Ломаная

— Восемь… девять… десять… нокаут. Сержант, имени которого Кенма не знал (или уже не помнил) махнул рукой, и парень, имени которого Кенма тоже не знал (или уже не помнил), сделал пару шагов назад. Стараясь дышать ровно, ну или, чёрт с ним, хотя бы просто дышать, Кенма лежал на лопатках и рассматривал белый потолок спортзала. Встать он, кажется, не мог даже после десяти секунд и до конца жизни вставать больше не планировал. — Козуме, подъём, — скомандовал сержант. — Не сильно пришибло? — Всё нормально, — просипел Кенма на остатках воздуха в отбитых напрочь лёгких. Перевернулся на живот, тщательно игнорируя разноцветные круги перед глазами, опёрся на дрожащие руки и медленно поднялся на колени. Затем — на ноги. По пути обнаружив, что они трясутся и наливаются тяжестью. Уже через неделю его тело превратилось в сплошную гематому. Кенма не брался считать, сколько синяков у него расцветало на спине, ногах и руках, сколько раз он отмывал кровь с разбитой губы и сколько болезненных оханий Хината выливал на него каждый вечер, когда они переодевались ко сну, а у Кенмы новые синяки набухали прямо поверх старых. Было больно. Потому что здесь должно было быть больно. — Прости, — только и сказал ему тот парень, который минуту назад уложил его на лопатки ударом в плечо — ударом, который Кенма просто не успел заблокировать. Кенма ему кивнул. В том, что он физически слаб и по большому счёту ему здесь не место, этот парень был не виноват. — Иди на скамейку, — сжалился сержант. — Или лёд приложи. В общем, сделай что-нибудь, до конца урока свободен. Кенма снова кивнул — с большей благодарностью. С матов он не спрыгнул, а почти слетел прямиком в объятия Хинаты, который уволок его в сторону, подальше от тренирующихся курсантов. Кенма только открыл было рот, чтобы поинтересоваться, почему он не занимается, а Хината шикнул: — Тихо. Ничего не говори, — и, сгрузив его на скамью в углу, где глухие удары кулаков о блоки и тел о маты слышались в отдалении, потянулся за бутылкой воды. Кенма благодарно обхватил губами горлышко. — Больно было? — На этот раз не так сильно, как в прошлый, — помотал головой Кенма. — Я привыкаю. Может, к концу месяца, если не умру, от меня будет хоть какой-то толк. Хината печально улыбался. Ему самому доставалось, и не раз: он был прытким и вертлявым, но силы, чтобы сбить кого-то с ног, у него было немного, и за это он получал — в процентах семидесяти, потому что в остальных тридцати ставил подножки и огревал по затылку. Кенма был хорош разве что в том, чему его научил Куроо: в паре приёмов для самообороны, которые мог применить удачно раз пять из десяти. Куроо как учителя не хватало. Куроо просто не хватало — учитывая, что его прошлое смотрело на него здесь со всех сторон. И, словно болезненных воспоминаний было недостаточно, в тренировочный зал вошёл Некомата. Едва ли курсанты обратили на него хоть какое-то внимание: занятие продолжалось, кто-то зазевавшийся получил пяткой между лопаток и рухнул на маты. Некомата спокойно прошествовал мимо него, улыбнулся на хриплое «Здравствуйте, Некомата-сан», донёсшееся с пола, и кивнул сержанту, который отправил Кенму отдыхать. По его лицу Кенма видел, что он кого-то ищет, и даже догадывался, кого. Потому что направился — конечно же — прямо к нему. Некомата ненавязчиво интересовался Кенмой сильнее всех других курсантов: это было заметно по каждому его действию и по каждому действию сержантов, которые вели занятия. На теории Кенма блистал, на тренировках блистательно проваливался, и с такими скачущими оценками его давно, наверное, должны были выгнать, если бы не Некомата. Хината, по крайней мере, объяснял это так. А Кенма объяснял свои гематомы тем, что его здесь не любят за очевидное покровительство. И его бы воля — он скрылся бы от Некоматы куда угодно, хоть под свою скрипучую койку, хоть под землю, но старик достал бы его даже оттуда, это раз; и Кенма в данный момент физически неспособен был даже стоять, не то что от кого-то прятаться, это два. Поэтому он только сказал: — Здравствуйте, Некомата-сан. — Некомата-сан! — подскочил Хината. — Доброе утро, — вежливо отозвался тот. Кенма нахмурился, силясь понять, что не так, а затем вдруг понял: Некомата не улыбался. Совсем. Его серьёзное лицо Кенма, кажется, видел впервые, и от этого делалось слегка не по себе. — Как продвигается обучение? — Больно, — пожал плечами Кенма. — Все поначалу набивают синяки, — благодушно сообщил Некомата, — это абсолютно нормально. — У него тело — один сплошной синяк! — вскинулся Хината с негодованием; Кенма удержал его за рукав, Некомата наградил строгим взглядом, и он тут же стушевался, поник и опустил голову. — Простите, Некомата-сан, я только… — Я другого и не ожидал, по правде говоря, — прямо сказал Некомата, обращаясь скорее к Кенме, чем к Хинате. — Это придётся просто пережить. Знаю по себе — я ведь в ваши годы тоже особой силой не отличался. Это Иккей, подлец, мог брёвна голыми руками переворачивать, а я разве что с края поднять. Но… Хината, если позволишь, я хотел бы поговорить с Кенмой наедине. Хината будто растерялся. Кенма — нет. Чего-то такого он и ожидал. Он знал Некомату всего неделю, а по его лицу, когда он не улыбался, уже мог сказать, что его ждёт что-то серьёзное. Наконец Хината нервно сглотнул, помялся для приличия и кивнул: — Ладно, Некомата-сан. Я тогда… вернусь к уроку… не буду вам мешать… — Нет, мы пойдём, — судя по тону Некоматы, это было не приглашение и не просьба. Кенма медленно встал, чувствуя, как боль новыми волнами растекается по телу, и стиснул зубы. К вечеру должно поутихнуть; всегда утихало. Некомата осторожно стиснул его плечо и подтолкнул к выходу: — Кенма, в мой кабинет. — Увидимся вечером, — только и сказал Кенма вслед Хинате. Тот улыбнулся ему, показал два больших пальца и, допив остатки воды в бутылке в два огромных глотка, вернулся на маты. Дальше Кенма за ним следить не стал: Некомата вывел его в коридор и захлопнул за собой двери тренировочного зала. Они пошагали на первый этаж в абсолютной тишине. — Прежде чем я расскажу и покажу тебе то, зачем так резко выдернул с занятия, — вдруг произнёс Некомата, — я хочу попросить у тебя прощения. Кенма скосил на него насторожённый взгляд: — За что? — За то, что попросил твой участок не связываться с тобой. Они, конечно, всё равно меня не послушали, хотя я уверен, что Кита-сан раздал довольно строгие инструкции. И он же взял их обратно — как только произошло то, что произошло. Кенма смотрел на Некомату открыто, даже не пытаясь скрыть замешательство. Всю эту неделю никто из участка, даже Акааши, даже Бокуто не выходили с ним на связь, но Кенма не считал это чем-то аномальным и не собирался навязываться первым. Значит… — Вы запретили им со мной разговаривать? Почему? Некомата помялся. Выглядел он, для мысленной галочки в голове у Кенмы, и правда немного виноватым. — Сначала я хотел, чтобы на первых порах тебя ничего не отвлекало. Твоя работа в участке осталась позади, ты должен был понять, что никогда больше не вернёшься туда таким, каким ушёл, что уже не будет точно так же. Если ты позволишь мне немного уйти в философию, конечно, — Некомата усмехнулся. — А затем… затем сюда приехал Савамура. Кенма дёрнулся: — Даичи-сан был здесь? — О да, — довольно кивнул Некомата. — Мы разговаривали в моём кабинете. Кстати, кажется, именно на этом повороте я поинтересовался у него, каким одеколоном он пользуется. Мы очень долго решали, что с тобой делать, потому что некоторые обстоятельства оказались сильнее нас обоих. И, я уверен, за это ты нас не поблагодаришь. Кенма сморщился. Манера Некоматы говорить загадками и метафорами его сначала привлекла, а теперь скорее раздражала: приходилось задумываться о том, что именно он собирался сказать своей притчей про оленёнка, находить второе, а потом и третье дно, а потом понимать, что Некомата просто вспомнил притчу про оленёнка, нашёл её забавной и решил поделиться с остальными. Его уроки проходили точно так же: в то время как остальные даже не пытались понять Некомату, Кенма для начала хотел разобраться, что он сказал специально, а что придумал секунду назад. — За что не поблагодарю? — наконец спросил он. Всё ещё слегка обиженный тем фактом, что никто из участка, даже Акааши, который формально за ним не числился, не выразил желания с ним поговорить, а о том, что Даичи был здесь, Кенма и вовсе узнал через несколько дней после этого. — За то, что мы в итоге решили, — вздохнул Некомата. За дверью его кабинета ждала одна из самых странных компаний, какие Кенме приходилось видеть. В кресле напротив письменного стола с такой же табличкой, как и на собеседовании, сидел, вежливо скрестив ноги, сам Кита. А диван у ближайшей стены заняли Суга, который с недовольным лицом смахивал пыль с широких листьев фикуса в углу, и Бокуто — просто Бокуто. Кенма был рад их видеть. — Эй, Кенма! — подскочил Бокуто, едва наткнувшись взглядом на светлую макушку в дверях. Кенма не успел даже опомниться: Бокуто подлетел к нему, крепко сжал в объятиях, не только передавив ему рёбра, но и обратив на себя внимание всех синяков на теле Кенмы разом. Кенма сдавленно охнул в его хватке, безнадёжно понимая, что живым он из этого кабинета точно не выйдет, потому что если он сейчас же не умрёт от боли, то ему придётся, как минимум, вызывать скорую. — Бокуто, я тоже тебе рад, — прохрипел он на остатках воздуха в лёгких. — Пусти. — Вы не виделись всего неделю, — укоряюще прошипел Суга, оттаскивая Бокуто за воротник, как непослушного котёнка. Кенма вздохнул с облегчением, и Суга ему улыбнулся: — Привет. Как дела? — Не жалуюсь. Всё хорошо. Я… — А с руками что? — Кенма мгновенно спрятал их за спину, только сейчас поняв, что Некомата привёл его в кабинет в тренировочной майке и штанах, которые прекрасно оголяли процентов сорок его покрытого гематомами тела. Впрочем, было уже поздно. — Бог мой, Кенма… Так нельзя! Кенма безнадёжно усмехнулся: — Как видите, можно. — Результаты по физической подготовке слабоваты, да, — подтвердил Некомата. Он закрыл за Кенмой дверь, обошёл свой стол по кругу и уселся прямо напротив Киты, который Кенме в знак приветствия просто кивнул. — Но я уверен, что мы сделаем из него настоящего полицейского. Офицер Козуме, только вслушайтесь!.. — Некомата-сан, — прервал его Кита, до этого, кажется, тщательно пересчитывавший свои пальцы, чтобы убедиться, действительно ли их десять, — давайте к делу, пожалуйста. Не хотелось бы отрываться от работы надолго. Бокуто втащил Кенму за собой на диван, на этот раз стараясь обращаться с ним осторожнее, и доверительным шёпотом сообщил: — На самом деле у него не так уж и много работы. Кенма усмехнулся и тут же поёжился. В кабинете Некоматы было достаточно холодно, а его выдернули с тренировки, куда он ходил в хлопковой спортивной майке и штанах. Суга, будто почувствовав это, хотел было набросить на него свой китель, но Кенма уловил его движение, злобно сощурился и покачал головой. Не хватало ещё гиперболизированной взрослой заботы. — Да, давайте к делу, — Некомата кивнул, — как угодно, Кита-сан. В общем… — Если вы позволите, — позвал Суга. — Давайте я расскажу. Некомата пожал плечами, и Суга повернулся к Кенме. Тот только сейчас заметил явные следы нервозности и бессонной ночи: тени под глазами, морщинки на лбу, бегающие глаза. И Бокуто — Бокуто выглядел таким же помятым. Кажется, они снова ночевали в участке. Кенма сглотнул. Оглянулся на Некомату в поисках поддержки, но тот выбрал именно этот момент, чтобы изучить трещины на столешнице, оставив Кенму гадать: знал ли он? И что важнее… сказал ли Льву? Кенма за одно мгновение тишины, установившейся со слов Суги, вспомнил и светлую макушку Льва, и его смех за ужином в общей столовой, и их с Хинатой ободряющие хлопки по спине, и соревнования по поеданию риса и стрельбе на полигоне… Прошла всего неделя — а оказалось, что воспоминаний со Львом накопилось так много, словно они жили вместе, как минимум, несколько лет. — Сестра? — одними губами прохрипел Кенма, чтобы убедиться. Суга поднял бровь, а Некомата наконец оторвался от столешницы: — Увы. Я собирался позвать Льва сразу после тебя. Обычно мы соглашаемся отпустить курсантов по уважительной причине… Но вся беда в том, что такой удар поставит крест на всей его подготовке. Кенма покачал головой. Сочувствующая часть его мозга отошла на задний план под одной простой мыслью: дело не в сестре Льва, сюда не приехал бы сам капитан по такой весьма пустяковой для него причине. Поэтому Кенма приготовился делать то, что умел лучше всего: анализировать. Два трупа. Теперь причина помятого вида делегации из двадцать первого становилась ясной, как день. Единственное, чего он не понимал, это: — При чём тут я? — Розы, Кенма, — Суга взглянул на него с каким-то извиняющимся выражением лица, а Кенма вдруг почувствовал, как его на этих словах прошибло электрическим разрядом. — На обоих телах мы нашли по одной розе — прямо… прямо в горле. Так же, как это делал Куроо. У нас нет никаких сомнений, что он вернулся. Взгляд у Суги тут же сделался каким-то жалостливым: он будто ждал, что Кенма на этих словах возьмёт и упадёт в обморок. Вместо этого Кенма мысленно отметил: два с половиной месяца. Примерно семьдесят пять дней. Это было больше, чем Кенма давал Куроо в самом начале. — Мы успели нарыть немного информации по этому Сарукую, — вступил Бокуто, видно, решив, что Кенма молчит слишком долго. — Но ничего, что указывало бы на то, почему Куроо выбрал именно его. Техники пытались отследить дорожные камеры, но снова потеряли его из виду, несмотря на то, что несколько раз прочесали соседние кварталы… А бедняжку Алису мы нашли совсем рано — всего-то часа полтора прошло, когда позвонила уборщица из бара. Рассчитывали взять по следу, пока не выветрился, но собаки сбились, пошёл дождь… Нашли её прямо за барной стойкой, полная жуть. Её… в сердце… — Хватит, — мягко, но настойчиво попросил Кенма. У него в ушах гулко стучала кровь. Куроо. Вернулся. Два трупа. Сестра Льва. Розы. Кенма часто задышал. Фантомный запах, кажется, вкрадывался в ноздри и забивался в самый мозг. Отвратительно. Неприятно. Страшно. Теперь Кенма понял, что боялся этого запаха. Он обернулся к Некомате. — Вы собирались скрывать от меня это? Кита поднял руку: — Это был мой прямой приказ — и личная просьба Некомате-сенсею. После первой смерти стало ясно, что схема повторяется, но мы не могли себе позволить вас тревожить или отвлекать. После второй… — Тревожить? Отвлекать? — переспросил Кенма, подняв бровь. — Кита-сан, простите, но этот человек убивает только затем, чтобы я знал об этом. Если вы продолжите «не тревожить» меня и дальше, перебьют весь город! Кита, к его удивлению, не стал ничего отвечать. Только выдержал паузу в пару секунд и как ни в чём не бывало продолжил: — …после второй стало ясно, что дальше это игнорировать не получится. Случай абсолютно беспрецедентный, Некомата-сенсей может подтвердить… — тот серьёзно кивнул, не спуская с Кенмы взгляда. Суга аккуратно сжал его плечо. — Это действительно необычная просьба, — со своей мягкой, но крайне тревожной улыбкой произнёс он. — Сейчас важно, чтобы ты понимал: никто не будет на тебя давить. Но… — Мы с Китой-саном пришли к консенсусу, — Некомата закряхтел, располагаясь на своём кресле поудобнее. — Я поговорил с Иккеем, он согласился… Мы можем дать ровно неделю, не больше и не меньше. Воцарилось молчание. Кенма тихо уточнил: — Простите, неделю на что? — На твоё возвращение в участок, конечно. Кенма огляделся по сторонам, ожидая увидеть на чужих лицах улыбки или хотя бы осознание лёгкой иронии происходящего; но они, кажется, были предельно серьёзны. Даже Бокуто — и Бокуто особенно. А когда Бокуто был серьёзен, к нему вообще не стоило подходить. — Дело в том, Кенма, — тихо сказал он, заметив, что тот снова не торопится с ответом, — что эти убийства… они… ну… не для нас, понимаешь? Они предназначены тебе. Может, это шифр, может послание, что угодно. Близнецы посчитали, что это ловушка специально для тебя. — Ловушка? — Ага, — понуро кивнул Бокуто, — именно так. Они решили, что эти убийства привлекут твоё внимание и ты будешь так занят раскрытием дела, что Куроо будет легче до тебя добраться. Я не знаю. В любом случае, он напомнил о себе, а нам… мне уж точно — хотелось бы видеть тебя снова в строю. — И дело не в том, что мы не справляемся, — подал голос Суга, — просто всё это предназначено для тебя. А трупов будет всё больше, пока мы это не остановим. Кенма сидел так, словно, по своим ощущениям, проглотил спицу. Боль после тренировки куда-то отступила, как будто её и не было; на смену ей пришло настоящее физическое напряжение. Кенма переводил взгляды с Суги на Бокуто, на Некомату, на Киту, и все они отвечали ему каким-то одинаково виноватым и обнадёженным выражением лица. Даже Кита — который просто равнодушно смотрел на него, и этого казалось вполне достаточно. — Я буду следить за тобой круглые сутки, — подал голос Бокуто, — на случай, если кто-то решит до тебя добраться. Просто… ну… если близнецы правы, за порогом академии ты окажешься в опасности. Так что решать тебе. «Решать тебе». Кенма смотрел на табличку с надписью «Старший сержант Некомата Ясуфуми» и пытался воскресить в памяти ту самую ночь. Картинки трупов, которые показывал ему Куроо на местах собственного убийства. Розы — везде алые розы с их тошнотворным запахом, преследующим Кенму в кошмарах. Лицо матери Куроо. Лицо самого Куроо. Его крик, когда Кенма выстрелил. — Я не готов, — прохрипел Кенма. Суга тронул его за рукав: — Прости? — Я не готов, — он рывком поднял голову и столкнулся с удивлённо-растерянным взглядом Суги. — Пока нет. Я ничем вам не помогу. Простите. Пусть… кто-нибудь другой… у вас есть близнецы, уверен, они лучше меня, а я… — Да что ты несёшь! — вскинулся Бокуто. — Близнецы лучше? Они собачатся друг с другом из-за каждой мелочи, они неорганизованные, они… они… — Бокуто, пожалуйста, — негромко попросил Кита — и этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы Бокуто замолчал. — Я только хочу напомнить, что пока Кенма не получил диплом из академии, он не является полицейским, верно? — Верно, — кивнул Некомата. — Совершенно верно. — В таком случае мы не имеем права его заставлять, — прохладно сообщил Кита, — агитировать к работе или просить сделать то, что он делать не обязан и не хочет. Козуме Кенма — подопечный Некоматы-сенсея и Укая-сенсея, а значит, если нет никаких особых указаний… Он выжидающе покосился на Некомату, и всего на мгновение Кенма подумал, что тот отдаст его — назад в реальный мир с чёртовыми розами и чужими смертями, к которым он не был готов. Но Некомата сказал только: — Пусть решение принимает он, а не я. Кита перевёл взгляд на Кенму — и тот лишь молча покачал головой. — Что ж, ладно, — пожал плечами Кита. По нему нельзя было даже сказать, огорчён он или обрадован такому стечению обстоятельств. — Тогда вопрос исчерпан. У вас, наверное, занятия? Идите. Кенма поймал одобрительный кивок Некоматы и поднялся со своего места. На Бокуто он смотреть избегал: тот выглядел расстроенным больше, чем если бы всё население мира разом забыло про его день рождения. Суга сам мялся рядом с ним, наверняка чувствуя себя максимально неудобно, и Кенма ощутил себя — немного — виноватым. Только и всего. — Простите, — покачал головой он, пятясь к двери, — но я ничем не могу вам помочь. Мне жаль. — Неважно, — Суга заставил себя выдавить дрожащую улыбку. — Были рады увидеться. Удачи. И будь там осторожен. Бокуто вяло махнул ему рукой, Кита кивнул в знак прощания, и Кенма выскочил за дверь. На занятие он так и не вернулся. Кенма бестолково бродил по пустым коридорам корпуса без малого полчаса; спустился вниз снова посмотреть на доску с фотографией Куроо, долго разглядывал её, думая о том, у скольких ещё курсантов с этого стенда не задалась дальнейшая жизнь, сколько из них тяжело ранены на службе, а сколько мертвы. Едва ли меньше или больше, чем Кенма действительно мог себе представить. Он поднялся в душ за десять минут до перерыва, чтобы успеть занять его раньше всех остальных, и именно там — вытирающего мокрые волосы полотенцем — его нашёл Хината. — Кенма! Как ты? — Кенма пожал плечами, на которых, судя по мимолётной боли, расцветали новые гематомы. — Зачем тебя вызывал Некомата? Ты знаешь, что он забрал Льва? Зачем вы оба ему понадобились? И почему меня не позвали? — Не здесь, — прошипел Кенма, к которому уже были прикованы взгляды всех заходящих в комнату курсантов. Он собрал свою грязную после тренировки одежду, уступая Хинате душевую, и сказал только: — Вечером. После ужина. Он был не готов говорить Хинате про Алису. Он был не готов говорить вообще. Хината покосился на него с любопытством, но настаивать не стал; только живо кивнул и забрался в душевую. А под его рёбрами Кенма заметил новый синяк. Синяки были у всех, как он отмечал исправно каждый день во время и после тренировок. Синяки были у всех, даже у самых сильных, ловких и быстрых, а таких здесь было подавляющее большинство. Меньше всех, как ни странно, доставалось Льву, и Кенма, даже глядя на его технику ведения боя (которой у него вообще не было), не мог сказать, какая аномалия его преследует. Хината получал умеренно, зачастую за дурное желание бить с закрытыми глазами, а Кенма — предсказуемо больше всех. Его это не то чтобы задевало. Не то чтобы он ждал чего-то другого. Просто… могло быть и не так больно. Хотя бы самую малость. Он честно не рассказал Хинате ничего до самого конца занятий — до тех пор, пока за ужином в столовой они не выбрали самый дальний от любого галдежа столик (Лев от Некоматы так и не вернулся) и Хината, с энтузиазмом обмакнув свою огромную ложку в тарелку с кашей, для этого не предназначенную, велел: — Выкладывай. И Кенма, вздохнув, выложил. Всё как на духу. Начиная от слов Некоматы о просьбах не разговаривать с ним («Вот же прохвост гадкий!» — возмутился Хината и тут же зажал себе рот рукой, принявшись озираться по сторонам) и заканчивая двумя новыми трупами — пока без имён. На них Хината внезапно обрёл не напряжённый или удивлённый вид, а растерявшийся. И Кенма в лоб спросил: — Ты знал, да? Хината помялся, а затем вздохнул: — Слышал. Мимоходом. Но я правда думал, что это просто слухи! — он взмахнул ложкой, едва не отправив кашу в полёт по столовой. — И… про второй я не знал, точно говорю! — Тогда придётся сказать, — Кенма отложил вилку и до боли сжал пальцы в кулаки. — Куроо убил Алису Хайба. Сестру Льва. До самого конца ужина они не проронили ни слова — да и ужин закончился, когда Хината на этих словах отодвинул от себя тарелку и молча встал из-за стола. Кенма впервые видел его таким же тихим, как он сам. Стоило бы наслаждаться моментом… если бы не тот факт, из-за чего это произошло. Четвёртый сосед в их комнате за неделю так и не появился. А войдя внутрь, Кенма обнаружил, что съезжает и третий. Забравшись на пустую кровать, Лев бестолково мял в руках свою тренировочную форму и смотрел в пространство. Кенма подошёл к нему, считая шаги и вдохи Хинаты, замершего в проходе; он не знал, что ему сказать. Он видел много трупов, говорил со многими людьми, которые лишились родственников, а сейчас просто замер над огромным, сложенным вдвое Львом и смог выдавить из себя только: — Мне очень жаль. Лев молча кивнул. Пока все вещи в комнате не были собраны, царила полная тишина. Наконец Лев взвалил на плечо старую спортивную сумку, взялся за дверной косяк и тихо, будто бы в пустоту, проронил: — На твоём месте я бы поймал этого гада. Кенма, укрывшийся одеялом в попытке снять озноб, содрогнулся только сильнее прежнего. А Льва в комнате уже не было. Лёжа в абсолютной темноте и тишине, Кенма смотрел на пустое место напротив и пытался понять, правильно ли он поступил, отказавшись вернуться в участок. Он даже не мог объяснить сам себе, почему отказался. Не хотел и не пытался разбираться в самом себе, а от него ожидают того, что он выйдет на след серийного убийцы — в одиночку. Ну, или хотя бы выманит его. Потому что по глазам Киты Кенма видел: он был не детективом, к которому все обращаются за помощью в последний момент, и даже не ещё одной надеждой, за которую цепляются утопающие. Он был приманкой. И приманкой Кенма быть не хотел. Но Лев… Насколько эгоистично он поступил, отказавшись искать убийцу его сестры? Лев не стал его ни в чём обвинять — не в его характере или он просто не знал, Кенма не мог предположить. Но обвинительный тон чудился в его молчании, в его взгляде, в его последних словах, даже его пустая койка смотрела на Кенму осуждающе. Кенма отвернулся, чтобы не чувствовать этого давления, но помогло плохо — точнее, совсем не помогло. Он провалился в короткий сон только, кажется, после нескольких часов беспокойных метаний по своему месту — и проспал всё равно недолго. Разбудил его адский вой сирены за окном. Кенма подскочил, приложившись головой об металлические перекладины, и зашипел от боли; прямо перед его носом свесились чьи-то ноги, и Хината возбуждённо заверещал: — Что такое? Боевая тревога? На нас напали? Кенма нахмурился. Хината, рухнувший на пол в полной темноте, успел к окну раньше него и прилип носом к стеклу. Кенма в два счёта оказался рядом. Внизу на территории академии было ожидаемо пусто; только косые лучи света от одиноких патрульных выхватывали из темноты друг друга и мутные силуэты собак носились по траве, перекрывая своим бешеным гавканьем даже те самые сирены в коридорах. Кенма оставил пост у окна и прошлёпал босыми ногами к двери. В коридоре слышался грохот и взволнованные переговоры: одна за другой двери открывались, наружу высыпали сонные курсанты, среди которых тоже гуляли шёпотки об учебной тревоге, эвакуации и о том, что их «никто не предупредил, могли бы для разнообразия и сказать, вообще-то». На тест это походило мало, искренне считал Кенма, к груди которого задушенной змеёй поднималось волнение, скорее что-то действительно происходило. Свой ответ он получил буквально через несколько минут. Поток курсантов унёс его вниз по лестнице, в холл, где уже толпились ребята с других этажей. Кенма узнал среди них даже того парня, который сегодня уложил его на лопатки, и машинально потёр набитый в этой схватке синяк на плече. Парень, к счастью, его не заметил, а Кенма не испытывал особенного желания его окликать. Он даже не сразу понял, когда сирены стихли, оставив только шёпотки про ложную тревогу и лай собак за окнами. Кенма не знал, спускался ли Хината, не знал, мог ли он выловить его в этой толпе, а поэтому занял место у пустующей стойки коменданта, прислонился к ней плечом, выбирая позу, чтобы не болело, и принялся молча наблюдать. А затем парадные двери распахнулись, и внутрь шагнули Некомата, полностью одетый в форму, и Укай — в наспех застёгнутом кителе поверх майки и клетчатых пижамных штанов. По головам курсантов прокатилась волна редких, нервных смешков, а затем Укай гаркнул: — Тишина! — и поднял руку. — Вам не о чем беспокоиться, возвращайтесь в свои постели. Естественно, после секундной паузы, когда стало ясно, что ничего добавлять Укай не собирается, посыпались перекрикивающие друг друга вопросы. — Что произошло? — Кто включил сирену? — Это были учения? — Пожар? — Ложная тревога? — Зачем выпустили собак? — Что произошло? Укай критически вздохнул, обретя вид дедушки, которому не хочется разбираться со слишком активными внуками. Он, как и Некомата, был стар; Кенма слышал, что они ровесники. Но Некомата производил впечатление греющегося на солнце дворового кота, который мог оцарапать любого, кто дерзнёт покуситься на его покой, а Укай… Укай больше походил на старого, облезлого ручного ворона, каркающего на каждого, кто ему не нравится. — Тишина! — снова рявкнул он, перекрывая поток возбуждённых голосов. По рядам пробежался последний шёпоток и затих; а Укай тяжело вздохнул. — Тревога была не учебная и не ложная. Кто-то проник на территорию корпуса без нашего ведома, задел сетку, сработала охранная сигнализация. Кинологи прочёсывают местность, но мы пока не знаем, ни кто это был, ни как он попал сюда незамеченным, ни, что самое главное, покинул ли он территорию академии, когда обнаружил своё присутствие. «Кто-то проник? Как? Это же вроде как невозможно! Интересно, зачем это кому-то понадобилось… Интересно, кто и что рассчитывал здесь найти? Может, это случайность? Может, сетку птица задела?» Кенма слушал перешёптывания в толпе и качал головой. Спроси у него кто, что он думает по этому поводу, Кенма бы не ответил. Он правда не имел ни малейшего понятия, что за безумец мог сюда проникнуть. — Возвращайтесь в кровати! — снова призвал Укай. — Это, чёрт возьми, приказ! Кто бы сюда ни проник, мы найдём его, и будьте спокойны, до вас он не доберётся! — и, склонившись к Некомате, пробурчал, но так, что даже Кенма из своего угла расслышал: — Может, и правда птица… — Ни к чему обнадёживать их раньше времени, — серьёзно и тихо отозвался Некомата. — Пусть пока знают о худшем варианте. Лучше предупредить и вооружить, чем потом справляться с последствиями. — Твоя правда, — кивнул Укай. И, повернувшись к курсантам, в наигранном удивлении вытянул лицо: — Вы ещё здесь? Расходимся! Первые курсанты, стоявшие к лестнице ближе всех, неуверенными струйками потянулись наверх. Кенма молча пристроился в самый конец, буквально чувствуя спиной пристальный взгляд Некоматы; и когда он сам поставил ногу на ступень, в здание влетел один из патрульных. — Укай-сан! Некомата-сан! — прокричал он, почти задыхаясь. — Мы… нашли кое-что. Кенма вместе с ещё парой-тройкой курсантов обернулись. Патрульный аккуратно передал Укаю цветущую алую розу. Будущим полицейским уж точно не следовало объяснять, что это значило. Кенма буквально кожей ощутил, как его вспарывают десятки взглядов — любопытствующих, испуганных, обвинительных, чуть ли не жалостливых. Сам он вдруг почувствовал себя так, будто ему снова с размаху врезали ногой под дых. Глядя на розу неподвижным, остекленевшим взглядом, Кенма не сразу понял, что Некомата смотрит прямо на него. Его выражение лица — внимательное, изучающее — Кенму почему-то добило окончательно. — Укай-сан приказал идти спать, — негромко сказал Некомата, заметив ответный взгляд. — Кенма, тебя тоже касается. — Нашли это в траве у одной из стен, — отрапортовал патрульный. — Собаки пытаются взять след неподалёку. Может быть… Укай поднял от розы, которую вертел в руках, голову в сторону лестницы, заметил Кенму — и в явном неодобрении поджал губы. А затем, спрятав цветок за спину, кивнул патрульному, поблагодарил за информацию и сказал только отрывистое: — Продолжать поиски. Прочешите весь кампус вдоль и поперёк, загляните в каждый угол, просмотрите камеры. Выставьте патрульных у всех входов в общежития и корпуса — по двое, можно по трое, если хватит людей. Просмотрите периметр. Мы должны найти его. Кенма в последний раз взглянул на Некомату — а затем быстро взбежал по лестнице наверх. Его мелко колотило. — Ну?! — накинулся на него Хината, едва Кенма скользнул обратно в комнату, испытывая острое желание накрыться одеялом с головой и пролежать так до конца своих дней. — Ты выяснил, что это такое было? Говорят, кто-то влез сюда… — Это был Куроо. Хината споткнулся на ровном месте. После положенной череды удивлённых возгласов и воплей «Да как?», «Какого чёрта?» и «Зачем вообще?» Кенма вкратце пересказал ему слова патрульного о розе. Говорил шёпотом: специально чтобы не привлечь ненужное внимание. Сама мысль о том, что Куроо Тетсуро проник на территорию полицейской академии, давалась Кенме тяжело. Невероятно тяжело. Настолько, что он буквально чувствовал, как от призрачной асфиксии сдавливало горло и в глазах скапливались слёзы — хотя здесь, возможно, и не в асфиксии было дело. Далеко не в ней. — Ладно, допустим, как он проник сюда — это дело не такое уж важное, — разглагольствовал Хината, вновь взобравшись на свою кровать и то и дело норовя попасть пяткой по носу Кенмы. — Он же здесь раньше учился, наверняка знал все входы и выходы… А вот зачем? Чтобы подложить розу? Кенма молчал. — И странно получается. Ночью убийство, да? И роза. Утром за тобой прибыли из участка. И следующей же ночью Куроо вламывается сюда… И роза. Так? Так ведь! Кенма открыл было рот — но тут же его закрыл. Хината был прав. Каким-то невероятным образом Куроо узнал о том, что люди из участка приходили сюда за ним. И эта роза, чёртова роза — она могла оказаться в глотке у кого угодно. А оказалась здесь. На территории академии. Под самым носом у Кенмы. — Тебе хотя бы дарят цветы, — печально протянул Хината сверху, — а мне Кагеяма даже деньги за кофе не возвращает. Кенма хотел было спросить, при чём здесь вообще Кагеяма и кофе, открыл рот — и обнаружил, что смеётся. Безумный, напряжённый смех эхом отразился по их пустой комнате. Кенма смеялся один, негромко, разве что Хината поддержал его несмелым хмыканьем. Легче Кенме, конечно же, не стало. Наоборот — только хуже. Но он давно не смеялся. И что-то подсказывало ему, что больше поводов и не будет. Сна не было ни в одном глазу — он обнаружил этой парой минут тихих разговоров ни о чём позже. В эту ночь ни один из них так и не лёг на кровать, чтобы проспать до положенных шести утра, а потом отправиться на километровый спринт по открытому стадиону. Как не лёг, наверное, никто во всей академии. Они ждали новостей, выглядывали в окно по очереди, следя за собаками, но те не пропали, даже когда начало светать. И лишь потом, буквально за пару минут до подъёма, к ним в комнату постучал Некомата и объявил, что нарушителя так и не нашли. — Некомата-сан, — позвал Кенма, соскакивая с кровати, — можно вас? Буквально на минуту. Некомата поднял брови: — Хм. Да, думаю, да, можно. Пойдём. Не обратив внимания даже на то, что одет в мятую пижаму, Кенма прошлёпал босыми ногами в коридор. Некомата провёл его до самого конца, и они остановились у окна, на котором стоял одинокий кактус, оставленный здесь непонятно кем и непонятно зачем. Окно выходило как раз на кусок оградительной стены; Кенма взглянул на траву внизу и задумался о том, не здесь ли нашли розу, оставленную ему Куроо Тетсуро. — Что ты хотел? — поторопил его Некомата, и Кенма вздрогнул: — Да… простите, — и, набрав побольше воздуха в грудь, выпалил: — Ваше предложение. Одна неделя. Оно всё ещё в силе? Некомата смотрел на него молча несколько долгих секунд. А затем устало улыбнулся: — После этой розы я и не ждал от тебя другого. — Он правда был здесь? Некомата помедлил. — Да, увы. Наши системы действительно зафиксировали взлом и проникновение, и это действительно был Куроо Тетсуро. Судя по всему, перелез через сетку — в одном месте она натянута слабо, напряжение не такое, как по периметру, и Куроо, конечно же, знал об этом… Ему ведь не надо было много, вряд ли он даже ставил себе целью похищение тебя из твоей же постели или хотя бы простую встречу тет-а-тет, — Некомата невесело усмехнулся. — Он хотел доставить весточку, и у него получилось. Поэтому я ждал, что ты купишься на неё. — Я не… — начал было Кенма, но осёкся. Он хотел сказать, что не купился, но, по сути, так оно и было. — Именно, — Некомата перевёл взгляд за окно. — Разумеется, я отпущу тебя, Кенма, хотя сам считаю, что сталкиваться с таким ты ещё не готов, а ещё что двое отбывших курсантов за день — это серьёзное нарушение распорядка. Можешь даже взять форму — пусть всё будет официально. Уговорим Иккея засчитать тебе это как полевую практику, что скажешь? — Некомата ему подмигнул. — Единственное, о чём я тебя попрошу: быть максимально осторожным и серьёзным. Помни, кого ты пытаешься поймать, будь на два, на три, на десять шагов впереди него, и тогда… тогда всё получится. Кенма не стал говорить, что собирается играть роль обычной приманки. Кенма вообще не стал ничего говорить. Только кивнул. И, обхватив себя руками за плечи, вцепился пальцами в отдавшиеся болью синяки. — Собирай вещи, — проводил его вежливой улыбкой Некомата, — у тебя будет неделя. — А если я не успею? Некомата сделал вид, что задумался. — Тогда… тогда твоя практика продлится чуть дольше, — и похлопал Кенму по плечу. — Удачи. Кенма не знал, что ответить: поперёк горла встал тугой ком, и он сглотнул, пытаясь избавиться от немоты. А Некомата уже направился вдоль по коридору, заглядывая в комнаты: начинался новый учебный день. Только Кенма, видимо, впервые за эту неделю его пропустит.