Ломаная

Прошло больше недели. Недели, за которую оперативники обыскали весь участок и прилегающие кварталы, по меньшей мере, трижды, и их мельтешение рубашек и кителей везде, куда бы Тсукишима ни шёл, начинало порядком надоедать. Он практически не выходил из лабораторий, занимаясь своей обычной работой, и искренне не понимал, почему никто не желает принимать очевидное. — Им не найти Коноху, — убеждённо вещал Тендо всем и каждому, кто готов был его слушать — а обычно это был только Тсукишима, который сейчас ради разнообразия даже разделял его мнение. — Он ведь покрывал Куроо, а Куроо тоже нет на радарах вот уже больше месяца. Спорим на что угодно, они вместе. Тсукки, поспоришь со мной? — Нет, — пробурчал Тсукишима. — Мне ещё дорога моя жизнь и мои нервы. — Тсукки, ты такой скучный. — А ты… — Тсукишима придержал своё «неимоверно меня бесишь» и прикусил язык. — Ты сейчас устроишь мне обед, я устал. — О, это всегда можно, — оживился Тендо, — идём. Он выдернул Тсукишиму с его места раньше, чем тот успел собрать пробирки или хотя бы возмутиться, и потащил его по коридору. Полы его лабораторного халата всегда развевались так, будто он был счастлив собирать собой все вентиляционные шахты с поддувом, как Мэрилин Монро, или, по меньшей мере, таскал в карманах маленькие вентиляторы. Учитывая, что в участке и без того было страшно холодно и сам Тсукишима предпочитал ходить на работу в тёплом джемпере, этот факт только закрепил бы за Тендо его звание главного безумца. Хотя нет, мысленно хмыкнул Тсукишима, когда они проходили мимо убойного, главным безумцем у них, наверное, пока стоит здание участка и пока живо дело управления, был, есть и останется один человек. К доске Куроо Тетсуро прибавилась точно такая же доска с несколько более скромными объёмами нарытой информации по Конохе Акинори. Уже по масштабам откопанного (Тсукишима лично видел список из всех его восьми девушек за последние пять лет и непонятно чьей рукой написанное «любит хрустящую курицу») можно было с лёгкостью сказать, что убойный отдел снова мастерски упустил очередную зацепку и цеплялся за соломинки, которые кое-как умудрялся откапывать. Тсукишима им даже сочувствовал. — И Куроо им не найти, — подтвердил его мысли Тендо, на мгновение затормозив перед доской. Тсукишима вспомнил его не такое уж давнее желание втянуться в расследование и безрадостно хмыкнул: что-то теперь Тендо не особо горел желанием помогать убойному. Видимо, и сам не знал, как. Видимо, не знал никто. — Рано или поздно он объявится, — сказал Тсукишима. — Уверен? — Абсолютно. Его психологический портрет говорит об остром желании чужого внимания, эта тяга к эстетике, художественное оформление трупов жертв, если можно так сказать, вся эта претенциозность… — Тсукишима вскользь взглянул на собственные фотографии с трёх мест преступления, вывешенные на доске в хронологическом порядке, и отвернулся. — Он объявится. Не сможет не. — Ответ, достойный настоящего зануды вроде тебя, — восхитился Тендо. — Но знаешь что? Я не думаю, что его светит кому-то поймать, пока он сам этого не захочет. И это будет не убойный отдел, не оперативники, даже не полиция. Поймать себя он позволит только одному человеку на всём этом треклятом свете. И Тсукишима даже без имён прекрасно понимал, о ком он говорит. Кенму он не видел в участке с того самого дня, как персональный допрос ему организовали Кита с Сакусой. Сам Кита тоже показывался из-за бумажных завалов нечасто, разве что мимоходом интересовался, как идут дела, и снова хлопал дверью кабинета. Его ненавязчивое присутствие ощущалось точно так же — ненавязчиво, и Тсукишиму это целиком и полностью устраивало, пусть он и понимал, что в Ките есть что-то, благодаря чему он добился статуса самого молодого капитана, положительных рекомендаций и тесной дружбы с прокурором, просто он своё «что-то» не стремился показывать. А Кенма, кажется, с каждым днём падал всё глубже и глубже. Всего однажды он обратился к Тсукишиме лично — с просьбой дать ему копии всех фотографий с мест убийства и наработки по психологическому портрету. Тсукишима с радостью поделился, Кенма поблагодарил, и на этом их общение закончилось. Сейчас он даже не знал, как Кенма вообще справляется, потому что отчасти — отчасти Тсукишима его понимал. Когда человек, которого ты знал и любил, в одно мгновение стирается из жизни — это… больно. — Пирог с клубникой, Тсукки? — отвлёк его от мрачных мыслей Тендо. — Чего ты так завис с этой доской, лучше пойдём, сам ведь на обед хотел… Тсукки? — Да, — тряхнул головой Тсукишима, — прости. Пойдём. Тендо ещё с секунду переводил взгляд с него на доску, а затем хлопнул Тсукишиму по плечу и в полной тишине увёл по коридору дальше, к лифтам. Он задумчиво молчал до самой столовой и только там, переступив порог, очнулся: — Смотри-ка, кто здесь. Тсукишима не сразу понял, на кого смотрит Тендо: время было самое что ни на есть обеденное, практически все столики были заняты патрульными офицерами, но в мельтешении синих и белых рубашек не углядеть два деловых костюма было невозможно. Близнецы Мия сидели в отдалении от всех, негромко переговаривались и совершенно не смотрели в их сторону, но Тендо это, как всегда, волновало мало. — Возьми мне рисовый пудинг, — попросил он, даже не глядя на Тсукишиму, — и кофе. А я пойду поздороваюсь. И, не успел Тсукишима даже возмутиться, умчался к близнецам, лавируя между столами в своём белом халате (который так и не удосужился снять), как ледокол в Северном море. Тсукишима с негодованием посмотрел ему вслед, наградил его спину одним из самых презрительных взглядов, на которые только был способен, и только затем отвернулся к очереди. Близнецов, которые провели в участке ту самую неделю с обнаружения Конохи, Тсукишима слегка недолюбливал — даром что не контактировал с ними с такой же регулярностью, как это делал убойный отдел. Он вообще не понимал, что они делают в участке, кроме как бесцельно слоняются по коридорам, расспрашивают случайно отловленных людей о чём-то, что взбредёт им в голову, и орут друг на друга. Тсукишима однажды стал свидетелем их ссоры у сломанного кофейного автомата: они спорили о том, кто из них его сломал. Тсукишима не стал сообщать им, что он сломан уже давно, и прошёл мимо, а потом с удовлетворением от непроделанной работы слушал из лаборатории громкие переругивания. Тем не менее он был уверен, что близнецы не идиоты — просто, как Ойкава, до нужного момента способны очень хорошо притворяться. И чем дольше он видел их вместе с убойным, тем прочнее закреплялось это впечатление. Не став спрашивать разрешения, Тсукишима поставил два подноса за стол, где близнецы уже о чём-то разговаривали с Тендо; те покосились на него с синхронным недовольным любопытством, но говорить ничего не стали. Тендо восторженно проворковал что-то благодарное и тут же отправил в рот здоровый кусок пудинга; воцарилось молчание. — Тсукишима Кей, — наконец сказал Осаму, вяло ковырявший свой салат. — Да, это моё имя. — Хорошо. Осаму замолчал, а Тсукишима не стал подталкивать его к разговору. Он не хотел и не собирался обедать в чьей-то компании, но прекрасно знал: если бы Тендо не подсел к близнецам, ему пришлось бы терпеть кого-то другого. А эти двое, когда не ругались друг с другом, казались ему вполне благоразумными, пусть и раздражали редкой привычкой договаривать чужие предложения — и делать это с таким видом, будто «лучше бы я умер». — Так… — протянул Тендо, сделав могучее глотательное движение, — как продвигается ваша работа с убойным? — Помимо отсутствия какого-либо прогресса? — вызывающе хмыкнул Атсуму. — Неплохо. Неоднозначно. Никак. — И правда никакого прогресса? — Мы выяснили только имя пособника Куроо Тетсуро. Неделя его поисков не дала ничего и вряд ли даст что-то дальше, так что… да, никакого. — Ужасно. — Согласен. Атсуму и Тендо обменялись понимающими взглядами одинаковой степени саркастичности и уставились на свои подносы. Траурное молчание снова повисло над столиком, и Тсукишиме было бы комфортно именно так доесть свой обед, а затем уйти, но Осаму вдруг уставился на него и негромко спросил: — Это ведь ваша криминалистическая группа вела дело, так? — Да, — сухо кивнул Тсукишима. — Не вижу смысла повторяться в том, что уже рассказывал сначала Тендо, а потом нашему новому капитану, так что… материалы в свободном доступе, не отказывайте себе в удовольствии. — Превосходное чтение на ночь, — вставил Тендо, елейно улыбаясь. Тсукишима подавил смешок: зная Тендо, тот мог и не шутить. — Материалы, — презрительно пфыкнул Атсуму. — Бумажки для отчёта перед канцелярией наверху, вот что такое эти ваши материалы. То, что скажут люди, там не написано. — Вы вообще смотрели туда? — И не думал, — Атсуму усмехнулся. — В этом абсолютно не было необходимости. Ваш убойный надо похвалить за отличную доску и… хм… коммуникабельность. Судя по тому, что с нами с радостью поделились всем, что нашлось, вы совсем отчаялись, да? Тсукишима поднял бровь, недоумевая, почему такой вопрос задаётся в первую очередь ему — человеку, который к ходу расследования имеет одно из последних отношений. А затем мягко сказал: — Не знаю, как с этим обстоят дела у Сугавары-сана и его отдела, но лично я совершенно не отчаивался. И не могу понять, с чего вы это взяли. — Как же ты мне напоминаешь Суну, — вдруг улыбнулся Атсуму. Дружелюбно — если бы не холодные глаза. Нет, он Тсукишиме не нравился. — Простите? — Наш местный криминалист из бюро. Есть в тебе что-то такое… — Атсуму прищурился, будто одним взглядом надеялся вычислить это «такое». — Но тебе до его уровня ещё расти и расти. Он гений. Со своими тараканами в голове, конечно, но даже мне становится страшно, когда я вижу его на месте преступления… О боже, я сказал это вслух. Тсукишима вдруг поймал на себе взгляд Тендо: вмешиваться тот не собирался, только с интересом взирал на словесную пикировку своими огромными глазами и, кажется, предвкушал фонтанирующий сарказмом ответ. Тсукишима не хотел оставить его разочарованным, но: — Раз ваш Суна такой гений, — максимально дружелюбно улыбнулся он Атсуму, — почему бы вам не привезти его сюда? Здесь все так отчаялись, что помощь ещё одного специалиста не повредит. Он сильно сомневался, что Атсуму не уловил его слишком-много-вас-здесь-собралось-подтекст. Атсуму, судя по его натуре, просто не мог не. Он ещё с пару секунд смотрел на Тсукишиму с оценивающим любопытством, а затем вдруг сделал то, чего Тсукишима совершенно не ожидал: рассмеялся. — Саму, кажется, я уязвил чью-то гордость, — весело фыркнул он. — Ты, очкарик, точно напоминаешь мне Суну. Он тоже никогда не допустит в своей сводке такого катастрофического «висяка» — его это просто бесит. И тебя наверняка бесит. Бесит, что это дело настолько сложное и неподъёмное для твоей поистине гениальной натуры, что тебе с ним не справиться. Оно обречено висеть у тебя на совести таким чёрным пятном, которое не смыть, и ты бесишься, что от него не избавиться так же просто, как ты привык решать остальные проблемы — такой ты, Тсукишима Кей? До иголочки идеальный, до раздражающего педантичный. А теперь скажи, что я неправ. Атсуму свёл пальцы домиком и, слегка улыбаясь, смотрел на Тсукишиму из-под своей чёлки так внимательно и изучающе, что от его взгляда хотелось ни много ни мало — отвернуться и притвориться, что куда интереснее изучать собственный поднос. Тсукишима заставил себя смотреть Атсуму в глаза и выдавил одну из самых мерзких улыбочек в ответ: — Откуда такое серьёзное отношение? Это дело не будет висеть надо мной всю жизнь, уж вы-то здесь, чтобы об этом позаботиться, разве не так? Атсуму не повёлся, только придвинулся ближе и хмыкнул: — Может быть. Но разве тебя это всё же не бесит? Тсукишима скрипнул зубами. Бесил его только Мия Атсуму и его наглые улыбки. — Это просто работа, — милостиво просветил он его. — Не меньше и не больше. Правда, мне кажется, что кое-кто здесь относится к своему делу серьёзнее, чем хотелось бы, и вот это, — он распрямил плечи, с удовольствием отметив, что способен смотреть на Атсуму сверху вниз, — вот это меня немного бесит. Тендо восхищённо прихватил воздух губами, позабыв о том, что не донёс вилку до рта, Осаму траурно хмыкнул, будто только такого исхода и ожидал, а Атсуму — на его лице будто что-то щёлкнуло, и приторная улыбка выключилась. — О, — только и сказал он, — понятно. Кажется, я ошибся. — Возможно, — припечатал Тсукишима. И получил наконец возможность вернуться к своему обеду. Атсуму до самого конца не сказал больше ни слова, но на Тсукишиму кидал, пожалуй, слишком внимательные взгляды, которые ему, как и сам Атсуму теперь, категорически не нравились. Обстановку безуспешно попытался разрядить разве что Тендо, который беспечно поинтересовался: — А вы, кстати, знаете, что в убойном пополнение? Тсукишима разве что наградил его взглядом «почему ты говоришь об этом как о чьей-то семье». Близнецы и вовсе не выразили желания присоединяться к разговору, только Осаму промычал что-то невнятное. Тендо это, как, впрочем, и всегда, не остановило. — Я видел результаты последних экзаменов, — доверительно поделился он со своим почти съеденным рисовым пудингом, — и распределение по отделам. Тот мальчик, который так бесил Ойкаву, Кагеяма, идёт к ним в убойный — сержантом. На целое звание выше Ойкавы! Тендо вдруг радостно хихикнул, и Тсукишима, забыв о своём главном правиле (ни о чём не спрашивать увлечённого Тендо Сатори), поинтересовался: — Чему ты радуешься? — Любой, кто бесит Ойкаву, автоматически попадает под моё расположение, — пояснил Тендо и заулыбался ещё шире. — Ты ведь знаешь Кагеяму, правда? — Правда, — Тсукишима мгновенно помрачнел. — Мы учились на одном потоке, пока он не бросил университет. Он меня бесит. — Плюс один пункт в список того, что бесит Тсукишиму Кея, — пробормотал в свою тарелку Атсуму. Тсукишима не удостоил его ответом: ни к чему Атсуму было знать, что его бесит и он тоже. — Разделяю нежелание Ойкавы с ним работать, — вместо этого сказал он, заставив себя повернуться к Тендо. — Он заносчивый, горделивый, эгоистичный, абсолютно не считается с чужим мнением, готов идти по головам ради того, что взбрело в его собственную голову… — Вау, — присвистнул Тендо, — не резковато ли? — …и скорее удавится, чем будет слушать чьи-то приказы, — мстительно завершил Тсукишима. — Это ты сейчас себя описал, что ли? Атсуму фыркнул, попытавшись выдать свой смешок за кашель, а Тендо, явно заметив, как неодобрительно поджал губы Тсукишима, решил его приободрить и похлопал по плечу: — Да ну не переживай, Тсукки, уверен, вы с ним сработаетесь, всё равно ведь придётся! — Срабатываться с ним придётся по большей части не мне, — елейно улыбнулся Тсукишима, — только это и утешает. Тендо пробурчал себе под нос ещё что-то недовольное, но отстал; Тсукишима снова хотел было заняться своим обедом, как вдруг Осаму спросил: — Он тоже учился на криминалиста? Тсукишима не сразу понял, что спрашивают именно у него, но затем безрадостно кивнул: — Да. Бросил университет на третьем курсе. И правильно сделал, если интересует моё мнение. Его многие хвалили за талант и способности к аналитическому мышлению, но Кагеяма и аналитическое мышление — вещи абсолютно несочетаемые. Я удивлён, что он вообще сдал экзамен, там ведь нужна голова, нужны мозги, которых у него нет. Вот в офицерской работе, — Тсукишима негодующе скрипнул зубами, но уже начал и с неохотой завершил: — …я слышал, что он до отвратительного хорош. — Ещё бы, обучаться под началом у Ойкавы, — усмехнулся Тендо. — Это всё равно что проходить практику у меня. — Его талант отмечали ещё до того, как за него взялся Ойкава, — с клокочущим в горле негодованием признал Тсукишима. — Я просто не понимаю. Это несправедливо. Кто-то вкладывает в дело всю жизнь, а кто-то рождается с талантом, которого не заслужил, и все сразу хвалят его просто за то, что у него получается… Он осёкся, взглянув на Тендо, который следил за ним с явным удовольствием, написанным поперёк лба. — Продолжай, — с улыбкой поощрил он, — ты разошёлся на откровения, я ценю такие моменты. Тсукишима пфыкнул и отвернулся. Близнецы смотрели на него с одной на двоих ироничной полуулыбкой — даже Осаму, от которого Тсукишима такой подлости вообще не ожидал. Он негодующе цокнул языком, парой глотков осушил свой стакан с кофе и поднялся из-за стола. — Рад был пообедать в такой приятной компании, — иронично проскрежетал он, а затем широкими шагами направился прямиком к выходу. Он спиной чувствовал, какими его провожали взглядами. Послышался скрип отодвигаемого стула, торопливые шаги — Тендо явно пытался его нагнать. Тсукишима спешно оставил поднос, вышел из столовой и свернул в первый попавшийся коридор, лишь бы не выслушивать лекцию о том, как плохо быть грубым за столом с их гостями, как плохо быть грубым с Тендо, как плохо кому-то завидовать, обзываться и мутить воду. Тсукишима сам себя ненавидел, до белеющих костяшек и зубовного скрежета ненавидел, потому что и правда завидовал Кагеяме. Завидовал его талантам, его успехам, тому, что у него всё так легко получается, в то время как — проклятый Мия Атсуму — сам не мог разобраться с дохлым делом и бесился из-за этого. «Пусть Кагеяма это дело и раскрывает», — мстительно подумал Тсукишима, заворачивая в новый коридор, который оканчивался туалетом, и тут его схватили за руку. — Ауч, — воскликнул Тендо над самым ухом, — я поймал какую-то колючку. Тсукишима закатил глаза: — Давай без нравоучений, пожалуйста. — Тсукки-Тсукки-Тсукки. Как я могу читать тебе нравоучения, если я тебе не мать? — Тендо смешливо фыркнул и тут же оказался напротив. Тсукишима машинально сделал от него шаг назад — и прижался лопатками к стене. Чёрт. — Знаешь, учёные говорят, что сознание и характер ребёнка формируется до пяти лет, так что двадцать два года назад кто-то не успел вырастить из тебя порядочного человека и вместо этого вылепил занозу. Но я его не виню. Я и тебя не виню, что с тебя пятилетнего взять? Тсукишима взглянул в сторону туалетов, как никогда молясь, чтобы кто-нибудь вышел оттуда и спас его от осуждающего взгляда Тендо Сатори. И желательно от самого Тендо Сатори заодно. — Тогда что ты хочешь мне сказать? — Я? — удивился Тендо. — Я — ничего. Пошли сегодня в кино. Развеешься. — Извини? — Сидишь в своей лаборатории, противный, злой на себя и на весь мир, законсервировался там в пробирках и книжках. Скучно. — Это называется «работать», — услужливо подсказал Тсукишима. — Та часть твоих обязанностей, которые ты обычно игнорируешь. — Да пусть даже и так, — ни капли не обиделся Тендо, — от кино ты не отвертишься. — Я не хочу. — Я гляну, что там идёт, и напишу тебе. — Я, вообще-то, про… — А потом зайду за тобой. — Хоть кто-нибудь здесь интересуется моим мнени… — И запереться от меня не выйдет, — Тендо повысил голос, — притвориться, что тебя нет дома, тоже, так что, — он воинственно ткнул пальцем в грудь Тсукишимы, — будь готов. И, мурлыча себе под нос какую-то песенку, удалился по коридору прочь. Тсукишима ошарашенно смотрел ему вслед. — Выходит, я теперь вообще не имею права на личную жизнь? — пробормотал он себе под нос, но Тендо, разумеется, его не услышал. И Тсукишиме некуда было от него деться. Оставалось только смириться и принять — самая сложная часть взаимоотношений с теми людьми, которые брали на себя больше, чем Тсукишима готов был им отдать. Какая, в сущности, разница, что он сам планировал на сегодняшний день, если Тендо прекрасно знает, что ничего, если он уже решил пойти в кино, а значит, они пойдут в кино — вне зависимости от того, против ли Тсукишима. Он постоял у стены ещё с пару секунд, а затем покачал головой и направился к туалетам. Ему всё ещё требовалось помыть руки.

***

— Ну? — Тендо радостно увивался возле Тсукишимы под светом зажжённых вечерних фонарей. — Тебе понравилось? Его слова трудно было различить под огромным шарфом, обмотанным будто бы по всей длине его тела, и чудовищных же размеров меховым капюшоном горнолыжной куртки. Снег мягко припорашивал его макушку, Тендо то и дело стряхивал его, вороша волосы, и вообще чувствовал себя на редкость довольным. Даже Тсукишима, если откровенно, получил от этого какое-никакое, а удовольствие. Тендо часто тащил его в кино, и для Тсукишимы уже не было сюрпризом, что он выходил оттуда расслабленным и даже отдохнувшим. Иногда — он готов был это со скрипом признать — ему нужно было что-то такое. Нужен был Тендо Сатори. — Довольно неплохо, — наконец признал Тсукишима. — Правда, ход в конце был банальным и предсказуемым. И главный герой глуповат. — Ну, да, куда ему до нас, гениев, — рассмеялся Тендо. — Вот так, Тсукки, и развлекаются обычные люди. Ты же развлёкся? — Пожалуй. Вполне. Тендо увлекал Тсукишиму вверх по улице, к станции метро, где они должны были расстаться: Тендо отправлялся домой на поезде, и ему, кажется, было даже наплевать, успеет он или нет; Тсукишима шёл дальше пешком. У входа в метро Тендо остановился, вынул руки из карманов, и Тсукишима успел сообразить, что он делает, только когда стало слишком поздно: Тендо крепко обнял его, как следует придушив и опробовав на прочность рёбра, и Тсукишима прохрипел: — Пусти уже, чокнутый. — Кто-то же должен тебя любить, раз ты сам себя не любишь, — фыркнул Тендо. — Ладно. До завтра? — До завтра, — кивнул Тсукишима. Тендо напоследок плутовато усмехнулся и пустился по лестнице вниз, в метро. Тсукишима проводил его красный ураганный вихрь взглядом, пока он не исчез под землёй, а затем достал из кармана наушники и медленно двинулся дальше. Кажется, было не так уж и поздно, но зимой темнело рано, а улицы уже опустели; Тсукишиму это не волновало. Брести по тротуару в полном одиночестве и с музыкой в наушниках было комфортнее, чем постоянно натыкаться взглядом на кого-то ещё и спешно переключать своё внимание на соседнее здание. В окнах первых этажей горел свет, когда Тсукишима проходил мимо, иногда ему встречались одинокие прохожие, иногда мимо проносились машины — город уже спал, а Тсукишиме, как ни странно, спать хотелось в последнюю очередь. Он миновал одинокую фигуру под фонарём, и та, отделившись от столба, побрела за ним. Тсукишима вынул один наушник, боковым зрением заметив, что к нему приближаются: он ничуть не сомневался, что сейчас у него попросят сигарету. Однако человек только следовал за ним — молча. Тсукишима сглотнул и прибавил шаг; он знал, что оторвётся за счёт своего роста и длинных ног, но незнакомец не отставал, сохраняя его темп, и Тсукишима, прекрасно сознающий, что был не в той комплекции и не в тех способностях, чтобы драться, ощутил, как к горлу подступает лёгкий страх. А затем он сорвался на бег. Незнакомец за его спиной, кажется, выругался — и бросился за ним. Тсукишима пронёсся по улице, свернул у разбитого фонаря в переулок, не сомневаясь, что здесь, в петляющих дворах, его будет легко потерять из виду, но парень не отставал, а Тсукишима всего через пару минут начал задыхаться. Он проклинал свою отвратительную физическую подготовку, проклинал страх, неосторожность, безоружность — он же почти полицейский, почему у него в нужный момент под рукой нет пистолета или хотя бы ножа?! Тсукишима проскочил мимо каких-то мусорных баков и неудачно запнулся о стоящую рядом коробку; на выравнивание равновесия ушли драгоценные секунды, и когда Тсукишима выпрямился — силуэт его преследователя вырос буквально из ниоткуда. Тсукишиму схватили за запястье, дёрнули к холодной кирпичной стене; он хотел было закричать, но почувствовал, как к горлу приставили дуло пистолета. Сердце бешено колотилось. Незнакомец молча смотрел на него из-под своего капюшона; он был почти одного роста с Тсукишимой, но всё же немного ниже. Эта мысль потешила бы его самолюбие в любой другой момент, но только не в этот — не сейчас, когда он был в шаге от смерти. — Кошелёк в кармане, — прошептал он, — забирайте и уходите, пожалуйста. Парень вдруг рассмеялся. У него был знакомый смех — до мурашек по спине знакомый. — Какая честь, — низко протянул он. — До чего я докатился… Граблю беззащитных парней в переулках. Нет, Тсукки, оставь свой кошелёк при себе. У Тсукишимы пересохло в горле. — Нет, — выдохнул он, — не может быть. Парень поднял руку к капюшону, стягивая его вниз, и тряхнул головой. В далёком свете фонаря Тсукишима увидел сначала лохматые чёрные волосы, находящиеся в форменном беспорядке, а затем — лицо. Лицо Куроо Тетсуро. — Не думал, что наши отношения выйдут на такой уровень, — улыбнулся Куроо, вжимая Тсукишиму в стену ещё сильнее. — Поболтаем? Тсукишима смотрел на него, даже не пытаясь скрыть страх в собственных глазах: маньяк, которого искал весь город, стоял в переулке в паре сантиметров от него и держал у его горла пистолет. Куроо улыбался едко, без особой радости, будто Тсукишима был неожиданно свалившимся на него старым другом, приехавшим в гости без спроса; его глаза лихорадочно сверкали из-под чёлки, под ними залегли глубокие тени, неряшливая щетина делала его на несколько лет старше, но в остальном он был абсолютно таким же, каким Тсукишима его помнил. А он помнил Куроо полицейским — не убийцей. Видеть эту грань было страшно. — Собрался убить меня? — просипел Тсукишима. — А где тогда розы? — Убью, только если попытаешься сбежать, — предупредил Куроо, перемещая пистолет с горла куда-то под сердце. Легче не стало — ни капли. — Есть разговор, Тсукки. Деловое предложение. — У тебя? Ко мне? — Тсукишима рвано рассмеялся. Он был абсолютно уверен, что Куроо чувствует его бешеное сердцебиение, видит его страх, и в этот момент ему было как-то до странного плевать. — Что может убийца предложить мне? — Сделку, — ухмыльнулся Куроо. — Максимально честную сделку. Информация в обмен на информацию. Тсукишима смотрел в его холодные, колючие глаза несколько долгих секунд — а затем понял. — Мы раскрыли Коноху, — медленно произнёс он, — и ты хочешь заменить его мной? Куроо вежливо улыбнулся: — Всегда любил твою догадливость, Тсукки. — Что мне помешает завтра же с утра пойти и сдать тебя? — О, я бы посмотрел… — задумчиво протянул Куроо. — Если ты сделаешь именно так — я убью тебя. Тсукишима сглотнул, как никогда явственно ощущая дуло пистолета под своим сердцем. В буквальном смысле. — Плевать, — отрезал он, — помогать я не стану. — Уверен? — вкрадчиво шепнул Куроо, вдавив дуло сильнее. Рёбра отдались резкой болью, Тсукишима прижался к стене, стиснув зубы. — Все боятся смерти, Тсукки. А я убивал людей. Это просто — проще, чем кажется. И я убью тебя, если ты откажешься, убью, если скажешь кому-то, убью, если узнаю, что ты лжёшь мне. Боюсь, ни у меня, ни у тебя нет выбора. А самое главное — ты потеряешь то, что я могу тебе предложить. Тсукишиме было плевать, что там Куроо может ему предложить, помимо сохранения его жизни, а Куроо не стал дожидаться, пока его проберёт созревшее любопытство. Он взглянул Тсукишиме в глаза и спокойно, напрямик сказал: — У меня есть сведения, которые могут быть тебе интересны. По Ямагучи. Тсукишима задохнулся под этим взглядом. Задохнулся его именем. Задохнулся тем, что его произнёс Куроо. — Не смей, — прошипел он, — не смей, чёрт возьми, своим вшивым языком называть его… — А то что? — прохладно усмехнулся Куроо. — Убьёшь меня? Пушка здесь у меня, Тсукки, так что слушай сюда. Ты будешь доносить мне обо всём. О том, что делает убойный, какие зацепки они нашли, чем занимаются — всё. В особенности, — его лицо исказилось оттенком мимолётной боли, — я хочу знать про Кенму. Взамен ты получишь информацию о Ямагучи. Это честная сделка. Тсукишима заставил себя вернуться на землю и забыть о слепой ярости, от которой хотелось врезать Куроо так сильно, чтобы он перестал дышать; он стиснул зубы, собрал остатки воли в кулак и процедил, толкая слова из самой глотки: — Ямагучи погиб в автокатастрофе. Не знаю, что нового ты можешь мне сообщить, но… — О, это была не совсем автокатастрофа, — промурлыкал Куроо. — Ямагучи полез расследовать то, во что не стоило соваться слишком глубоко, и не смог вовремя выбраться. Он расплатился за своё любопытство, и у меня вопрос, Тсукки, — он переместил дуло пистолета выше, на самое сердце, — хочешь ли ты платить за своё? Тсукишима затаил дыхание. — Ты заслуживаешь знать правду, — вкрадчиво продолжал Куроо, — ты должен её знать. Ты должен добиться для Ямагучи справедливости — для тех, кто убил его, для себя, чтобы спокойно спать по ночам. Цена за это… — Предательство. Вот чего ты хочешь. — Подумай, Тсукки, — милостиво предложил Куроо. — Ты можешь умереть здесь и сейчас, а можешь узнать то, что от тебя прятали больше пяти лет. Ямагучи хотел бы этого. У Тсукишимы в глазах от гнева помутилось. Куроо не имел никакого права. Куроо не должен был. Куроо, чёрт возьми, не должен был!.. — Откуда мне знать, — прошептал Тсукишима, — что ты не лжёшь мне, чтобы получить своё? Куроо усмехнулся. Сделал скользящий шаг назад, не спуская его с прицела, сунул руку под своё пальто — Тсукишима на мгновение задержал на нём взгляд и различил латаную дыру на плече — и медленно достал оттуда смятые листы бумаги. — Ты предусмотрительный, Тсукки, — только и сказал он. — Это всегда мне в тебе нравилось. Вот здесь, — он поднял бумаги так, чтобы Тсукишима мог их видеть, — кое-что, что тебе может быть интересно. Самая малость из того, что я могу тебе показать и рассказать. Если ты решишь, что Ямагучи не заслуживает этого, только скажи — и я выстрелю. Тсукишима молчал. По внутренностям скребло, как ножом по стеклу. Хотел ли он знать? Конечно, чёрт возьми. Но готов ли он ради этой информации стать пособником Куроо? — Молчание — знак согласия, — протянул Куроо, и в этот момент Тсукишима послал всю свою жизнь к чертям. — Я хочу знать. Куроо молча смотрел на него, исказив губы в усмешке, и Тсукишима, буквально чувствуя, как ломаются и трещат его рёбра, шепнул: — Я буду помогать тебе. Но ты отдашь мне… всё, что у тебя есть. — Другого ответа я и не ждал, — мурлыкнул Куроо. Он стремительно сократил оставшееся между ними расстояние, вручил Тсукишиме бумаги и хлопнул по его руке. — Там телефонный номер. Не пытайся отследить или записать разговор, канал стараниями Конохи зашифрован. Первый звонок завтра в обед — иначе, Тсукки, — он насмешливо хмыкнул, — я знаю, где ты живёшь. До скорого. Куроо сделал пару шагов назад, не сводя с окаменевшего Тсукишимы дуло пистолета, а затем развернулся, одним движением натянул капюшон и бросился из подворотни прочь. Тсукишима смотрел ему вслед в полуобморочном состоянии; аккуратно разгладив бумаги, он сунул их во внутренний карман своей куртки, отлип от стены и нетвёрдым шагом направился следом. Когда он вынырнул под свет фонаря, улица была пуста; о Куроо напоминали только обрывающиеся на снеге следы, пачка бумаг, которая словно обжигалась сквозь слой одежды, и наращивающее в груди темп сердце Тсукишимы. Боюсь, ни у меня, ни у тебя нет выбора.