Ломаная

Февраль для Кенмы пролетел слишком незаметно и слишком быстро; морозы и снега уступали место первым потеплениям, деревья сбрасывали снежные шапки, лёд превращался в воду и тёк по улицам, мешаясь с грязью. Начиналась весна — неопрятная, бледная, отвратительная весна. Кенма не получал из участка абсолютно никаких новостей, и постепенно паранойя, вызванная Конохой, сошла на нет. Засыпать по ночам стало проще, особенно учитывая, что Кенма беспрестанно выматывался на физических тренировках; он практически не думал о Куроо, вернее, пытался. Куроо всё время был там, на периферии его мозга, тихий голос в его голове и навязчивый маячок — как единственный фонарь, зажжённый на тёмной улице, как напоминание о том, зачем Кенма всё это делает. Он и не забывал, не думал забывать. Ни когда поднимался по будильнику в пять утра и нарезал круги вокруг дома, выдыхаясь с каждым днём на пару шагов позже, ни когда отжимался до такого состояния, что руки немеют и ощущаются как безвольные куски мяса, ни когда смотрел в потолок, абсолютно вымотанный, и выжимал из себя злые слёзы отвращения и ненависти к самому себе. «Кенма, пожалуйста, дважды подумай, — говорил ему Акааши каждый раз, когда они пересекались или когда Акааши сам звонил ему после работы, лишь бы убедиться, что с Кенмой всё в порядке. — А лучше трижды. Ты не знаешь, на что идёшь». «Знаю», — только и отвечал Кенма. Он не понимал, какими словами лучше объяснить Акааши то, что чувствовал при мысли о том, что делает, и сколько бы он ни заверял себя, что дело было не в Куроо, — оно было в Куроо. Всегда, всё время в Куроо. Акааши наконец сдался и перестал беспрестанно отговаривать Кенму от того, о чём он, по его мнению, всё равно рано или поздно пожалеет. Февраль сменился мартом, зима — весной, и это была первая в жизни Кенмы весна, к которой он чувствовал, что абсолютно не был готов. Накануне первого дня, когда были объявлены даты вступительных экзаменов в полицейскую академию, Кенму оторвал от скудного ужина звонок в дверь. Он поневоле вздрогнул, хотя знал, что наблюдающие за домом патрули (которых отказался отозвать даже Кита) не впустили бы к нему кого-то хотя бы мало-мальски подозрительного, а маньяки и убийцы не имеют привычки сначала звонить в дверь. Кенма выглянул на коридор: там, явно донельзя смущённые, топтались Бокуто с Акааши и Даичи с Сугой. Кенма смотрел на них несколько долгих секунд, но затем вздохнул и открыл. — У нас есть торт! — с порога оповестил его Бокуто, вваливаясь внутрь впереди всех. — Сегодня не праздник, — пробормотал Кенма вместо ответного приветствия. — Мне не нужен повод для торта. Надеюсь, ты не против? — Бокуто вручил Кенме увесистую сумку с продуктами, которая мгновенно потянула его к полу, и, протопав мимо, в грязных от слякоти ботинках сунулся прямо на кухню. И там, судя по сдавленному возгласу, пришёл в ужас: — Акааши, он ест на ужин салат! Ни один нормальный человек не ест на ужин салат! — Прости его, — покачал головой Акааши, не удосужившись ответить Бокуто. — Это всё затея Суги-сана. Он собирался навестить тебя, чтобы проинструктировать, Даичи-сан увязался за ним, их разговор услышал Бокуто-сан, а я… ну, я всё равно хотел тебя видеть. Просто знаешь. Убедиться, что ты в порядке. Он как-то печально вздохнул и прошёл мимо ошарашенного Кенмы в его единственную комнату. Даичи закрыл за собой входную дверь, красный до кончиков ушей, а Суга молча отобрал у Кенмы сумку Бокуто и весело ему улыбнулся: — Прости за неожиданный визит, это обросло последствиями, о которых я не подумал, — и на пару с Даичи протащил сумку на кухню. Кенма остался в коридоре в одиночестве — хлопать глазами и растерянно слушать копошения на кухне. Он давно привык, что границы его личного пространства рушились одним только лёгким движением руки, и обычно это была рука Куроо, а не четыре других, да ещё и одновременно, так что теперь он не знал, что должен делать. — О чём Сугавара собрался меня инструктировать? — спросил он у Акааши, который стоял посреди его комнаты и задумчиво разглядывал чёрный экран телевизора. Он пожал плечами: — Об академии, очевидно. Не знаю. Спроси у него. Я здесь, потому что… я верю, что тебе не нужна ничья помощь, просто… — Я понял, — кивнул Кенма, — спасибо. Но вы могли хотя бы предупредить меня о том, что заявитесь. Акааши снова пожал плечами, будто говоря, что не могли, и Кенма вздохнул. На кухне слышалось звяканье посуды и чёткий, уверенный голос Суги, выводящий команды; Кенма мысленно взмолился, чтобы среди их покупок не оказалось алкоголя, и торопливо спросил у Акааши: — Слышно что-нибудь новое? — М? Вроде нет. Бокуто-сан говорил, что скоро не выдержит и поколотит Ойкаву… — Акааши усмехнулся. — В отдел перешёл Кагеяма. Одно хорошо: Иваизуми возвращается на работу на следующей неделе, потому что, судя по всему, убойный отдел теперь превратился в зону боевых действий. — И насколько всё серьёзно? — В адрес Киты-сана идёт постоянный поток жалоб на чрезвычайно высокий уровень шума на его этаже. Кита-сан и сам жалуется — видимо, себе же. Но с Ойкавой даже ему не совладать. Акааши подавил скромную улыбку, и Кенма пространно хмыкнул в ответ. За это, наверное, он и любил убойный. За это его любил Куроо. Абсолютно не поддающиеся контролю детективы, сами себе начальство, слаженная команда, которая привыкла работать с делами любой степени сложности, и даже теперь, когда всё это трещало по швам, они умудрялись держаться. Кенма отчаянно завидовал. Прошло всего около четверти часа, а на кухонном столе стоял состряпанный усилиями Суги («И мы помогали», — бурчал в сторону Бокуто) вполне приличный ужин. Недоеденный салат Кенмы смотрелся среди разогретых полуфабрикатов, лапши и острой курицы как-то неправильно, а конкуренцию с роскошным кремовым тортом Бокуто он и вовсе не выдерживал. Кенма сдался под строгим взглядом Даичи и молча сел за стол. «А мне бы сначала как следует высказал, что ты по поводу такой заботы думаешь», — посмеялся Куроо в его голове, и Кенма лишь упрямо стиснул зубы, глотая лапшу. — Ещё раз извини, что мы вломились так без приглашения, — виновато протянул Суга, который выглядел больше довольным, чем и правда виноватым. — Просто я хотел поговорить с тобой по поводу завтрашнего, а они… увязались за мной… ума не приложу, как так вышло. — Меня ты пригласил сам, — скромно указал Даичи. Кенма украдкой поглядывал на него: всего пару месяцев назад Даичи казался ему человеком, с которым им никогда не найти общий язык, слишком он был строгим и неприступным; и уж чего Кенма не ожидал, так это того, что он будет стоять на его кухне с цветной миской лапши в руках. Разумеется, было Рождество… которое в памяти Кенмы, кроме одного-единственного момента, отпечаталось плохо. И этот самый момент он тоже предпочитал засунуть в самые дальние уголки своей головы. — В общем, — Суга тряхнул головой, — мы только хотели узнать, как ты. — Ради этого можно было и не готовить мне ужин, — тихо хмыкнул Кенма, — необязательно было даже приходить. Достаточно позвонить. Суга загадочно улыбнулся, будто знал что-то, чего Кенма в упор не замечал. — Не люблю телефоны, — легко признался он, — они ненадёжные. К тому же мы давно не видели тебя в участке. — Я… был занят. — Конечно, — серьёзно кивнул Суга, — мы всё понимаем. Ты ведь уже знаешь, что тебя ждёт? Кенма пожал плечами. Расписание экзаменов он уже успел выучить наизусть и, если честно, сомневался, что наберёт нужные баллы хотя бы на одном из них, но Суге об этом знать было необязательно. — Физические тесты чередуются с психологическими, — наконец сказал он. — Полоса препятствий — детектор лжи — нормативы — тесты на интеллект — проверка силы, быстроты и выносливости — собеседование. Я готов. Суга вглядывался в его лицо так пристально, будто сам собирался прямо сейчас устроить тест на детекторе лжи: было очевидно, что Кенме он не верил. От более детального выяснения обстоятельств Кенму спас Бокуто. — Как человек, который проходил всё это одним из последних, — сказал он, — я готов поведать тебе обо всём. Не о чем переживать, все те физические параметры, которые они проверяют у курсантов, — фигня полная. — Для человека с вашими данными, Бокуто-сан, — флегматично поправил Акааши, — так оно и есть, разумеется, но для Кенмы… — Самое сложное — вопросы на интеллект, — отмахнулся Бокуто, — и собеседование. Никто не будет тебя валить, но тебе будут задавать такие вопросы, которые специально придумали для того, чтобы поставить тебя в тупик. Тебя спросят о том, зачем ты идёшь в полицию, чего хочешь добиться, на что рассчитываешь. А через секунду — о том, какая твоя любимая пицца. Кенма сморгнул — тон Бокуто явно предполагал ответ. — Пепперони? — неуверенно отозвался он. — Нет! Правильный ответ — пицца калорийна и вредна для здоровья, поэтому твоя любимая — это овощи, — Бокуто рассмеялся, и Кенма так и не понял, пошутил он или нет. Впрочем, на его лице вдруг что-то щёлкнуло, улыбка выключилась, будто он вспомнил что-то неприятное, и Бокуто заговорил серьёзнее: — Будь готов к тому, что тебя спросят о… Куроо. Будь готов к тому, что они будут знать, кто ты такой, что тебя с ним связывает и так далее. — Мы не знаем, поможет это тебе или нет, — вступил Даичи, — это выяснится только на месте. Поэтому… они наверняка захотят знать о том, что тебя не сломало всё это. Ни в коем случае не давай себя на этом поймать. Кенма нервно кивнул, уже чувствуя, как в горло не лезет еда; заметивший это Акааши слегка ему улыбнулся. — Всё будет хорошо, — заверил он, — тебе нечего бояться. Просто говори правду. Советы на этом за весь прошедший вечер не закончились, но они во многом повторяли предыдущие. Под конец их стало так много, что Кенма просто машинально кивал, хмыкал и больше думал не о том, что ему надо и не надо делать, а о том, правда ли весь городской контингент полиции в курсе о том, кто он такой. Кенма не замечал на себе чужих взглядов и уж точно не хотел становиться местной знаменитостью, но его волновало, что о нём думают другие люди. И в частности — что о нём подумают те, с кем ему придётся учиться следующие полгода. Если придётся. Кенма всерьёз опасался, что его визитёры переместятся из кухни в неубранную спальню, но надолго они не задержались. Когда до последнего поезда оставалось всего полчаса, Суга спохватился и увёл Даичи в коридор; Бокуто бурчал что-то о том, что он на машине и может всех подбросить, но ненавязчивая рука Акааши потянула его следом. Напоследок вся четвёрка помахала Кенме, сердечно пожелала удачи, и он, отделавшись благодарностями, снова остался один. «Они тебя любят». «Знаю. Заткнись». Кенма тяжело вздохнул и, опёршись на дверь, сполз по ней на пол. Отсюда виднелись завалы из посуды и недоеденных остатков ужина, которые Кенме было попросту лень убирать. Куро, дремавший в одеяльном гнезде на кровати, лениво поглядывал на Кенму одним глазом и иногда медленно моргал. Кенма искренне хотел бы себе его проблемы — спать, есть, заботиться о личной гигиене и устраивать ночные пробежки. Ничего ответственного, не нужно думать о завтрашнем дне, не нужно разбивать себе сердце, занимаясь тем, чем никогда не хотел заниматься, а когда захотел — всё потерял. — Давай-ка спать, — пробормотал Кенма наконец в адрес Куро. Он кое-как собрал себя по частям, дополз до кровати и, рухнув на неё не раздеваясь, упал лицом в подушку. Иногда ему даже казалось, что она хранила запах ужасного одеколона, которым пользовался Куроо. Не успел Кенма об этом подумать, как усталость и нежелание думать вообще накрыли его с головой — и он, вяло зевнув, провалился в сон.

***

Следующие несколько дней слились в сплошную нечёткую полосу с размытыми границами дня и ночи. Как и предсказывал Даичи, было трудно. Не труднее, чем Кенма себе предполагал, но труднее, чем он мог и хотел из себя выжать. Каждый из экзаменов начинался ровно в шесть утра — время, в которое Кенма обычно ложился спать, а если и поднимался, то только из мёртвых. Первым этапом стала полоса препятствий на время — прыжки, подтягивания на руках, карабканья по склонам, ползки на короткие дистанции под проволокой. Кенма не старался выжать из себя максимум и не стремился опуститься до минимума; он делал то, что тренировался делать, и в результате получил крайне умеренные баллы — наравне с остальной массой. Дальше — детектор лжи. Сильнее его Кенма боялся только собеседования тет-а-тет, но из самых опасных и каверзных вопросов здесь было разве что «Переходили ли вы когда-нибудь улицу в неположенном месте». Психолог, следившая за мониторингом его показателей, отметила только учащённое сердцебиение на пункте с «Имели или имеете ли вы знакомство с лицами, одно- или многократно нарушавшими закон». — Да, — только и ответил Кенма. — Сообщали ли вы о подобных нарушениях? — спросили у него из-за детектора, и на второе «да» девушка удовлетворённо кивнула. А Кенма в тот момент понял, что о нём здесь действительно ничего не знают. И, кажется, ему стало намного легче. Сдача обязательных физических нормативов показалась самой лёгкой частью — просто потому что к этому Кенма был готов. Он потратил последний месяц на то, чтобы вычислить свой идеальный режим работы, при котором лучший результат добивался с меньшей тратой усилий, он знал, что должен делать, и ощутил разве что облегчение от возможности переодеться в чистую одежду, когда ему сообщили, что он может идти. К интеллектуальным тестам Кенма откровенно не готовился, потому что, судя по рассказам Бокуто, Даичи и Суги, вопросы там были абсолютно разные. Однако по итогу на розданных бланках оказалась проверка довольно поверхностного знания основных законов и фундаментальных основ, несколько занятий на память и логику и одно — на способность за пару секунд оценить обстановку. Кажется, здесь у Кенмы был максимальный балл. «Я знал, что с таким тебе справиться плёвое дело», — мысленно улыбался ему Куроо на выходе из аудитории. Последние тесты на силу, скорость и выносливость определили физические показатели Кенмы как «средние», и его это целиком и полностью устраивало. До собеседования оставался день, он был вымотан донельзя, держался на энергетиках, кофеине и чужом голосе в своей голове, который говорил что «это плохо, Кенма, ты доведёшь себя до нервного срыва, ты и так худой, а похудеешь ещё больше, поешь уже чего-нибудь нормального, прошу». Кенма не знал, за что вселенная послала ему целый полицейский участок, полный гиперзаботливых родителей, но ему хватало всего одного — в собственной голове. Кто бы ещё спросил его мнение. На последний этап — собеседование — Кенма шёл абсолютно прибитым и вымотанным — как физически, так и умственно. В коридоре главного городского полицейского департамента, где проходили все тесты, уже собралось несколько десятков человек из тех, кого в порядке алфавитной очереди вызывали наверх, в кабинет. В зале стоял гул и перешёптывания, то нарастающие, то стихающие; Кенма кое-как протиснулся к доске с вывешенными фамилиями, отыскал в списках свою, и… — Кенма! Кенма обернулся, выискивая глазами того, кто в этой толпе мог его знать, и наткнулся взглядом сначала на рыжую макушку, а потом на самого Хинату Шоё. Тот нёсся к Кенме так, будто летел на невидимых крыльях, сиял довольной солнечной улыбкой и бешено махал ему через весь запруженный будущими курсантами холл. Когда тот подошёл ближе, Кенма усмехнулся: — Шоё. Что ты здесь делаешь? Тебя допустили? — Мне сказали, что я могу идти, если на момент окончания мне исполнится двадцать один, а мой день рождения летом, так что я подал все документы! Пусть Кагеяма побережётся, я ещё покажу ему, кто из нас настоящий полицейский! А ты… я вообще не ожидал тебя здесь увидеть! Выходит, ты будешь копом? Настоящим? Со значком и пушкой? — Выходит, что так. Кенма снова улыбнулся. С Хинатой нельзя было по-другому: одним своим появлением он вызывал у людей аномальное желание улыбаться. Он удивительно располагал к себе, с ним можно было чувствовать себя комфортно, его неуёмная энергия распространялась на каждого и невольно заражала абсолютно всех вокруг, и от этого было некуда деться. Кенма познакомился с ним и испытал всё это на себе по чистой случайности: с полгода назад, когда они с Куроо вечером возвращались с очередного места убийства в участок и зашли в кофейню, а Хината с Кагеямой, как раз оттуда выходившие и переругивавшиеся, врезались прямо в них. Хината тогда пролил на Кенму свой кофе, Куроо отдал ему огромный китель, в котором могло бы уместиться два Кенмы, а Хината извинялся так настойчиво и долго, что Кенма сам не заметил, как впустил его в свою жизнь немного дальше. И это было одно из тех знакомств, которые не приносили очевидной, на первый взгляд, выгоды или пользы, но о которых Кенма определённо не мог пожалеть. — Не думал тебя встретить — ну, здесь, — разлохматил своё рыжее безобразие Хината. — Ты же был в участке консультантом, да? Давно тебя не видел. — Я ушёл, — миролюбиво объяснил Кенма. — Вот как? А поче… Нет, я понял, не говори, — Хината прикусил кончик языка и сконфуженно замолчал. А затем в явной растерянности, лишь бы продолжить разговор, протянул: — Значит… академия? — Ага. — И как успехи? — Сносно, — улыбнулся Кенма. — Я ожидал именно того, что получил. А твои? — Я… знаешь, тут так классно! Я неплохо вышел после полосы препятствий, правда, навернулся пару раз, когда надо было прыгать по шинам, а вот на детекторе лжи, когда у меня спросили, переходил ли я дорогу на красный свет, я соврал и сказал, что нет, а эта штука сразу запищала, как сирена! Я испугался, что меня сейчас развернут и отправят домой, а они только посмеялись, представляешь? Дальше вроде было лучше, но вот тесты на запоминание я, наверное, завалил, там столько мелочей, и спросить могут про абсолютно любую — взять хотя бы ту фотографию с магазинными вывесками, я пялился на неё, пока не перестал различать буквы, а спросили про девушку, которая стояла рядом… Хината оттянул Кенму в дальний угол, к лестнице, чтобы они могли слышать фамилии, и продолжил болтать. Кенме необязательно было втягиваться в разговор, но он слушал Хинату, просто потому что не хотел и не мог думать о том, что ждёт наверху. Именно от Хинаты через пару минут торопливой болтовни обо всём подряд он узнал, что на собеседовании присутствуют психолог из академии, старший сержант, ведущий подготовку с курсантами, и его помощник. Вся беседа записывается и длится не дольше пяти-семи минут, вопросы задаются самые разные, вплоть до абсурдных, и никто не знает, каким образом выносится окончательное решение. Хината беззаботно трещал что-то о том, что он совершенно не волнуется, но, когда очередь сокращалась ещё на одного человека, то и дело сбегал в туалет за водой. Он шёл раньше Кенмы, и потому, когда назвали Хайбу Льва и по лестнице поднялся двухметровый парень со светлой шапкой волос, Хината согнулся пополам. — Меня сейчас стошнит, — доложил он своим ботинкам. — Я познакомился с этим Хайбой в туалете… Он гигантский. Чуть не врезался лбом в дверной косяк. Боже, почему он такой большой, ясное дело, что между ним и мной выберут его!.. Кенма только покачал головой. — Сомневаюсь, что в полиции определяющим фактором является рост, — попытался было объяснить он, но Хината его уже не слушал. Кенма сердечно пожелал ему удачи, когда Хайба спустился и исчез в толпе, возвышаясь над каждым в ней, по меньшей мере, на полголовы. Хината напоследок показал два больших пальца и помчался наверх. Ждать его пришлось недолго: меньше, чем через пять минут, он пулей вынесся обратно. — Всё хорошо! — оповестил он Кенму с бешеной улыбкой на пол-лица. — Они почти не стали у меня ничего спрашивать, когда я сказал, что больше года проработал у них на милитаристской основе, спросили только, кто был моим напарником, держал ли я когда-нибудь пистолет, есть ли иные заслуги… Конечно, я рассказал им про Кагеяму, — Хината надулся от гордости. — Сержант — такой старый, вечно улыбающийся дядька в форме — даже вспомнил его. Потом сказал, что от меня ожидает таких же результатов, и всё! Меня отпустили! — Видишь, — усмехнулся Кенма, — говорил же, что тебе не о чем волноваться. — Думаешь, я прошёл? — Не думаю, а знаю. Хината заявил, что будет ждать Кенму, поэтому они остались в холле. Он сказал, что, кроме сержанта, пару вопросов задала психолог — улыбчивая девушка с короткой тёмной стрижкой, «чем-то похожая на нашего Яку-сана, не знаю, чем, она просто была добрая», на что Кенма только покачал головой. Список добрался до буквы К, но он, как ни странно, до сих пор не чувствовал особого волнения — и только когда назвали его имя и он шагнул на лестницу, то почувствовал, что ноги дрожат. — Удачи! — выкрикнул Хината. Кенма шёл и чувствовал прямые взгляды, направленные прямо ему в спину. Его имя было на слуху у доброй части полицейских города, надо думать, и у курсантов академии тоже; совсем недавно сам Хината сказал ему: «Они все считают, что ты пройдёшь. Ты так долго работал на убойный, что просто обязан!» И плевать, что Кенма на протяжении всех тестов показывал откровенно средние результаты, плевать, что он за всё время кроме Хинаты не встретил ни одного хорошо знакомого лица. Поднимаясь в кабинет, он почему-то впервые с такой чёткостью подумал, что ему в полиции не место. Хината оказался прав: внутри по другую сторону стола сидели девушка-психолог и пожилой старший сержант — Хината говорил, что его зовут Некомата. Кенма осторожно присел на краешек кресла напротив, прямо под длинный микрофон, и сглотнул. «Придётся убедить самого себя, что любое твоё слово — правда». «Но ты же не умеешь врать людям, так?» — с обманчивым спокойствием осведомился Куроо в его голове. Кенма расправил плечи. Он и не умел. Он должен был сам верить в то, что говорил. — Козуме Кенма, — в задумчивости пробормотал Некомата, изучая стопку бумаг на своей половине стола. — Да, сэр. — Здесь сказано, что у вас уже имеется опыт работы в полиции, — Некомата поднял голову. У него были добрые морщинки возле глаз и странно с ними сочетающийся взгляд хищной кошки. — Два с половиной года, гражданский консультант убойного отдела двадцать первого участка. — Да, сэр, — повторил Кенма. — Мы наслышаны о вашей репутации, верно? — обернулся Некомата к девушке, и та живо кивнула. — Такая громкая история… Сердце Кенмы упало. Конечно, глупо было надеяться, что они не слышали, даже наоборот — стоило удивляться, если бы это было не так. Кенма был внутренне к этому готов, он говорил себе именно так, но, кажется, беспардонно врал. Потому что не был. К счастью, они не стали спрашивать у него о Куроо. Вместо этого девушка поинтересовалась: — Почему вы решили из гражданского консультанта стать полноценным полицейским? Она улыбалась, и по интонации и взгляду Кенма понял, что этот вопрос был из ряда стандартных, которые задавали всем. Тем не менее ответа на него он не знал. Он взглянул на Некомату, на бумаги. Как много там про него написано? Результаты прошлых тестов? Сводка из личного дела? Вся его биография? Кенма медленно облизал пересохшие губы. Правду, значит. — Я… — начал он, — я никогда не хотел быть полицейским по-настоящему. Мне и консультантом быть не нравилось, если честно. — Вас не привлекала полиция? — подняла бровь девушка. Кенма помотал головой: — Не совсем так. Скорее меня не привлекало ничего. Моя старая работа тоже мне не нравилась, консультировать убойный мне не нравилось, ничего не делать — не нравилось. Я не знал, чего хотел от жизни. Один человек… он указал мне на это. Очень доступно и предельно ясно. Девушка переглянулась с Некоматой, и тот задумчиво кивнул, будто прекрасно понимал, о ком идёт речь. Спрашивать они ничего не стали, просто молча слушали дальше, и Кенма за это был им благодарен. — После того как случилось… то, что случилось… я понял, что больше так продолжаться не может. По моей вине страдали люди, по моей вине погибли трое, и я не хочу допустить других чужих смертей. Полицейская академия нужна мне, чтобы поймать того убийцу, которого я упустил два месяца назад, вот и всё. Некомата кивнул, видимо, удовлетворившись таким ответом, а вот девушка мягко спросила: — А вы думали о том, что будет дальше? — Нет, — честно ответил Кенма. — Я консультировал убойный и думаю, что смогу заниматься этим и дальше, с несколько расширенными полномочиями. Мне говорили, что у меня есть способности… есть возможность, талант, и я просто хочу, чтобы он не пропадал зря. Хочу делать хоть что-то полезное. — Это правильная мотивация, — улыбнулся Некомата, но смотрел он при этом на девушку, а не на Кенму. — Честно говоря, я устал слушать, что ребята хотят служить обществу, делать жизнь в городе лучше, безопаснее… Это прекрасно, конечно, но в таких словах нет ничего личного. Мне кажется, у нас здесь прекрасный кандидат. Психолог замялась. Кенма в её глазах, кажется, выглядел слегка психически нестабильным — косилась она на него с подозрением. Некомата разве что мечтательно улыбался и, как и Суга, был похож на человека, забредшего в полицию по ошибке, — и, как и Суга, выглядел обманчиво спокойно, пряча в кобуре заряженный пистолет. — Какие отношения у вас были с Куроо Тетсуро? — вдруг прямо спросила девушка, и вот здесь Кенма почувствовал, что задыхается. «Правду? — задумчиво позвал Куроо в его голове. — Ты скажешь им, что был влюблён два с половиной года?» Врать Кенма не хотел. А сказать как есть не мог — физически. — Здесь сказано, что вы работали вместе два с половиной года, — психолог подвинула ему бумаги, но Кенма не испытывал особого желания их читать. — Во многих делах из профайла Куроо Тетсуро так или иначе фигурирует ваше имя, и я, наверное, не ошибусь, если скажу, что вы здорово повлияли на его процент раскрываемости? Какие у вас были отношения? Кенма сцепил пальцы под столом в замок. Больно. — Помимо рабочих, — наконец сказал он, — практически никаких. Мы были друзьями. Вот и всё. Психолог долго и пристально смотрела ему в глаза, но затем кивнула — всё ещё с лёгким оттенком сомнения на лице. Кенма начинал подозревать, что его пригласили сюда не затем, чтобы определить, подходит он для работы в полиции или нет, а затем, чтобы разузнать побольше о живой легенде последних двух месяцев. — Ещё пара вопросов, — вырвал его из размышлений Некомата, — не настолько… личных. Позволите? Кенма машинально кивнул, даже не став задумываться о том, есть ли у него право выбора. — Они по большей части стандартные, так что не переживайте, — улыбнулся Некомата. Учитывая, что прошлый «стандартный» вопрос слёту поставил Кенму в тупик, ему стоило насторожиться. — Итак… Вы когда-нибудь пользовались огнестрельным или холодным оружием? Определённо стоило. — Дважды. Я держал в руках пистолет всего дважды. — Стреляли? — Один раз, — Кенма облизал губы. — Не попал. Некомата задумчиво хмыкнул и почесал подбородок. — Судя по тестам и их результатам, физическая сила — не самая ваша сильная сторона? — вежливо осведомился он. — Нет, сэр. То есть да. Так и есть. — Тогда какие свои черты вы считаете наиболее сильными? Кенма прикусил внутреннюю сторону щеки. У него не было сильных сторон. Он был средним абсолютно во всём, начиная с физических показателей и заканчивая какими-то интеллектуальными соревнованиями. Куроо называл его гением — а Кенма смотрел на себя в зеркало и не мог понять, за что. — Я… неплохо лажу с техникой. Программист по образованию, — наконец сказал Кенма, а затем осёкся. Это было не то. Абсолютно не то, что от него хотели услышать. — Я аналитик. Вот моя сильная сторона. Я хорошо вижу и читаю людей, предугадываю их поведение, легко анализирую сведения и добытую информацию. Не люблю общение, но иногда это единственный способ узнать то, что не скажет простой взгляд. Некомата вдруг улыбнулся, будто только этого и ждал. — Вы поняли это ещё до того, как участок пригласил вас к себе в качестве консультанта, — спросила психолог, — или уже после? Кенма пожал плечами: — Наверное, это было всегда, а до этого я просто… не замечал. Убойный отдел помог мне развить это качество, но раньше оно мне было попросту не нужно. Девушка кивнула и опустила взгляд на свои пометки, в которых что-то агрессивно перечеркнула карандашом. На мгновение Кенме даже стало любопытно, что о нём думают, но Некомата отвлёк его: — Последний вопрос, пожалуй, и хватит вас мучить. Вы хотели бы после окончания академии вернуться в убойный, верно? — Да, сэр. — Почему? Кенма слегка нахмурился: — Я проработал там два с половиной года. Логично будет, если… — А, логика, — усмехнулся Некомата. — Мне нравятся логичные рассуждения. Но вы ответьте не тем, что у вас здесь, — он коснулся пальцем виска, — а вот здесь, — и ткнул себе в грудь. — От этого будет больше пользы всем нам. Кенма плюнул. К чёрту. — Я вернусь в убойный отдел, — просто сказал он, — потому что там всё напоминает мне о человеке, который всё это начал. Которому я обязан за то, что сижу здесь. Который вырастил из меня полицейского и… наверное, был бы чертовски горд видеть меня там. «И вот она, правда». Некомата снова переглянулся с психологом. Кажется, они долго пытались сказать что-то друг другу без слов; Кенма всё это время пытался утихомирить своё бешеное сердцебиение. Он готов был поклясться, что эти люди за столом слышат каждый его удар, каждый нервный вздох, срывающийся с губ, слышат даже мысли — до неприличия громкие и больше напоминающий спутанный комок рождественских лампочек. — Что ж, спасибо, — наконец улыбнулась ему девушка. — На этом… всё? — У меня вопросов нет, — вежливо повёл плечами Некомата. — Прекрасно. Козуме-сан, мы сообщим вам о ваших результатах в ближайшие дни, оставайтесь на связи, чтобы в случае чего… — Думаю, этот вопрос решён, — отмахнулся Некомата. — Я буду упорно настаивать на кандидатуре Козуме-сана — если кто и заслужил пройти обучение у нас, так это он. Кенма вздрогнул, заметив на себе его взгляд, и торопливо кивнул: — Спасибо, сэр. — Буду счастлив видеть вас в наших стенах. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Он протянул Кенме руку, и тот не без опаски пожал её; психолог вежливо кивнула, улыбнулась напоследок, и Кенма сполз со стула. Ноги снова подрагивали. — Спасибо, — повторил он, — до свидания. — Козуме-сан, — окликнул его Некомата уже у самых дверей. Кенма развернулся — и столкнулся с уже знакомым кошачьим прищуром. И вдруг его будто пробило током. Куроо — Куроо всегда смотрел точно так же. А затем Некомата усмехнулся ему: — Думаю, как руководящий сержант я имею право это сказать. Добро пожаловать в полицейскую академию.

***

Официальное письмо на его почту, отправленное лейтенантом Укаем, пришло Кенме всего через день. Кенма был не удивлён, скорее ждал этого — и только сейчас, увидев строки, начинающиеся со слов «Позвольте поздравить вас с поступлением…», мог позволить себе облегчённо выдохнуть. «Видишь, Куроо, — думал он, устало усмехаясь, — я там, где ты и хотел меня видеть». Эта мысль сохранялась у него в голове на протяжении всей следующей недели, что он провёл, почти не выходя из дома. Ему много звонили — в основном из участка, на первые звонки Кенма честно отвечал, потом перестал. Дважды заходили Бокуто и Акааши, и оба раза Бокуто бешено тряс его руку, кружил по комнате и кричал о том, что гордится им, как родным сыном. От Хинаты в тот же день, что и письмо на ящик, пришло сообщение о том, что он поступил, и Кенма был искренне за него рад — уж кто и заслужил это место, так точно не он, а Хината. На забиравший его автобус Кенма, специально скормив Бокуто информацию о ложном времени отъезда, отправился в одиночестве. С собой он взял разве что спортивную сумку, плотно набитую личными вещами, портативную приставку, при этом не лелея особой надежды, что у него будет время на игры, и несколько фотографий доски, спрятанной за шкафом. Куро на время забрал Акааши — с лёгкой улыбкой на губах и заверениями, что они с Бокуто давно хотели домашнее животное, вот только Бокуто настаивал на питоне, мастифе или, на худой конец, бойцовских рыбках. Комплекс академии находился в пригороде, далеко от промышленных и спальных районов, где жил Кенма. Издалека он походил на обычный университет: головное здание высотой в пять этажей, несколько огромных спортивных площадок, вдалеке — бетонные монолиты общежитий. Комплекс окружал высокий, под три метра, стальной забор с сигнализацией и колючей проволокой поверх. «Как в тюрьме», — мрачно подумалось Кенме, когда перед автобусом распахнулись ворота. Его и нескольких других будущих курсантов высадили у подхода к главному зданию, после чего автобус дал назад и исчез за лязгнувшими за спиной Кенмы воротами. Нить курсантов потянулась в сторону общежитий, и Кенма, всё равно не имевший понятия, куда идти, молча поплёлся за ними. — Кенма-а! — послышался знакомый голос, и тот вздрогнул от внезапного ощущения дежавю. Хината нёсся к нему на всех парах прямо по газону — всё такой же сияющий от радости, не подросший ни на миллиметр, в новенькой синей форме с нашивками курсанта на рукавах. Кенма обнял его, в душе радуясь, что здесь будет ещё хоть кто-то знакомый. — Я приберёг тебе место в комнате! — выпалил Хината. — Будем жить рядом и спать на одной кровати! Только ты снизу, верхнюю койку я уже занял. Ты же не против? Ты и так выше, нечего постоянно этим выпендриваться, к тому же ко мне, пока я с боем отвоёвывал тебе кровать, подселили Льва, а мне рядом с ним вообще страшно находиться… Ладно, идём! Кенма не успел даже опомниться: Хината отобрал у него его спортивную сумку и с пыхтением потащил по асфальтированной дорожке к общежитиям. По дороге он радостно, возбуждённо галдел, махал руками в разные стороны, как ветряная мельница, и делился впечатлениями: сам он успел прожить здесь целых полдня и за эти полдня, видимо, познакомился со всеми, начиная с учителей и заканчивая поварами. Кенма слушал его, улыбался сам себе и собственным мыслям и, вопреки пессимистичному настрою, наконец-то чувствовал себя… на месте. Он стремился попасть сюда два с половиной месяца. Куроо хотел видеть его здесь два с половиной года. Комната, куда отвёл его Хината, была совершенно небольшой: две двухъярусные кровати, неаккуратно заправленных и больше похожих на тюремные койки с металлическим каркасом и прогнувшимися матрасами; голый письменный стол у небольшого окна с настольной лампой и горшком с кактусом, который вообще непонятно как сюда попал; встроенные в стену шкафы для одежды и дверь в туалет и душевую кабинку метр на метр. Кенма тоскливо вздохнул: обыкновенное общежитие. Ничего примечательного. С другой стороны, он даже не знал, на что рассчитывать. Хината уронил его сумку у одной из кроватей, на втором ярусе которой творился полный бедлам, и заразительно улыбнулся: — Ну, вот! Добро пожаловать! Занимай нижнюю. Лев, наверное, скоро вернётся… — Ага, — кивнул Кенма, оглядывая выделенную ему кровать, — спасибо. Он заглянул под матрас, всерьёз опасаясь найти чей-нибудь труп, но там оказались только тронутые ржавчиной металлические перекладины. Кенма покачал головой, повернул голову на девяносто градусов и наткнулся на точно такие же перекладины сверху. Некоторые из них были испещрены маркерными надписями — имена, годы выпуска, даже одна нарисованная в самом углу кошачья мордочка. Кенма окаменел, когда наткнулся взглядом на подпись. Хайба Лев, который, как и предполагал Кенма, собирал лбом и локтями все дверные косяки, вернулся, когда сам Кенма обнаружил, что разобрал свою сумку, не оставив у себя об этом ни одного воспоминания, сполоснул руки и теперь в прострации смотрел на захваченную из дома кружку. Лев, кажется, что-то ему сказал, и Кенма, наверное, даже ответил, но так и не понял, что именно. Затем откуда-то в его поле зрения размытым пятном влетел Хината, и Кенма будто со стороны услышал, как спросил: — Ты знаешь, где старший сержант Некомата? — Некомата-сан? — переспросил Хината с большими глазами. — В главном корпусе, наверное. Зачем он тебе? Кенма поднялся со своей кровати. — Поговорить хочу. И, так и не повернувшись на абсолютно растерянного Хинату, выбрел из комнаты. Март выдавался тёплый и, что неудивительно, грязный. Кенма, шагавший по дорожке к головному зданию, краем глаза выхватывал гулявших курсантов — переодетых в форму, опрятных, аккуратных. Кенма так и не сменил свою затёртую красную толстовку и плыл среди них неказистым пятном, которому хотелось обращать на себя как можно меньше внимания. Но его всё равно замечали. Кенма не знал, были ли они в курсе того, кто он такой, и ему было как-то наплевать; правда всплывёт после первых же занятий, прятаться не получится, так какая разница. Главный корпус напоминал холл университета, в котором Кенма когда-то учился: широкая парадная лестница, стенды с информацией, фотографии успешных выпускников — целая стена была занята вывеской «Ими гордится академия». Кенма тонко хмыкнул, а затем — затем наткнулся на фотографию Куроо. Воспоминаний о том, как он прошёл через весь холл и замер перед доской, у него опять не осталось. Кенма смотрел на фото, смотрел и задыхался. Куроо снимали в три четвёртых, он смотрел в камеру и улыбался — открыто, заразительно, счастливо. Кенма не знал, сколько ему было на этом фото, двадцать один или двадцать два, наверное; почти десять лет назад — а он практически не изменился. Не было шрама над бровью, не было теней под глазами, не было таких остро обточенных по-взрослому черт лица. Была знакомая улыбка, знакомый взгляд, честный и открытый, знакомый вихор на голове, спадающая чёлка, тёмно-синяя форма с нашивками курсанта. Был Куроо — молодой, амбициозный, гордый собой, счастливый. Был Куроо, который никогда не убивал людей. — Так и знал, что когда-нибудь увижу тебя здесь, — послышался за спиной Кенмы задумчивый голос. Рядом встал Некомата. Стоя, а не сидя за столом, он оказался ненамного выше Кенмы, полнее, чем думалось вначале, и… старше. Теперь Кенма видел, что он действительно стар. — Не против, что мы перешли на «ты»? — обратился к нему Некомата, так и не дождавшись ответа. — С учениками так обращаться гораздо проще. — Нет, — осторожно ответил Кенма, пробуя горло на прочность. — Совсем нет. Обращайтесь как угодно. — Хорошо. Кенма… — Некомата помедлил, а затем кивнул ему на лестницу. — Окажи старику честь, пройдись со мной. Покажу кое-что. Кенма пожал плечами: он абсолютно не возражал. Равно как и не был удивлён тому, что Некомата нашёл его сам, да ещё и так быстро. Он покорно поднялся за Некоматой по лестнице на второй, а затем на третий этаж, ловя на себе мимолётные взгляды остальных курсантов. Они здоровались с Некоматой, кланялись или торопливо проскакивали мимо, а он улыбался в ответ. — Люблю каждой весной встречать новичков, — обратился он к Кенме, заворачивая в боковой коридор. — Такие молодые… Ты, может, не заметил, и неудивительно, но на том стенде есть даже моя фотография — из лучших времён. Чёрно-белая, — Некомата усмехнулся. — Я был тем ещё красавцем. А Тетсуро… Справедливо будет сказать, что он лучшее, что видели эти стены. Кенма закусил губу. Больно. Почти до крови. — Можно вопрос? — наконец не выдержал он. — Конечно. — Вы специально поселили меня в его старую комнату? Некомата вдруг остановился посреди коридора, и Кенма от неожиданности едва в него не врезался. Когда Некомата обернул к нему своё лицо, у него был крайне задумчивый вид — будто он что-то сделал, а затем забыл. — Специально ли… — медленно повторил он. — Почему ты решил, что это его старая комната? — Надпись маркером на койке, — только и ответил Кенма. «Куроо Тетсуро, лучший выпускник, гениальный полицейский и просто красавчик, передаёт тебе, приятель, привет. Когда-то и я был на твоём месте. Удачи!» Некомата вдруг довольно усмехнулся: — А, ну да. Конечно… Любимая хулиганская традиция всех выпускников. Тех, кто спят на нижних койках, разумеется… Подозреваю, именно поэтому мы так и не заменили кровати — на них записана целая история. Но, в конце концов, ты мог лечь и на другую койку, верно? И Некомата, расплывшись в довольной кошачьей улыбке, направился дальше по коридору. Кенма смотрел ему вслед добрых несколько секунд, прежде чем дёрнуться и поспешить следом. Теперь он понимал, у кого Куроо научился так улыбаться. Некомата привёл его к двери в конце одного из коридоров; Кенма успел только разглядеть табличку с названием — «Зал славы», — прежде чем Некомата перешагнул порог, и они оказались в каком-то подобии трофейной (или музейной) комнаты университета. — А ещё один кусочек нашей истории хранится вот здесь, — объявил Некомата. Кенма сделал пару шагов внутрь. Зал был засыпан наградами: медали и дипломы на стенах, кубки в стеклянных шкафах, нагрудные знаки отличия под витринами на стендах, форма курсантов на манекенах, фотографии, в ряд выстроенные на одной из стен… — Не хочу показывать и рассказывать тебе обо всём, — усмехнулся Некомата от двери, — особенно учитывая, что мне есть что сказать о каждой второй вещи здесь — практически все они появились при мне. Но вряд ли тебе будет интересно. Для начала… гм. Сюда. Некомата подтолкнул Кенму к фотографиям, и тот понял, что это были выпуски каждого года, начиная с предыдущего. Кенма отсчитал десять лет, но Некомата, опередив его, ткнул в нужную сам: — Вот. Эта. Не узнать Куроо снова было невозможно. Он стоял в первом ряду, плечом к плечу с Бокуто — его причёска за десять лет совершенно не изменилась. Кенма был ненамного их старше, но всё равно видел на фотографии мальчишек, приятелей, которым суждено было стать лучшими друзьями. Куроо снова улыбался, и Кенма поймал себя на том, что хотел бы улыбаться ему в ответ. Хотел бы. — Куроо принёс академии столько же славы, сколько и проблем, — посмеялся за его спиной Некомата. — Они с Бокуто Котаро были не разлей вода с самого первого дня. Иногда мне казалось, что академия обречена развалиться до фундамента с ними двумя внутри, но она выстояла, а они выпустились. Они были… неописуемыми, — Кенма не оборачивался, но по голосу понял, что Некомата улыбается. — Когда они были вместе, их было не остановить. Друг другу они доверяли больше, чем самим себе. Одно время с ними был и третий, Сугуру Дайшо… Вот он. Некомата указал пальцем на парня, который стоял сбоку, будто в отдалении, и Кенма невольно затаил дыхание. Он не видел Дайшо воочию, только слышал о нём, но не сомневался, что изменилось немногое: колючий взгляд и надменный излом ухмылки наверняка остались до сих пор. А Некомата продолжал: — …но Сугуру вскоре отвязался от них. Они с Куроо не ладили. А вот Куроо и Бокуто… Эти двое нарушили все правила, которые только смогла придумать академия и которые ей ещё предстоит придумать. Они вдвоём получили столько дисциплинарных взысканий, сколько не получали все остальные курсанты, вместе взятые. И всё это соседствовало с, подумать только, лучшими результатами — везде и во всём. Послышались шаги: Некомата медленно отступил к витрине с кубками, и Кенма, с трудом оторвав взгляд от фотографии, двинулся за ним. Некомата улыбался с почти отеческой гордостью, указывал на награды и перечислял: — Лучшие результаты по стрельбе из пневматического оружия. Из автоматического. Рекорд по скорости неполной разборки и сборки. Абсолютный максимум по тестированию на знание юриспруденции, криминалистики, биологии… Специальный приз от Общества кинологов, — Некомата вдруг фыркнул себе под нос. — Это была очень хорошая собака. — У Куроо была собака? — забывшись, зачарованно спросил Кенма. — О да. Он звал её… как же… Мийо, если меня не подводит моя старческая память, — Некомата усмехнулся. — Вырастил её от щенка до настоящей патрульной овчарки, воспитывал и дрессировал, а потом передал в мои руки — она до сих пор служит с кинологами, ты познакомишься на занятиях. О, а вот и кубок за лучший результат по оказанию первой медицинской помощи… Кенма переходил за Некоматой от стенда к стенду, и на каждую награду Куроо у него находилась своя маленькая история. Так Кенма узнал, что Куроо пытался петь в военном хоре (у него не получилось), получил приз за академическую греблю и побил рекорд самого Некоматы в тестах на полигоне со стрельбой по учебным мишеням. — Все справедливо ожидали от него блестящих результатов на первых же этапах его карьеры, — улыбался Некомата. — Ему прочили сержанта в первые два с половиной года, и никто не удивился, когда он получил детектива всего через месяц после выхода на патрулирование. После сержанта ставили на то, что он будет, как минимум, капитаном. И только я один видел, что Куроо никогда этого не хотел. Он хотел расследований самых запутанных дел, хотел ловить убийц и сам… Некомата не договорил, но «и сам стал одним из них» Кенма и без сказанных вслух слов понял прекрасно. — Мы поймаем его, Некомата-сан, — вдруг сказал он, сам толком не зная, зачем. — Не думай об этом, — Некомата повернулся к нему без следа добродушной улыбки и серьёзно покачал головой. — Думай об учёбе. Не зацикливайся на том, что будет за стенами академии, потому что в ближайшие полгода… я скажу правду: придётся сложно. Возможно, ты к этому не готов. Но я верил в тебя, ещё когда изучал материалы по тебе, когда Савамура лично убеждал меня не быть к тебе слишком строгим, когда Кита утверждал, что ты заслуживаешь этого… о, и когда Сугавара ненавязчиво передал мне вместе со стопкой подшитых дел бутылку коньяка. Некомата дружелюбно рассмеялся, и Кенма выдавил скованную улыбку. — Я это к чему… От тебя ждут успеха слишком много людей. Постарайся не подвести их. Некомата бросил последний задумчивый взгляд на стену с фотографиями выпускников и направился к выходу. Кенма остался стоять — смотреть на лицо молодого Куроо, чемпиона по академической гребле и «просто красавчика», и напряжённо думать. — Некомата-сан, — позвал он, не оборачиваясь. — Да? — Зачем вы показали мне всё это? Некомата помедлил. — Что ж, это, безусловно, очень интересный вопрос, — наконец сказал он. — Возможно, чтобы дать тебе ещё какую-то подсказку. Возможно, чтобы смотивировать тебя. Возможно, потому что во мне играет моя стариковская гордость. Возможно, мне просто нравится запах в этой комнате — чистящие средства и полироли всегда сводили меня с ума. А может, всё и сразу. Даже я не знаю ответа на этот вопрос. — Так же, как и с комнатой? — Так же, как и с комнатой. С завтрашнего дня начинаются занятия, постарайся не проспать. И не сиди здесь слишком долго: я слышал, прошлое иногда бывает крайне навязчивым. Удачи. Кенма кивнул: — Спасибо, Некомата-сан. — Поздравляю с твоим первым днём в академии, — отозвался тот. За ним тихо прикрылась дверь — и Кенма остался один на один с чужими воспоминаниями. Болтавший ногами на кровати Хината подскочил на месте, как только увидел, что Кенма перешагнул порог комнаты. Скрипнули пружины, хлопнула дверь, Лев лениво свесился со своей верхотуры, на которой кое-как умещался со своими длинными ногами и острыми коленями. И уставился зелёными глазами прямо в лоб Кенме — как будто пистолетное дуло направил. — Ты ходил к Некомате-сану? — позвал Хината. Кенма кивнул. — Видел его? Говорил с ним? — новый кивок. Хината коротко пискнул. — Классно! Что он тебе сказал? Кенма смотрел на Хинату и прогонял в уме события последнего получаса: доска «Ими гордится академия», коридор, зал славы, «я слышал, прошлое иногда бывает крайне навязчивым». И отделался простым: — Сказал, чтобы я хорошо учился. — Какой он классный, — прошептал Хината в восторге, — я тоже хочу быть таким классным. Каждое слово — прямо в точку. — Не ты ли боялся его на собеседовании? — Конечно, боялся! Он такой классный — это и вполовину не мой уровень! Хината оскорблённо подпрыгнул на кровати, пружины снова заскрипели, а Кенма с болью подумал, что зря он не лёг на нижний ярус там, где спал Лев, потому что к следующей же неделе Хината доведёт свою койку до того, что во сне она обрушится Кенме на голову. Но с другой стороны — тогда он не увидел бы надпись. Даже не понял бы, что спит на том же месте, где десять лет назад спал Куроо. И пусть только Некомата попробует сказать, что ничего не знал. — А ты Лев, да? — устало спросил Кенма, устроившись прямо под ногами Хинаты. Носки у него были оранжевые, с собачьим принтом, и Кенму это бы позабавило, если бы он снова не наткнулся взглядом на кошачью мордочку на своей койке. Кенма представил, как будет полгода буравить её взглядом, и ему стало плохо. — Лев, — радостно подтвердил Лев. — А ты Кенма-сан, да? — Просто Кенма. — Просто Кенма, отлично! — его лицо с верхней койки засветилось улыбкой, и Кенма вяло порадовался (и одновременно ужаснулся), что у обоих его соседей оптимизма и энергии было через край. От комнаты к концу этих шести месяцев останется пепелище. — Лев наполовину русский, — пояснил Хината, свесив рыжую голову вверх тормашками над кроватью Кенмы. — Представляешь, он знает Яку-сана! Кенма поднял бровь: — Да неужели? — Яку-сан рекомендовал меня в полицию, — Лев выглядел страшно довольным и гордым этим обстоятельством. — Он близкий друг нашей семьи, моя мама обожает слушать его рассказы за чашкой чая, вот и понеслось… Я много слышал о вашем участке. И о… ну… о том самом. Лев таинственно понизил голос и округлил глаза, а Кенма внезапно почувствовал себя плохо. — Кенма не любит распространяться о том самом, — прошипел Хината одними губами. — О, — тоже шёпотом отозвался Лев, — я не знал. Простите. — Лев, — позвал Кенма, которому надоело, что они переговариваются так, будто он не мог их услышать, — куда ты собираешься после академии? — В наркоотдел, — мгновенно выпятил грудь Лев — насколько ему позволяло пространство между верхним ярусом кровати и потолком, сильно ограниченное его ростом и нескладностью. — То есть сначала в патрульные, конечно, потом переведусь… Разбираться с наркотиками круто. Особенно когда в городе осела деятельность размером с целый синдикат. — Ну, да, — задумчиво кивнул Хината, — тот бар накрыли, Иваизуми-сан тогда получил пулю в ногу! И взяли этого… змеиного типа, видел его фотки, натуральная гадюка… Правда, потом отпустили под залог… — Постой, его отпустили? — вдруг поинтересовался Кенма. — Сугуру Дайшо? Отпустили? Сердце пропустило удар. Хината недоумённо покосился на него: — Вроде бы да, насколько я слышал… То есть сначала под залог, а потом адвокат совсем его отмазал. Ему должны были дать лет пятнадцать, а он получил год условно! И это справедливость? — Год условно?.. — эхом повторил Кенма. — Да! Всего год! Говорю же, что таких, как он, нельзя оправдывать, надо просто… Хината продолжил бурно жестикулировать, изредка подпрыгивая от возбуждения на истошно скрипящей кровати; затем к нему присоединился Лев, и они начали обсуждать дело вдвоём. Кенма слушал их вяло и кое-как, ловя обрывки фраз про то, насколько глубоко укоренилась система сбыта и контроля наркотиков в городе и как они вдвоём переловят всех и каждого. Кенма пытался думать. Он постоянно сбивался с нужной мысли. Дайшо, Сугуру Дайшо, которого так ненавидел Куроо, которые учились вместе в полицейской академии. «Одно время с ними был и третий, Сугуру Дайшо… но Сугуру вскоре отвязался от них. Они с Куроо не ладили». Мальчишка с фотографии с уложенными на левую сторону лица волосами и язвительной ухмылочкой в кадре — такого Дайшо Кенма видел и запомнил. Его более взрослое фото с доски в полицейском участке ни о чём ему не говорило, там Кенма не мог проследить завистливый взгляд в сторону Куроо, играющие на скулах желваки в противовес вымученной для хорошего фото улыбке. Мастер манипуляций, провокатор, человек, который мог легко вывести из себя, — так называл его Куроо, таким запомнил его описание Кенма. Скользкий, хитрый, расчётливый, руководящий целой сетью поставок в разные города и страны мира. Единственный, кого Куроо, кажется, по-настоящему боялся. Кенма поставил себе мысленную зарубку на память: проверить его. Осторожно и не привлекая лишнего внимания. Дайшо засуетится, если на него обратят внимание копы, но один Кенма смог бы справиться… если бы не застрял здесь. Если бы знал, что именно искать. Если бы у него было что-то больше обычной интуиции и хлипкого ряда догадок. Кенма откинулся на подушку и снова взглянул на кошачью мордочку. Мелькнула дурная мысль поискать под соседней кроватью сову, но раньше, чем Кенма успел об этом подумать, Хината вырвал его из размышлений и позвал: — Пойдёмте обедать. Кажется, у меня скоро живот к спине прилипнет, я страх какой голодный! — В тебя влезает три тарелки риса! — с восхищением отозвался Лев, с которым они, кажется, успели подружиться. Хината гордо выпятил грудь: — И влезет четвёртая, если не оставлять место под десерт! А в тебя влезет больше? — Не знаю, не пробовал больше двух за раз… Кенма почувствовал, что против воли улыбается. Несмотря на то, что у него сформировалось странное первое впечатление об академии, несмотря на слова Некоматы и страх — кажется, это действительно был страх — перед первым учебным днём, Кенма, соскальзывая с кровати, улыбался. — Кто-нибудь говорил тебе, что ты выглядишь жутко, когда делаешь такое лицо? — шёпотом позвал Хината на выходе из комнаты — так, чтобы Лев не услышал. — Какое лицо? — Вот это. Твоё. Которое у тебя теперь. Кенма смотрел на Хинату в растерянности: — Я же просто улыбаюсь. — Ага, вот оно! — Хината ткнул в него пальцем. — Выглядишь жутко. Нормальные люди так не улыбаются! И, оставив Кенму в замешательстве справляться со шнурками на своих кроссовках, вылетел в поисках столовой. — И как тогда улыбаются нормальные люди? — пробормотал Кенма ему вслед. Пустая комната ответила тишиной.