Враже мой

И вот, спустя почти неделю, закутанные в тёплые пуховые платки и телогрейки, воины Новгорода вместе со своим живым залогом, таким же разодетым, как капуста, выходят к воротам Новгородской крепости. Один из княжеской прислуги радостно пришпоривает коня, давая ходу и приближаясь к воротам стремительнее остальных. — Светлый князь земли Новгородской, Александр возвращается!!! — кричит он, молотя рукоятью ятагана по воротам. Лучники, что стоят в бойницах, дружинники, стоящие под воротами — все начинают бегать, открывая тяжелые кованные ворота и впуская всю долгую процессию. Глашатай трубит в рог, возвещая весь город о прибытии князя. Мирон чуть тормозит, пропуская князя во главу колонны и медленно шествуя на лошади следом за ним. Сидевший до этого молча Слава вдруг вскидывается, чуть испуганно разглядывая окружающий его русский город. Он ёжится от холода, удивленно разглядывает сыпящийся на плечи снег, что опадает огромными хлопьями, застилая улицу. Из-под копыт с кудахтаньем вылетают куры, гуси, выползают на улицу старухи в платках, выстраиваются нестройными рядами рабочие мужики, снимая шапки, прижимая их к груди. — Вона, погляди, каких девиц везут! — шепчет женщина с котомками наперевес. — Чай князь решил при дворе оставить, — так же тихо отвечает ей вторая. — А золото, золото-то где? — Держи, — тихо бросает Мирон, стягивая с себя полушубок и накидывая его на плечи наложнику, — не мёрзни. Около княжеских палат Александр спрыгивает с лошади, а следом за ним и вся дружина. — Дружина может быть свободна, десятники и воевода идут со мной, возьмите девиц. Дружинники нестройным хором выдают «да, князь-батюшка», а затем разбредаются по своим хатам, кто куда. Мирон же, а вместе с ним десятники — Старуха, Фарафонов и Игнат, — идут в палаты. — Эй ты! Как тебя там? — окликает бегущего мимо мужика князь. — Борис, царь-батюшка, — отвечает он, останавливаясь. — Борис, иди, скомандуй, чтобы стол накрыли и комнаты для рабов в палатах подготовили, — раздает распоряжения князь. В малом обеденном зале все усаживаются за стол, игнорируя снующих туда-сюда слуг с самоварами, чашками, баранками и заграничными конфетами. — Чего вы меня этими сладостями травите? Будто я снова в халифат попал! — недовольно стучит кулаком по столу князь. — Мяса неси! — Дык готовится мясо, князь-батюшка, — лепечет слуга. — Уже куропаток пекут в яблоках, как вы любите! — Вот и хорошо. Девушки-наложницы, сгрудившись на одной стороне стола, восторженно перешёптываются, осторожно пробуя русские сладости и непривычно горький чай. — Мирон! — Да? — воевода поднимает взгляд, косится на Славу, но все же поворачивается на князя. — Распорядись о дозорах, десяткам этих троих, — князь небрежно кивает на десятников, — дать увольнение и заплатить. В дозор поставить по шесть десяток на южные и северные ворота, и семь десяток на причал с севера. Послать гонцов до северных берегов, пусть доложат об обстановке. Пока вроде все, как все сделаешь — мне доложи. — Понял, — коротко кивает Федоров, вертя в пальцах идеально симметричную баранку. — До халифата пойдешь сам, не раньше, чем через месяц. Там уж ближе к делу подумаем. А вы, девицы, ешьте-ешьте, а то худые, что чуть не светитесь. Мирон, поди сюда, ко мне поближе. Воевода пододвигается на край лавки, кидая взгляд на Гену, что двигается на другой край, дабы уравновесить. — Старуха говорил, — на порядок тише сообщает князь, — что тот парниша бежать пытался. — Непорядок, — хмурится Мирон. — Коли сбежит — не видать нам золота, как своих ушей. Потому поселим его с тобой рядом, чтобы глаз с него не сводил. — Хорошо, — коротко кивает Федоров, и пересаживается на другое место, рядом со Старухой. Костя поворачивается, приглаживая усы и вопросительно взглядывает на воеводу. — Ты мне почему не доложил, что наложник бежать хотел? — Ты спал, а я бы и сам справился, — пожимает плечами десятник. — Ничего не случилось же. — В следующий раз, будь добр, сообщай мне все, — холодно отрезает Мирон, и вновь возвращается на скамью по правую руку от князя. — Что он докопался до тебя? — осведомляется Фарафонов. — Ничего, Гена, а ты бы сидел и клювом не щёлкал лишний раз, а то баранки твои любимые съедят, — улыбается Лопатин, забирая у десятника одну прямо из-под носа. В обеденную вносят куропаток на подносах, вино крымское в кувшинах, ставят все на стол и раскладывают по тарелкам, расписанным гжелью. — За возвращение в родные земли и за процветание Великой Новгородской земли! — оглашает тост Александр и на весь зал раздаётся звон бокалов.

***

Слава уже успел возненавидеть это место за холод, вечно лезущих под ноги дворовых птиц, за людей, что ходят за ним по пятам, стоит ему только выйти за пределы палат. Поэтому он и не выходит, ведь тут рядом с ним хоть более менее молчаливый и незаметный воевода, вечно кидающий на него пристальные взгляды. Его вещи занесли в одну из комнат покоев воеводы. Там стояла грубо сколоченная дубовая кровать, высокий громоздкий гардероб, письменный стол и буфет с какими-то русскими пресными сухарями и крупами. Есть Славе категорически не хотелось, лишь под грозным взглядом воеводы он проглатывал пару ложек каши или съедал с несладким чаем такую же несладкую баранку. Говорить не хотелось ещё больше. Благо русские не навязывались, и даже прислуга молча сновала туда-сюда, строго выполняя свои обязанности. Единственной отрадой для парня становилась личная библиотека воеводы, полная дорогих и редких книг. Ими наложник и забивал свободное время, которого вдруг стало слишком много. Читал он по-русски слабовато, а потому половина содержания была ему вообще непонятна, но обращаться к воеводе за помощью он посчитал ниже своего достоинства. Это было сродни признанию собственного поражения. Правда вот, с ним никто и не воевал. С латынью Слава был незнаком вовсе, а русских книг в библиотеке оказалась только примерно четверть. Толмач ему найти не удалось. Будни проходили по одному и тому же сценарию. Завтрак, на котором присутствовал князь, наложники и княжеские приближённые, потом несколько часов до обеда, в которые Мирон всегда куда-то уходил. Затем сам обед, на котором воевода никогда не появлялся, снова свободное время, и уже после ужин, к которому Федоров возвращался едва ли не минута в минуту, снимал тяжелую броню из толстой кожи и шёл на ужин, где говорил редко, и в основном с князем. В остальном же улыбался шуткам Старухи, немолодого мужчины, которого все называли Гадюкой, и который, как понял Слава, был другом Александру. А потом все расходились спать, а Мирон долго после полуночи сидел, сгорбившись над письменным столом под слабым светом лучины в своей комнате. Но сегодня все было не так. Сначала слуги встали раньше петухов, начав готовиться к чему-то: прибираться, варить какие-то мудреные супы, тушить свёклу и делать много других необъяснимых для Славы вещей. Затем Мирон встал тоже несколько раньше положенного, сел за стол завтракать, но после этого никуда не пошёл. И половину привычных лиц за завтраком Слава тоже не видел. А к полудню на улице раздался шум, звук горна. Наложник не смог побороть любопытство и выглянул в окно, разглядывая шествующую к замку конную процессию. — Ты мог бы просто спросить, если тебе интересно, а не додумывать, — раздаётся сзади с некоторой усмешкой. Слава поворачивается, взглядывая на воеводу. — Тебе придётся жить здесь довольно долго, поэтому вечно ходить и молчать — не самая лучшая идея. Уверяю, время пройдёт быстрее, если ты смиришься со своей участью и начнешь заводить знакомства здесь. Слава понимает, что Мирон говорит дельные вещи, но с одной стороны собственная гордость, а с другой — непомерное любопытство. Он прикусывает губу, но задирает нос и спрашивает: — Что сегодня происходит? — Приезжают послы из Ярославля. От князя Василия. — Это вы про того, которого у нас зовут Бастой? — Да. Но он не приехал, вместо него к нам едет его воевода и часть двора. Поэтому тебе не мешало бы одеться прилично. — Чем я одет неприлично? Слава окидывает взглядом свои темно-синие шаровары, уже ставшие родными браслеты и легкую льняную рубаху. — Ты видел на улице хоть одного человека, одетого подобным образом? Слава качает головой. Мирон залезает в шкаф, находит там белую рубаху, расшитую гладью, и чёрные штаны на широком ремне. — Надевай, — коротко бросает Мирон. — Я все, понимаю, я отвернусь. Слава влезает в рубаху, завязывает веревочки на вороте, натягивает штаны, что немного висят на нем. Мирон поворачивается и помогает застегнуть ремень. — Готов? Идём. Они спускаются в большой обеденный зал, где на полу лежат дорогие персидские ковры, а стол уже ломится от еды. Тут и перепела, фаршированные клюквой, и сельдь под шубой, и заморские фрукты, и осетрина, запечённые с лимонами, и соленья. Слава присоединяется к толпе княжеских приближенных, где стоят и остальные наложницы, уже одетые в русские сарафаны, десятники, княжеские советники и сам князь. Мирон пробирается вперёд, вставая рядом с князем. Двери открываются, и на порог заходит толпа людей. Впереди чинно шествует высокий мужчина с азиатским разрезом глаз, по его левое плечо идёт тощий и тоже высокий блондин, а волосы у него заплетены в множество косичек. За их спиной же идут абсолютно ничем не примечательные люди — дружина, сановники, послы и прочие. Главный — азиат, идёт прямиком к князю, останавливаясь напротив. — Здравия вам и вашей земле, княже. А затем ударяет ногой в пол и вся делегация отвешивает поклон в ноги, один азиат склоняется в поясной. — Рад видеть близких моего кровного брата в своём княжестве, — кивает князь, улыбаясь. — Прошу к столу. Все усаживаются, лишь азиат подбирается к Мирону и, полный дружелюбия, обнимает новгородца. Слава чуть морщится, садясь слева от Мирона, когда азиат расположился от того по правую руку. — Знакомься, это Адиль — воевода Ярославского княжества. А это Вячеслав — наложник князя. Адиль коротко кивает, бросая взгляд на наложника, а тот в ответ кланяется. — Угощайтесь, дорогие гости, — продолжает улыбаться Александр, подгоняя служанку, что разливает вино по кубкам. — Светлый князь, у нас к вам вопросы лично от князя Василия, — подаёт голос Адиль. — Давайте отделять зёрна от плевел, а застолье от работы, — отмахивается князь. Слава молча сидит, тянет из бокала вино, вспоминая, как хан наказывал его каждый раз, коли он пил что-то спиртное. — К слову, Мирон, это княжий казначей — Кирилл, — продолжает разговор с новгородцем ярославский воевода. — Рад знакомству, — кивает представленный, тот, что блондин с косичками. — Не слишком ли вы молоды на должность казначея? — без тени укора спрашивает Мирон. — Отнюдь, Кирилл прибыл на наши земли из Греции, там его величали Тифестом, а здесь его по традиции назвали православным именем, чтобы не обращаться по-язычески, — отвечает за него Адиль. — А ты все так же некрещеным ходишь, — подмечают новгородец. — Князь в мою пользу поблажки делает, да и неправильно это — крестить наполовину монгола, — пожимает плечами ярославец. — А Слава, значит, наложник из Халифата? — Да, — коротко отвечает Мирон, кладя себе в тарелку кусок птицы. — Да разве можно за стол со знатью рабов сажать? — возмущается один из дружины соседского княжества. — А ну цыц! — резко хлопает по столу Адиль. — Коли князь Александр разрешил, значит так подобает! Слава чуть напрягается. Нет. Нет, негоже так жить. Как бы тут не пытались устроить наложникам человеческую жизнь — это лишь обман и уловка. Ничего не поменяется, покуда он не станет свободным. И пусть он сидит за общим столом сейчас — люди вокруг него за человека его не считают. Сегодня. Сегодня, когда ночью русские уже будут пьяны, он сбежит раз и навсегда.

***

Вино льется рекой, а после подменяется наливкой на смородине, что страшно смердит спиртягой. А после наливки князь требует чистого первача. Все, довольно раскрасневшись и раздобрев, громко хохочут на весь зал, разделяя всеобщее пьяное веселье. А когда русские затягивают «Эй, ухнем», Слава ускользает в комнату, одеваясь теплее, а затем лезет в окно, выбегая на заснеженную улицу. Собака из чьего-то двора громко лает на незнакомца, но шанс у наложника, должно быть, последний. Мороз стоит такой, что волосы дыбом встают, снега навалило — и шага не пройти, а Слава все мёрзнет, но бежит, бежит к свободе. Через ворота не пройти — слишком много шума, чтобы их открыть, но вот неприметная калитка, около которой дежурят плечистые детины кажется вполне приемлемым решением проблемы. — Стой, куды идешь?! — Гонец я княжеский, — на ходу сочиняет наложник, надежнее пряча лицо. — Куда путь держишь? — До Архангельска, — говорит он первое, что приходит в голову. Мужики переглядываются и отвечают: — Проходи. Слава с неописуемым счастьем на лице выбегает за пределы города.

***

— А куда это он? За полночь, без коня? — Да ещё и метель лютая такая собирается… — Вань, так гонец в Архангельск вчера же утром выходил, разве нет? В глазах дружинника мелькает недобрая искра, а потом и приходит все осознание произошедшего. — Стой тут, неси службу, я до палат и мигом назад, у нас беглец, похоже! — Ох и получим мы по шапке от Мирона Яныча, — сокрушенно тянет второй. — Да уж, по головке не погладит, но так хоть треклятый этот далеко не убежит! — кричит часовой уже на пути к палатам.