Кенма продолжал, глядя ей в глаза: — Он хотел, чтобы я убил его. Провоцировал стрелять. Я не смог — и тогда он сбежал. В том, что по городу ходит серийный убийца, виноват я и то, что я не сделал того, что должен был. «Справедливо, — оценил Куроо на периферии, — но ты ведь не просто не смог. Ты не хотел. Не хотел стрелять, не хотел верить, до последнего надеялся, что всё это плохая шутка. Если бы ты принял правду раньше, все бы вздохнули с облегчением». Куроо-сан долго смотрела на него. Губы у неё были поджаты в тонкую линию — не то от желания сдерживать эмоции, не то от недовольства сказанным. Наконец она тяжело, надрывно вздохнула и прямо сказала: — Вы сделали правильно. Я всю жизнь занималась тем, что сажала преступников за решётку, и поверьте: убийство своими руками вы бы перенести не смогли. Особенно… — её голос всё-таки надломился, и она на задушенном всхлипе завершила: — …особенно его убийство. Обвинения, которые выдвинут против него, когда поймают… либо пожизненное заключение, либо смертная казнь, здесь всё будет зависеть от прокурора… Вот что его ждёт. Кенма заломил пальцы — до хруста, до боли, до побелевших костяшек. Пусть лучше болит так, чем свербит во внутренностях, пусть лучше слёзы скапливаются от того, что он долго не моргает, а не от чужих слов. — Простите, — выдавила Куроо-сан, чья стена, кажется, только-только за месяц отстроенная, готова была разлететься по камешкам. — Но я никогда не ожидала, что среди всех людей, которые сидят там, за скамьёй обвиняемых, окажется именно мой сын. Он рос в хорошей семье. Мы старались отдавать ему всё, что у нас есть, я заботилась о нём как могла, когда не была занята работой… Кто знал, что он… что Тетсуро… — она сорвалась на всхлип и, закрывая лицо руками, поднялась с места. — Простите, — повторила она, — надо было смириться, а я опять за своё… Я сейчас. Хлопнула дверь ванной. Кенма потерянно смотрел на чашку чая и надломленное печенье в своих пальцах — у него перед глазами тоже всё плыло. Наконец он встал. Провёл рукавом толстовки по мокрому лицу, подошёл к каминной полке — сам толком не зная, зачем. Здесь не было ни единой фотографии или даже снежного шара, только книга с названием «Самые знаменитые судебные процессы XX века». Кенма потерянно уставился на неё — значит, вот так рос Куроо? В сером, холодном доме со строгой матерью-прокурором и отцом-военным, которые может и любили его, но для Куроо явно любили недостаточно? Кенма не знал, сколько смотрел на эту чёртову книгу, но развернулся, когда за его спиной послышались шаги. Куроо-сан вышла из ванной, неловко, скованно ему улыбнулась, хотя ей это явно далось нелегко, и присела обратно в кресло. — Простите, — повторила она по-прежнему берущим высокие неоправданно высокие ноты голосом. — Я просто не могу понять… — Я тоже, — только и сказал Кенма. — Я много времени был с ним рядом. Я должен был догадаться. — Не вините себя, — покачала головой Куроо-сан. — Я его мать, я тоже должна была. Бокуто должен был. Теперь это уже неважно… Тетсуро был лучший во всём — даже во лжи. Лгать он научился рано, — она меланхолично запустила пальцы в волосы. — Мне он не лгал, — поджал губы Кенма. — Никогда. — Значит, вы просто не замечали. Куроо-сан смотрела на него с каким-то вымученным сочувствием, а Кенма вдруг понял: они говорят о Куроо как о покойнике — так, будто его уже не существует. Хотя отчасти так оно и было. — Позвольте всего один вопрос, — попросила Куроо-сан после долгого молчания. — Вы… вы ведь говорили с ним — до того как он сбежал. Он сказал вам… сказал, зачем всё это делал? Почему убивал людей? Кенма смотрел на Куроо-сан стеклянным взглядом. «И на этот раз нужно правду», — посоветовали в его голове. Проблема была в том, что правды Кенма не знал. А может быть снова — не верил. — Нет, — медленно покачал головой он, пряча взгляд, — простите. Я не знаю, чего он хотел, почему он это делал, что вообще творилось у него в голове. Куроо-сан кивнула — казалось, именно такого ответа она и ожидала. — Вы пришли сюда, чтобы это выяснить? — Нет, — Кенма прикусил кончик языка. — Я… я пришёл сюда не чтобы понять, зачем он это делал, а чтобы понять, что заставило его это делать. Что заставило его думать, что это нормально. Куроо-сан печально усмехнулась: — Мне нечего вам отвечать. Если бы я сама знала… Вы позволите просьбу? Кенма вяло кивнул: — Конечно. — Когда вы найдёте его, — Куроо-сан смотрела на него сурово, прямо, и Кенма понял, что от просьбы это было далеко — скорее прямой приказ, — я хочу увидеться с ним. Хочу посмотреть на него и поговорить с ним. Хочу понять, Тетсуро ли это — потому что если нет… Кенма не хотел, чтобы она заканчивала, но его мысленные желания здесь никто и никогда не учитывал. — …если нет, — горько продолжила Куроо-сан, — то выходит, что вы и вовсе никогда не знали Тетсуро таким, каким знала я. Вы знали кого-то другого — не моего сына. Вспомните об этом, когда поймаете его. — Если, — Кенма облизал пересохшие губы, — если он захочет, чтобы его поймали. Куроо-сан снова смотрела на него этим странным, до боли знакомым взглядом — как будто она уже была посвящена во все тайны мира и теперь иронизировала, понимая, что знает куда больше Кенмы. Кенма видел этот взгляд тысячу раз и ненавидел его, потому что знал: после таких взглядов идёт то, что ему обычно не нравится. И он оказался прав. — Даже если не захочет, чтобы поймали… — Куроо-сан помедлила. — Он всегда привязывался к людям сильнее, чем нужно было. Так было с Бокуто и, смею предположить, с вами тем более. Он испытывал потребность в людях, понимаете? В любых. Если не было одних — он заменял их другими, но у него были те, к кому он привязывался слишком сильно. Вы ведь один из таких, — она даже не спрашивала, а утверждала, — а значит, вы нужны ему. А значит, он найдёт вас, когда сам того захочет. И поэтому я очень прошу вас: будьте готовы к этому. — К чему? — глупо повторил Кенма, решительно не понимая, куда идёт их разговор. — К тому, что он найдёт вас. Бокуто. Любого, кто будет ему нужен. Будьте готовы. Кенма помотал головой. — Откуда вы знаете? — О, — Куроо-сан тоскливо усмехнулась, — у меня был целый месяц, чтобы о многом подумать. Мне кажется, вы тоже не тратили время зря. Это трудно принять, трудно смириться и жить с клеймом на фамилии, но я всегда умела признавать свои ошибки. Если бы я воспитывала Тетсуро по-другому, если бы уделяла ему немного больше внимания… — она махнула рукой. — Кто плачет над пролитым молоком. Найдите его, Козуме-сан, — она впервые назвала его по фамилии, и это прозвучало холодно и неуютно — Кенма поёжился, — пожалуйста. Я хочу знать, когда умер мой сын. «Той ночью, когда ты прострелил ему плечо, — печально констатировал Куроо. — Тогда и умер — окончательно. Кажется, для всех и сразу». — Мы найдём его, — севшим голосом пообещал Кенма. — Найдём и отдадим тому, кто определит… что делать дальше. — Только не позволяйте ему себя обманывать, — кивнула Куроо-сан. — Не верьте. Наверное, уже поздно кому-то верить — разве что себе. Кенма даже себе довериться не мог. Что уж говорить о ком-то другом. Что уж говорить о Куроо. — Спасибо за то, что уделили мне время, — вздохнул он наконец. — Я… наверное, это было всё, что я хотел узнать. — Вы не узнали ничего, кроме того, что я плохая мать, — грустно улыбнулась ему Куроо-сан. — Спасибо за то, что пришли. Хотела бы я познакомиться с вами при других обстоятельствах… — на её лицо вдруг набежала тень. Она молчала пару секунд, а затем медленно произнесла: — Кажется, о вас я всё-таки слышала. Сколько вы знали Тетсуро? Кенма помялся. — Два… два с половиной года. Летом. — Да, — живо кивнула Куроо-сан, — конечно. Я всё это время думала, почему ваше имя кажется мне таким знакомым… Тетсуро однажды говорил о вас — незадолго до того, как совсем перестал сюда заглядывать. — И что он сказал? Куроо-сан окинула его задумчивым взглядом-рентгеном — будто снова изучала, что у него внутри. А затем, к удивлению Кенмы, грустно улыбнулась: — Что замечательнее вас человека не встречал.

***

Слёзы обжигали лицо холодом. Кенма долго стоял у своего велосипеда, глядя на закрытую дверь дома, в котором Куроо провёл своё детство, и беззвучно плакал — снова. Который раз за этот месяц он давал себе слово, что это точно последняя слеза, а потом не выдерживал. Стыдно. Обидно — за собственную слабость. Шторы в гостиной колыхались: Куроо-сан ещё долго смотрела на него из окна после того, как они попрощались на пороге. Кенма не хотел лезть глубоко в её проблемы, хотел только выяснить, было ли в этом доме что-то особенное, что могло на Куроо… повлиять? Кенма пытался влезть в мозг серийного убийцы, и ему не нравилось то, что он делал, но он хотел понять Куроо. Понять, чем он думает, чего хочет, зачем и почему. Если бы Кенма только мог по-настоящему мыслить как он, тогда бы он знал, где Куроо сейчас. Его не было почти месяц — что он делал? Зализывал раны? Сбивал полицию со следа? Залёг на дно? А может — Кенму от этой мысли прошибло холодом — может, той ночью он всё-таки погиб? «Тогда кто-нибудь нашёл бы тело», — указал ему Куроо. «Согласен. Глупая мысль». «Не глупая, просто нелогичная. Ты надеешься увидеться ещё раз». Кенма вздохнул — сейчас, в подобном раздавленном состоянии, ему уже было всё равно, чей голос хозяйничал в его голове и говорил ли он правду, с которой Кенма был не согласен. Вот почему он так долго откладывал этот визит, вот почему не хотел говорить с родителями Куроо: он знал, что это отнимет у него все силы, и откровенно боялся смотреть этим людям в глаза. А ещё больше боялся уйти ни с чем. «Натяни шапку получше, чтобы уши не застудить, и уезжай, — велел Куроо. — Здесь всё равно больше нечего делать. Ты ведь и сам не ожидал многого от этого разговора». Не ожидал. Но чувствовать разочарование это не мешало. Под скрип велосипедных шин по свежему снегу Кенма выехал из маленького и уютного дворика и взял курс к центру — домой. Куро встретил его негромким мяуканьем, и Кенма, стряхивая с шапки редкие снежинки, опустился на корточки и потрепал его по макушке. Кот вертелся вокруг него и тёрся об ноги, требуя еды, всё то время, пока Кенма тянул себя из узенькой и тесной прихожей в узенькую и тесную спальню, а затем, не раздеваясь, рухнул на кровать и слепо уставился в потолок. Может быть, сегодня опять придётся доставать новую наволочку. Кенма пытался думать — обо всём, что сегодня услышал, но на ум не приходило ничего. Только перед внутренним взором постоянно всплывали яркие, янтарные глаза Куроо-сан и те же самые глаза, смотревшие на него с болью и тоской — тогда, месяц назад. Месяц назад Куроо спал в этой постели. Месяц назад они поцеловались в первый раз. Месяц назад Кенма прострелил ему плечо. Месяц назад Кенма, кажется, был счастлив. Он вздохнул и сел, потянувшись за ноутбуком. Рука дрогнула на полпути — как и каждый раз, когда Кенме приходилось им пользоваться. У него всё ещё была офисная работа, которую приходилось выполнять, если Кенма не хотел питаться воздухом, и он пользовался ноутбуком, когда было нужно, но… слишком сложно оказалось брать в руки вещь, которая когда-то принадлежала Куроо. Особенно если он её подарил. Кенма всё же ткнул на кнопку питания и, оставив ноутбук медленно думать, включаться или нет, побрёл на кухню. Действия выполнялись как алгоритм компьютерной программы: покормить кота — вскипятить чайник — пойти переодеться — залить огромную кружку кофе кипятком — вернуться в комнату. Стоило заглянуть в участок, отстранённо поставил галочку Кенма, снова падая на кровать, поделиться с Яку тем, что рассказала ему Куроо-сан. Кенма вспомнил Яку одновременно с делом, которое должен был сделать сразу же по приезде домой. Он отложил ноутбук, взял в зубы ручку с письменного стола и вытащил из-за комода огромную доску для маркеров. Именно эта доска стала причиной того, что Кенма совсем перестал спать по ночам, тратил на кофе больше, чем на еду, и дома только и делал, что смотрел на неё, пытаясь понять. Кенма затаил дыхание, оглядывая то, что уже успел написать, распечатать, украсть, выяснить и предположить. Прошёлся пальцем по натянутой красной нити, соединяющей несколько распечаток личного дела из папки Яку, и всё же нашёл нужное место. Прямо между фотографией Куроо в первый год выпуска из полицейской академии и его школьными контактами Кенма аккуратно дописал: «Любимая книга детства — "Шерлок Холмс"».