Слабость и сила

      Хозяйственный подвал Боложеня был таким же сырым, как и весь замок. Здесь было низко, пахло землей и соленой рыбой. В полумраке шли стеллажи, бочки, связки трав, мешки с зерном и ящики, а в дальнем углу, отгороженном досками, стояла клетка.       Когда княжич вошел, светник в его руках заломило ветром, и Искра позади него поскорее прикрыл дверь.       — Твоя милость уверена, что хочет сюда? — шепотом спросил Искра, княжич слышал, как часто дышит мальчишка и дрожит его голос, пока они приближались к клетке. — Мастер Пилаш велел никого не подпускать.       — Мастер Пилаш не князь, — отрезал княжич.       Он сжал пальцы на рукоятке факела, будто держал меч, а не обгоревшую палку. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышат и наверху.       — Подержи, — он сунул факел Искре и шагнул к решетке.       У решетки княжич обернулся.       — Помнишь? Это наш секрет.       Искра кивнул и поднял факел выше. Свет полз по ребрам бочек, цепляясь за железные обручи. Запах мяса, завернутого в ткань за пазухой княжича, казался здесь неприлично свежим.       Сутки о вакшуре никто не вспоминал. Как поставили тем вечером клетку в подвал, так она и стояла в углу, между ящиком с ржавыми подковами и стеллажом со старыми упряжками. Решетки были грубо сварены, замок — местами заржавевший. Внутри, на подстилке из сгнившей соломы сидел вакшур, поджав ноги, прислонившись спиной к стене из прутьев. Волосы, грубо и коротко обстриженные, спутались. Взгляд княжича на мгновение зацепился за железный ошейник с мелкими красными камнями, тот казался слишком большим для тонкой шеи. Вокруг ошейника на коже виднелись потертости, словно железо тянуло вниз.       Княжич подошел ближе. Сквозь решетку слышалось редкое, сиплое дыхание.       — Я принес тебе мясо.       Вакшур шевельнулся. Пальцы его уперлись в пол, и он придвинулся ближе. Его бесцветные глаза в рыжем свете факела казались не то серыми, не то желтыми.       Княжич вспомнил предупреждение торговца: сырым мясом кормить, а кровь не давать. Сырое мясо хоть и не утолит его голод, но сдохнуть не даст, а вот кровь распалит в нем монстра.       Искра судорожно сглотнул.       — Княже, может, не надо… — пробормотал он. — Мастер Пилаш говорил пока не кормить…       — Мастер Пилаш не в подвале, — отрезал княжич. Припомнил его фигуру, старик за последние дни сгорбился, и уже не казался кем-то, с кем стоит считаться. — Я здесь. Он вынул из-за пазухи кусок сырого мяса с прослойкой жира, завернутого в ткань. В замке такое мясо просто так не ели: его берегли на варево или коптили. Но сегодняшний кусок он выбросил из котла еще утром, под строгий взгляд кормилицы Вавы.       Припомнились слова предсказания.       «Вакшур будет моим другом, — подумал он, — и никто не сможет противостоять нам».       Ключ, тяжело скрипя, провернулся в замке. Княжич открыл решетку ровно настолько, чтобы удалось протянуть руку с мясом. Вакшур не двинулся, только скосил взгляд на его пальцы.       — Бери, — сказал княжич.       Повисло молчание. Тогда княжич шагнул ближе и сам вложил мясо в ладонь вакшура. Кожа у того была ледяной и в то же время сухой от долгого отсутствия питья. Пальцы вакшура оказались длиннее, чем казалось. Они сомкнулись вокруг мяса так быстро, что княжич от испуга отдернул руку.       — Княже… — прошептал Искра, поднимая факел выше.       Вакшур несколько мгновений просто смотрел на кусок в ладони. Ноздри его дрогнули. Потом он осторожно, неспешно поднес мясо к губам и вцепился зубами. Грыз, не отрывая взгляда от княжича.       — …Может, не стоило…       — Это ему жизнь, — тихо сказал княжич, поймав взгляд вакшура. И с удивлением понял, что говорит почти так же спокойно и деловито, как торговец. — Сколько дней ты ничего не ел?       Вакшур моргнул, сглотнул, облизал кровь с пальцев. Ошейник на его шее чуть дрогнул, камни на миг вспыхнули тусклым светом.       — Ты меня понимаешь? — спросил княжич. — По‑нашему?       Вакшур наклонил голову. Губы у него едва шевельнулись.       — Понимаю, — выдохнул он тихо, с чужим акцентом. — Ты… купил.       — Я… княжич, — почему‑то объяснил княжич, хотя тот и так знал, перед кем стоит. — Посадник здесь.       — Хозяин, — уточнил вакшур.       Княжич почувствовал, как горячо прокатилось по груди. «Хозяин» — не «лишний», не «младший», не «никудышный сын». Хозяин. Но тут же постыдился этого чувства.       — Если ты будешь слушаться, — сказал он, — я буду приносить тебе мясо. Хорошее, не объедки. Ты вернешь себе силы и… — он запнулся, зная, что хотел бы сказать, но побоялся чужих ушей, — и тебе будет лучше, чем в дороге.       — Ты кормить — я слушаться, — медленно произнес вакшур, тщательно подбирая слова. — Такой ряд.       Княжич выпрямился.       — Такой ряд, — повторил он.       Он закрыл решетку и повернул ключ. Железо взвыло, как живое. Под чавкающие звуки княжич и Искра медленно ушли. Когда же поднялись наверх, воздух показался теплым, почти мягким. Искра дышал так, будто бежал по лестнице.       — Твоя милость, — не выдержал он, — не боится?       Княжич задумался.       — Я боюсь, — сказал он честно. — Но еще, знаешь… я не хочу больше быть один.       Слова прозвучали спокойно и без жалобы.

***

      Йали сидел на крыльце, подперев ладонью щеку. Ночь выдалась по‑весеннему теплая, и совсем не тянуло прятаться обратно в тесные, сырые стены Боложенского замка. Там стоял липкий воздух, а здесь, под открытым небом, дышалось легче и глубже.       Он сломал сухарь на мелкие крошки и аккуратно посыпал их на нижнюю ступень, шепча вполголоса, чтобы местные духи шевельнулись и впредь шепнули ему, если к замку подберется что-то недоброе.       Во двор вышел подышать и мастер Пилаш. Увидев его, Йали рывком вскочил, стряхнул крошки с ладоней, коротко поклонился и почти бегом юркнул в полутьму замка.       Йали заметил, как мастер Пилаш проводил его взглядом, посмотрел на рассыпанный сухарь у крыльца и недовольно цокнул языком. Носком сапога он чуть тронул одну из крошек, но смахивать не стал.       Потянуло холодом со стороны болота, и мастер Пилаш оглянулся на темные стены леса за замковыми стенами. По спине прошел мороз, будто кто-то на него смотрел.       Йали почти бегом миновал лестницу, стараясь не глядеть в темные провалы дверей и зала. Ступни в мягких чунях слишком громко шуршало по камню, и каждый шаг отзывался в висках. Чем дальше он уходил от ночного воздуха, тем плотнее становилась духота замка, словно стены медленно сдвигались ему навстречу.       У комнаты княжича он замедлил шаг и прислушался. За дверью было тихо. Йали осторожно приоткрыл щель — на всякий случай, вдруг еще не спит, можно было бы предложить воды или отвар.       Княжич сидел на постели, укутавшись в накидку. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло сквозняком, но в помещении все равно держалось странное тепло, не похожее на жар от корзин с углем. На подоконнике лежали кусочки сыра, рядом на столе — смятая бумага и чернильница, догорала свеча.       — Княже? — тихо постучал Йали.       Княжич вздрогнул, но не обернулся.       — Не спится, — сказал он глухо.       Йали вошел, прикрыл за собой дверь и невольно оглянулся на окно.       — Я сидел на крыльце, — подойдя ближе, сказал он, — думал, если что нехорошее будет, духи шепнут. Я хотел спросить… — Йали запнулся, подбирая слова. — Княже, к вакшуру сегодня кто-нибудь спускался?       Княжич нахмурился.       — Нет, — соврал он, — Мастер Пилаш запретил. — И на миг замолчал. — А что?       Йали вздохнул, утер сопли под носом.       Княжич поднялся с постели и подошел к окну.       — Закрой окно, княже, — попросил он. — Тепло пока наше, а холод чужой.       Княжич медленно захлопнул створку.

***

      После завтрака княжич, мастер Пилаш, мастер Ярос и тиун Сулхо собрались в комнате мастера Пилаша. Приятно было оказаться в залитой восходящим весенним солнцем комнате, но тема для собрания была двоякая.       С одной стороны, княжич радовался внутри, трепетало все в нем, что его, наконец, позвали решать важные вопросы, а именно сбор подати. После разговора с вакшуром, он уже не мог смотреть на хозяйственные дела просто как на сухие цифры: за каждым мешком ржи теперь стоял чей-то голод. С другой стороны, выглядело так, будто он здесь лишь наблюдатель и слушать его не собираются. Подумав, что при мастере Яросе и тиуне мастер Пилаш будет более сдержанным к нему, и настроившись решительно, он приказал тиуну еще раз показать ему свиток.       Сулхо разложил на столе узкий свернутый свиток, пригладил края ладонью. Чернила еще местами блестели, значит, счет вели недавно.       — Вот, твоя милость, — осторожно начал он. — По дворам расписал, как велено.       Княжич мотнул подбородком, чтобы читал тот вслух.       — С тяглового двора, — ровным голосом зачитал тиун, — четверть мешка ржи, ведро овса, связка репы или капусты, курица раз в год. С рыбаков — по десятку вяленой рыбы в лето. С бортников — ведро меда и дюжина свечей. С охотников — по шкуре в сезон…       — Мало, — перебил его мастер Пилаш. — На коней не хватит.       — Мало? — княжич поднял брови. Внутри него все дрожало, когда он перечил мастеру Пилашу, но вида не подавал. — Это тем, кто и так ест похлебку из воды да капусты?       — Княже, — устало сказал мастер Пилаш. Пальцы, сжавшие край стола, дрожали от слабости, а не от злости. — У нас не только селище под крылом, но и дружина, и конюшня, и гости, и… — он запнулся на полуслове, — твой сторож в подвале. Если не будет овса — станут падать кони. Если не будет мяса — ослабнет дружина. Если не будет меда — не сварим лекарства.       — Мед бортники уже отдали, — возразил княжич. — Рыбаки половину улова несут во двор. Еще и курицу с двора тянуть? Что им самим останется?       — Селянин без курицы проживет, — резко сказал Пилаш. — Селянин привык. А вот конь без овса — нет. Княжич без дружины — тоже. Козлята, поросята, — огрубев, продолжил Пилаш. — Лучше один козленок в пасть, чем десяток мужиков.       Тиун, переминаясь, осторожно вставил:       — Люди ропщут, господа. Говорят, раньше платили одному хозяину, а теперь троим: вам, духам и зверю.       — Духам они сами несут, — отрезал Пилаш. — Нас об этом не спрашивают. А зверь… — он нахмурился. — Зверь — будет охраной замку. Не будет его — всякий придет и возьмет, что хочет.       Княжич сжал пальцы так, что костяшки побелели. Неправильно будет и у селян еду забирать, и со своей кухни таскать.       — Я не хочу, чтобы в селище говорили: «наш хлеб пошел чудищу в глотку», — выговорил он. — Курица, репа, рыба — все это пойдет на стол людям и дружине. Мед — на лекарства. А кормить вакшура я буду сам, из того, что добудем в лесу.       — Ты мал, — резко сказал мастер Пилаш. — Куда ты один в лес пойдешь? Там тебя первого и съедят.       Княжич поморщился, но спокойно продолжил:       — Не один. У меня есть мастер Ярос и люди. Но если я отдам грамоту в селище и скажу «несите козлят…»       — Княже… Это не детская игрушка, а живая сила. Сегодня ты ему сам понесешь, завтра не сможешь выйти — кто пойдет? Мне так и так придется говорить «дайте еще по козленку».       — Не скажешь, — сухо ответил княжич. — Велишь тиуну: «по четверти мешка ржи, по ведру овса, по связке овощей и по курице». Без «козленка в подвал».       Он повернулся к Сулхо:       — Так и запиши. И добавь: кто уже дал в этом году мед и рыбу, вторую подать возьмем после урожая. Я не хочу, чтобы мои люди ели кору.       От беспокойства мастер Пилаш цокнул языком, но промолчал.       — Хорошо, — глухо сказал он. — Тогда молись, княже, хоть Кадейрн, хоть лесовому божку, чтобы лес и болото тебя полюбили.

***

      Во селище въехали без помпы. Мастер Ярос с парой человек дружины, тиун с сумой для записей да сам княжич с двумя отроками, кутающийся в накидку от весеннего ветра. Земля под копытами была темной, мокрой, пахла прошлогодней гнилью.       Люди ждали на улице: женщины в грубых одеждах, мужики в поношенных овчинных кафтанах. Пара ребятишек женщины жали к юбкам, чтобы те не лезли под ноги лошадям. Из-под ладоней, которыми прикрывались от сырого ветра, угадывались все те же настороженно‑восхищенные взгляды.       Хольга улизнул к сельским ребятам в стороне. Йали спустился, скользнул по размытой земле, едва удержался, и придерживал за узду княжьего коня. Княжич заметил, как Йали поморщился от холода мокрой кожи поводьев.       — Государь, — поклонился староста, упираясь обеими руками в клюку. Его пальцы были в трещинах, ногти — черные от земли. — С податью все по счету, как Сулхо велел.       Тиун достал свиток, начал читать по дворам. С ближайшей хаты вынесли мешочек ржи, с другой — связку грязной репы, курицу с мутным глазом. С третьей — ведро овса. Оттуда потянуло сладких запахом.       — Это все? — спросил мастер Ярос, слезая с коня. — Летом обещали больше.       — Летом и дадим, — сипло ответила бабка, державшая за руку внука. — Сейчас сами на исходе. Зима, господин, длинная была.       Княжич оглядел ряд дворов: крыши потемнели от сырости, дрова сложены не в поленницы, а кое‑как. У одного двора на жерди висела последняя шкура козленка, по ней толпились воробьи.       — А мастер Пилаш говорил, что с козлят возьмем, — негромко напомнил княжич мастеру Яросу. — Где ты их видишь?       Мастер Ярос досадливо дернул щекой; на мгновение дала о себе знать старая, плохо зажившая борозда шрама. Он промолчал. Староста, будто услышав, перевел клюку из одной руки в другую, нарушил тишину:       — С козлят вы свое уже взяли. Хозяев у нас много стало.       — Какие еще хозяева? — нахмурился Ярос.       — Наши хозяева, — откуда-то из-за спины вырос волхв.       Он шагнул вперед так тихо, что княжич не заметил, откуда тот взялся: только запах сухих трав и дымной коры подмешался к сырому воздуху. В руках у волхва висели изношенные четки из косточек, он перебирал их большим пальцем.       — Да как какие, — бабка охотно подхватила. — Вы да те, кто нас берегут. Мы своим дали, волхв велел. А замок… — она посмотрела на княжича из-под бровей. — Замок пока только берет.       — Поклон землям нашим отдали, да этого мало будет, — продолжил волхв. — Позовите богов к себе, не только же ходить к нам. Людей соберите: хлеб, мясо, дым, — и скажите: мы тоже здесь.       Княжич сглотнул. А ведь так можно было бы хоть как‑то наладить отношения с людьми, которые сейчас стояли, прижимая к себе детей и мешочки с зерном. Он призадумался, чувствуя, как внизу копыта нетерпеливо перебирают грязь, а потом сказал:       — В этом году замок возьмет только то, что в свитке, — сказал он громче, чем хотелось. — Четверть мешка ржи, ведро овса, овощи, курицу. Кто мед и рыбу уже дал — до осени оставим в покое. Козлят и поросят — себе оставите.       В толпе шевельнулись, кто‑то хмыкнул недоверчиво, но возражать вслух не решился.       — А зверя вашего чем кормить будете? — раздался чей‑то голос сзади.       Княжич почувствовал, как на него разом уставились десятки глаз; кожа на лице стала горячей, а пальцы, сжимавшие поводья, наоборот, похолодели.       — Чего добудем сами, — ответил он. — Лес дичи не жалел, пока вы с ним жили. И у нас язык найдется.       Староста покосился на Яроса, потом снова на княжича. Клюка у него чуть дрогнула в руках.       — Если так, — сказал он медленнее, — то и мы еще поживем. Пока зверю хватает того, что за околицей бегает, а не под нашими крышами.       — Если болота нас не задавят, — вставил голос.       Йали заметил, куда смотрит княжич. Между домами виднелась околица; где тянулась серая полутьма, он будто кого-то разглядывал.       Где‑то за селом, со стороны болота, коротко, глухо крикнула птица. Люди одновременно вздрогнули, чьи‑то пальцы сами собой потянулись к оберегам на груди.       — Собирай, — тихо сказал княжич тиуну. — Как решили. И запиши: кто дал больше — тому осенью легче будет.       Он хотел добавить «клянусь», но вовремя прикусил язык. Здесь клялись не его именем.       — Княже, — княжич услышал, как его негромко позвал Йали, — кажется, здесь, правда, никто не болеет.

***

      Вот уже вторые сутки Мастер Ягиль запирался у себя в комнате и ходил из угла в угол в раздумьях. Ставни были закрыты, горела свеча, и тени шагали по стенам с ним в ритм. На сегодня он уже успел сделать много дел: проверил отроков — Увину становилось лучше, проверил Маху, как затягиваются раны после розги, сменил окровавленную ветошь на чистую; приготовил мастеру Пилашу свежий отвар. Теперь же занимался тем, на что учился всю жизнь — колдовством. Во всяком случае, пытался, потому что понять камушек, отданный княжичем, у него никак не выходило.       На столе лежали бумаги с рунами, открытая книга с заклинаниями. Камушек лежал посередине, маленький, гладкий, с белыми вкраплениями, ничем не примечательный на вид. Только если поднести свечу совсем близко, в глубине вспыхивал тусклый, болотный отсвет. Мастер Ягиль перепробовал всякое. Шепотные слова, которыми еще его учитель развязывал узлы на нитях и цепях. Жесткие формулы из книги, рассчитанные на снятие простых печатей. Холодную воду, травяной дым, даже каплю собственной крови на край камня.       Каждое заклинание будто ломалось о камушек, искрилось над ним мелкими искорками и распадалось, таяло, словно дым от костра в небе. Слова, еще не долетев до него, рассыпались, как если бы он находился под каким‑то невидимым колпаком.       Но мастер Ягиль был умен и упрям от привычки: если не получается с первого раза, значит, ты еще не все знаешь.       Он остановился, уперся руками в стол, наклонился ближе.       — Что ты такое… — пробормотал он, глядя на камушек. — И чья воля в тебе сидит?       Камешек, разумеется, не ответил.       Мастер Ягиль кончиком пальца коснулся его поверхности. Камень был чуть теплее, чем следовало бы — не от свечи, а будто изнутри. На коже остался легкий зуд.       Он отдернул руку, поднес к глазам. Никакого следа. Только чувство, что рядом есть сила, которая не из твоих.       «Чужая печать. И княжич носит это при себе».       Но сказать об этом пока было нечего.       Мастер Ягиль отступил, взял с полки другую книгу. Эта была поновее, но кожа ее уже успела потемнеть от рук. Он раскрыл ее почти посередине — там, где шли записи не от руки других колдунов, а от его собственного учителя он прочел: пометки о «вещах, что не слушают слова».       — «Если вещь не принимает ни слова, ни знака, — читал Ягиль вслух, чтобы лучше думалось, — значит, в ней уже стоит слово сильнее твоего. Не рви, не ломай: сначала узнай, кто ставил».       Он поморщился.       — Узнай, — передразнил тихо. — Пойди да спроси у болота, кто тут печать ставил. Или у местного волхва.       За ставнями что‑то коротко скрипнуло. Он снова взял камень в ладонь. Подержал.       Попробовал не давить на него словами, а просто слушать. Но так ничего и не услышал.       — Значит, так, — негромко сказал Ягиль, разговаривая уже не с камнем, а сам с собой. — Ломать не будем. Йали пока нет. Посмотрим, как ты связан. Не с камня начинать надо, а с шеи. Есть у нас один парниша, на чьей шее тоже необычные камни.       Он осторожно завернул камушек в чистую тряпицу, положил в небольшую кожаную сумку и подтянул к себе свечу.       Надо было идти туда, где осторожно обходят стороной одну дверь. Может, там его ждала разгадка.       Мастер вздохнул. Ему куда спокойнее было иметь дело с ранами от розог — их можно было перемыть, промазать, перевязать — чем с печатями, которые держат зверя.       Он затушил свечу пальцами и не поморщился от жара. Тьма на мгновение сгустилась, но глаза быстро привыкли.       Мастер Ягиль не любил спускаться в подвалы.       Не потому, что боялся темноты — темнота была ему старой знакомой. И не потому, что боялся мышей или скрипа бочек. Он не любил спускаться туда, где живое заставляли притихнуть.       Дверь в подвал была не заперта, только тяжелый крюк держал ее от сквозняка. Деревянная лестница круто вела вниз, пахло сыростью, луком и квашеной капустой. Под ногами хрустели рассыпанная соль и солома.       Мастер Ягиль откинул крюк и толкнул дверь.       Внутри было полутемно: один фонарь дымил у входа, второй едва горел где-то в глубине. Там, в тесной клетке, поджав под себя ноги, сидел вакшур.       Никакой стражи рядом не было, да никто бы и не согласился охранять зверя. На шорох вакшур поднял голову.       По возрасту он ничем не отличался бы от любого отрока. Только тут, в тени и среди бочонков, его глаза казались мертвее, а плечи — угловатее. Он не вскочил, просто посмотрел, оценивая: кто пришел и что от него нужно.       — Это я, — сказал мастер Ягиль. — Мастер Ягиль. — Он показал кожаную сумку. — И камушек.       Вакшур смотрел куда-то ему в ноги.       — Княжич пожелал, — добавил мастер, подходя ближе. — Сказал, чтобы я посмотрел. Посмотрел.       Он поставил сумку на перевернутую бочку, сам сел на край другой, чуть поодаль.       — Давай, — начал он, — я покажу тебе камень. А ты скажешь, знаешь ли ты что про него. Так?       Ответа от вакшура не было, и мастер Ягиль не понял, понимает ли тот его. — Ладно. — Он достал свернутую тряпицу, развернул. Камушек был как всегда теплый, гладкий, с тусклым отсветом глубоко внутри. — Вот он. Знакомо?       Вакшур поднял на него свои белесые глаза и ничего не сказал.       Мастер Ягиль стал рассматривать ошейник. Камешек в его руке как будто стал резонировать с металлом. Промычав какую-то веселую мелодию себе под нос, мастер Ягиль встал на колени перед клеткой.       — Я сейчас коснусь твоего ошейника. Ты же меня не съешь?       Вакшур будто слегка улыбнулся, одними глазами. Мастер Ягиль медлил. А затем одернул руку.       — Пожалуй, сделаем немного по-другому. Сейчас я попробую с ним поговорить, — предупредил Ягиль, показывая на ошейник. — Если железо начнет душить — скажешь. Вакшур коротко пожал плечами. Мастер Ягиль прошептал короткую, осторожную формулу слов. Как говорилось, не ломать, лишь коснуться. Вокруг ошейника воздух легонько дрогнул, как от жара. В его собственной ладони завелся зуд, как от сухой травинки по коже. У Вакшура дернулся подбородок. Ошейник на миг чуть шевельнулся, словно стал тяжелее, не до боли, но достаточно, чтобы он повел плечами.       Мастер Ягиль пробормотал вторую формулу еще мягче. На этот раз возле ошейника вспыхнула на миг тонкая, бледная линия — руна, которую он начертал в воздухе. Она появилась и сразу же рассыпалась искрами, ровно как происходило в его комнате.       Подвал снова стал таким же: сырой, пахнущим капустой и луком.       — Ничего, — сказал Ягиль вслух. — Как в стену.       Он еще немного посидел молча, прислушиваясь к себе, но чувствовал только усталость.       — Ладно, — сказал он наконец. — На сегодня хватит.       Он завернул камень обратно и убрал в сумку.

***

      Йали вошел почти сразу, как только мастер Ягиль успел снова зажечь свечу и усесться за стол.       — Мастер, — заглянул он в дверь. — Можно?       — Заходи, — отозвался Ягиль.       Йали прошел внутрь, прикрыл дверь.       — Мы только вернулись, и я сразу к вам. И, я от княжича, — сказал он. — Он спрашивал… про камень. Вы попробовали что-нибудь?       — Да, — кивнул Ягиль. — И все без толку.       Он вытащил сверток, развернул, положил камень на стол.       — Сказал бы я тебе, что все понял, да совесть не дает. Ничего я не понял. Кроме того, что это не наше.       Йали осторожно сел на лавку напротив.       — Совсем ничего? — переспросил он. — Ни чье, ни для чего?       — Чье — не наше, — отрезал Ягиль. — Для чего — держать. Я был у вакшура, — глаза Йали округлились, — и как раз понял, что этот камень, как и ошейник, нужны, чтобы сдерживать.       — В смысле? — не понял Йали.       — Камень — часть печати. И печать надета на вакшура, как хомут на быка.       Мастер Ягиль вздохнул.       — Княжичу скажем, что не расколдовал. Это правда. Для него и хватит.       Йали посмотрел на камень.       — Можно… я снова попробую? — неуверенно спросил он.       — Держи, — махнул рукой Ягиль. — Только не грызи.       Йали взял камушек. Когда забирал его у княжича, не обратил внимания на его вес, а теперь заметил — тот тянул ладонь вниз чуть сильнее, чем должен был. Был теплым, словно его только что подержали у огня, хотя свеча стояла в стороне. Он зажал его между ладонями и прикрыл глаза.       Сначала он слышал только потрескивание фитиля, шорох мыши в стене, далекий звук ведра в колодце за окном. Собственное дыхание было поверхностным. Он попытался выровнять вдохи, как учили: «Четыре — на вдох, четыре — на выдох, голову не забивай, слушай».       Когда дыхание стало ровнее, он стал ощущать не звук, а давление: легкое расширение — пауза — медленное сжатие. Раз — пауза — два — пауза. И так дальше.       Йали замерз внутри, хотя в комнате было тепло.       — Мастер, — прошептал он, не открывая глаз. — Он… как будто дышит.       — Мы все дышим, — сухо ответил Ягиль. — Даже камни в конце концов от сырости трескаются.       — Не так, — покачал головой Йали. — Не как человек. Длиннее. Глубже. — Он с трудом подбирал слова. — Камни обычно говорят со мной, я учился этому с малолетства. А этот, он молчит и… дышит.       Он открыл глаза. Камень в его руках был все тот же — серый, безмолвный. Но ощущение чужого дыхания никуда не делось.       Мастер Ягиль внимательно смотрел на Йали.       — Хорошо, — сказал он, наконец. — Значит, ты слышишь больше, чем я.       Он аккуратно забрал камушек, положил обратно на стол.       — Княжичу скажем, что я ничего не смог. Это правда. А то, что смог ты, — пока останется между нами.       — Но он же… — начал Йали. — Это его камень. — Ему и так дышится тяжело, — оборвал Ягиль. — Сначала разберемся сами.       Он повел плечом, взглядом указывая на камушек.       — Если захочешь — слушай еще. Но если он начнет шептать тебе в ответ — беги сразу ко мне. Не геройствуй снова. Ты мне живой нужен.       Йали кивнул. В ладонях у него еще дрожала память о тяжелом, медленном вдохе. Он не знал, боится он этого чувства или тянется к нему.       За окном глухо стукнуло ведро о край колодца. Ягиль вернулся к книге своего учителя и наткнулся на запись:       «Если зло велико, запирают его не в одном камне, а в узле: сердце — глубоко, осколки — по краям. Пока все целы — держит. Один сломан — держит хуже. Все сломаны — беги».

***

      Ночь выдалась на редкость теплой для весны. Княжич ворочался на жесткой постели, сон не шел. В мысли раз за разом возвращались слова волхва про хлеб и богов, которых надо позвать к себе.       Не выдержав, он поднялся. Искра спал крепким сном у его ног и не проснулся от шороха. Княжич накинул на плечи тонкую накидку, надел обутки и вышел в коридор. Замок дышал тяжело: где-то стонали брусья, где-то вдалеке шуршали мыши.       Он заглянул к мастерам и отрокам. У мастеров на лицах лежала гримаса кошмара, он заметил сжатые губы, морщины у переносицы, как будто они сражались во сне. Замок просачивался в самые сны и мучал, несмотря на тишину вокруг.       Отроки же не спали и тихо перешептывались.       Хольга рассказывал, что узнал, когда был в селище:       — Как только мы въехали в замок, Гридя сразу к лесу пошел, лося зарезал, кровь в корень старого дерева полил.       — Вот и не мучаются.       — А мы что? Нам кто кровь в корень лил? Только нам по голове каждый день.       Княжич вышел во двор, было светло от звездной ночи. Где-то вдалеке кашляла охрана. Хорошо было бы — хотя бы раз — накормить всех досыта, развести огни и согреться, и песни петь, дать людям выдохнуть. Закатить пир не только для богов, но и для своих, чтобы на одну ночь лица разгладились, а во сне им снилось не кошмары, а теплый хлеб и огонь.       Он поднял голову к небу — звезды смотрели холодно и равнодушно — и тихо, чтобы никто не услышал, пробормотал:       — Был б пир… может, стало б легче.       На коже пробежал легкий озноб, и он вернулся радостный в свою постель.

***

      Ночь еще не ушла, когда мастер Ярос тряхнул княжича за плечо.       — Вставай, кормилец, — тихо сказал он. — Ты ж сам обещал.       Сон отпал сразу. Княжич вылез из меховой подстилки в холодную ночную темноту.       — Прямо сейчас?       — Зверь ждать не будет, пока солнце надумает, — усмехнулся Ярос. — Одевайся. В то, в чем не жалко упасть в грязь.       Во дворе их уже ждал Хольга и Йали с луками и копьями. С окна княжьей комнаты, закутавшись в шкуру, смотрел мастер Пилаш и выглядел издалека как высохшее полено. Он не спускался, лестницы ему теперь давались хуже, чем счеты.       — Ребенка в лес, — проворчал он, кашлянув. — Совсем с ума сошли.       — Он не один, мастер, — поднял голову мастер Ярос. — Я и люди будем рядом. Княжич взял у Йали лук — этот из его рук не падал.       Каждый вознес молитву; княжич же, кроме слов для Кадейрн, упомянул и лесного божка этих земель, чтобы и тому было не обидно.       Глухариный ток разносился по лесу. Отроки шли впереди, ступая по лесу почти бесшумно. Княжич то и дело цеплялся ногой за корни, пару раз едва не свалившись в грязь. Мастер Ярос — позади.       Лук в руках казался тяжелым, пальцы деревенели.       — Я все равно буду стрелять, — выдохнул он. — Если обещал кормить… ну, должен хотя бы попытаться.       — Попробуешь, — сказал Ярос, идя чуть позади него. — Только не думай, что все один сделаешь. Тут всем придется постараться.       Первую птицу княжич дважды пропустил. Стрела впилась в сырую кору, вторая — в кусты. Птица, хлопнув крыльями, ушла в серое небо.       — Да дайте уж мне, княже, — не выдержал Хольга. — А то до зимы так будем.       — Тише, — осадил его мастер Ярос. — Ему надо промахнуться. Иначе он не поймет, сколько стоит каждый раз, когда он велит: «принесите».       Он подошел к княжичу, не отнимая лук, накрыл его пальцы своей ладонью, поправил хват.       — Дыши, как будто спишь стоя, — сказал тихо. — Не рви. Потяни — и отпусти, когда плечи сами захотят.       На третий раз стрела все‑таки нашла цель — хромую утку. Птица нелепо кувыркнулась и рухнула в воду.       — Считай, что попал ты, — хмыкнул мастер Ярос. — Остальное доделает болото.       К середине дня у них набралось несколько птиц и пара зайцев. Княжич упирался, старался нести свою вязанку, пока плечи не загорелись тупой болью.       — Дай, — снова влез Хольга, перехватывая веревку. — Ты нам живой нужнее, кормитель.       — Я сам обещал… — выдохнул княжич, но руку все‑таки разжал.       — Обещал — и идешь, — отозвался Ярос. — Не обязательно сдохнуть в первый день, чтобы слово сдержать. Дальше мы понесем. Ты лишь запомни, сколько это весит.       Когда они вернулись, день клонился к вечеру. Внутренний двор после леса казался тесным, количество запахов сбивало с толку.       Пилаш ждал их у стены, все так же укрытый медвежьей шкурой.       — Ну? — крикнул он, увидев их издали. — Набегались?       Княжич попытался выпрямиться, но спина ныла, шея тоже.       — Добыли, — хрипло сказал он. — Для вакшура. Не с кухни.       — Мастер Ярос, — глухо произнес мастер Пилаш. — Он вообще там держался? Или ты его за шиворот тащил?       — Шел сам, — ответил тот. — Падал — поднимался. Нес — пока мог.       Мастер Пилаш отвел взгляд, долго молчал.       — Значит так, — наконец сказал он. — Если уж я, больной старик, должен сидеть тут и считать каждую курицу, пусть хоть кто-то знает, сколько стоит кусок мяса. — Он снова взглянул на княжича. — Иди. Корми его.       У входа в подвал воздух стал холоднее и плотнее. Вакшур, чувствуя кровь, шевельнулся в темноте.       — Не пускайте его одного, — тихо сказал мастер Пилаш, хватая княжича за локоть. — Пообещать легко. А подойти к этому… сам знаешь.       — Знаю, — княжич с трудом выпрямился. Но знал только он — вакшура он совсем не боялся.       Ярос все‑таки пошел рядом, с факелом. Отроки остались у входа; Пилаш — на границе света и тьмы, со сжатыми губами.       Княжич опустил первую тушку на каменный пол, едва не выронив застреленную утку, и ощутил, как тяжелое дыхание Вакшура проходило где-то у дальней стены.       — Это из леса, — выговорил он, не зная, слышит ли тот сейчас слова или только кровь. — Не от селян. Не из котла. Пока я могу ходить — ты будешь есть вот так.       Где‑то в глубине темноты раздалось влажное, тяжелое чавканье. Ярос поставил рядом еще пару тушек — быстро, почти броском. Княжич потянулся к замку, повернул ключ в замке и запер клетку.       — Довольно, — прошептал мастер Ярос. — На сегодня ты свое слово отработал.       — Я хочу еще поговорить с ним, — упрямо сказал княжич. — Мастер, не подслушивайте.       Ярос хмыкнул. Оглядел княжича, затем замок, но спорить не стал и, забрав с собой факел, вышел из хозяйственного подвала. Когда за ним закрывалась дверь, княжич слышал приглушенный и недовольный голос мастера Пилаша.       Княжич остался в полутьме, сырости и запахе рыбы, квашеной капусты и плесени.       — Холодно здесь… — сказал он, словно не зная, как начать. Встал на колени перед клеткой; его накидка, и так грязная после охоты, испачкалась еще больше в пыли и соломе. — Пойдем, я не могу спать, зная, что ты здесь мерзнешь.       Вакшур ел, не отвлекаясь. Чавканье и редкое хриплое дыхание были единственным ответом.       — Ты, наверное, думаешь, мастер Пилаш тебя накажет, да? Если пойдешь со мной. Так вот, не накажет!       Подвал отозвался тишиной. Только где‑то капала вода.       — Я не уйду, пока ты не согласишься. — княжич взялся руками за железные прутья клетки. — Или мне нужно приказать?       Княжич узнал в своем тоне тон голоса мастера Пилаша и зарекнулся так говорить с вакшуром. Чавканье прекратилось. В полумраке что‑то шевельнулось, и он увидел, как пустые на первый взгляд глаза вакшура поднялись на него и замерли в ожидании.       — Как тебя звать? — выдохнул княжич.       — Как тебе на ум придет, хозяин, — ровно ответил тот.       — Я хочу, чтоб рядом со мной у тебя была сухая постель и сытое брюхо… — княжич сам слышал, как по‑детски звучат эти слова, но не мог остановиться. — В имени весь ты, и я бы дал тебе счастливое имя… Я в детстве давал имена всем своим вещам! — чуть улыбнулся он.       — Так что знаю много разных. Но тебе ведь уже немало лет…. Я хочу, чтоб ты сам определял свою судьбу. Может, есть, какое тебе нравится? Может, из прошлых?       Тишина снова стала ему ответом.       — Долго ты был с торговцами?       — Не знаю, хозяин. Я счет не знаю.       — Научу! Это просто. За все лета не было ни одного имени, которому ты радовался?       — Не было ни одного дня, хозяин.       Княжичу стало не по себе. Мурашки пробежали по спине, как будто по ней пролили холодную воду. В его жизни страшного было немного — только казни. Но те были быстрыми, да и казнимые все заслужили, никого из них он не знал, жалеть было некого. У вакшура была иная жизнь — и страшно было представить, сколького тот натерпелся, если не мог вспомнить ни одного хорошего дня.       — Теперь будет! Обещаю! Тебя никто не тронет, пока ты сам не провинишься. И этот проклятый ошейник, — потянул руку к шее вакшура, — надо поскорее снять!       Он правда задел кончиком пальца гладкую и теплую поверхность ошейника, а в следующую секунду оказался в крепком захвате. Княжич зашипел от боли в запястье и местах, где под грубыми руками вакшура была скручена кожа.       — Снимешь ошейник, хозяин, и я убью тебя, — спокойно, без злобы, сказал вакшур. — И сбегу. Твоя жизнь в этом ошейнике, хозяин. — Он все также держал руку княжича. — Запомни этот ужас, хозяин. Теперь возвращайся в свою постель и видь добрые сны. Он отпустил. Княжич отшатнулся от решетки и, не удержавшись, сел на холодный камень. Встряхнул руку — от пальцев до плеча бежали мурашки, кожа горела и ныла.       Княжич уже поднялся, собираясь уйти, сделал пару шагов — и остановился, вернулся назад.       — Об имени… — нерешительно и тихо сказал он, снимая с себя накидку. — Подумай. Не хочу слышать в адрес своего друга оскорбления.       Ответа не последовало. В темноте только снова зашуршала солома, будто кто‑то сел, опираясь спиной о стену. Накидка осталась в клетке нетронута.       Когда княжич вышел из подвала на свет, он на миг прислонился лбом к холодному камню стены. От влажного прикосновения к камню чуть полегчало.       — Тяжело? — спросил Пилаш, стоявший чуть в стороне, скрестив руки на груди.       — Да, — честно ответил княжич. — Тяжело заводить дружбу.       Мастер Пилаш, к своему удивлению, не нашелся, что сказать.