Слабость и сила

      Вакшур сидел в полутьме, на влажной соломе, и ошейник, ставший тяжелее и горячее, давил ему горло. Было это от непривычно обильного ужина, от того, что он едва не набросился на своего хозяина или от смешанных чувств, он не понимал.       В руке еще чувствовалось чужое запястье под пальцами, тонкая кость, мягкая кожа. Помнил тепло, которое шло от руки княжича и от его слов. Но он знал: это сначала говорят, что будет хорошо, а потом бьют. Так всегда было. Княжич почему‑то все еще не бил, и именно это было страшно. Где‑то в глубине него шевельнулось облегчение: хорошо, что ошейник при нем, что железо жжет шею и тянет вниз. Без него он и вправду был бы способен убить.       «Он подошел близко, а я не бросился, — думал вакшур. — Но это потому, что железо давит. Если железо уйдет, не факт, что я успею остановиться раньше, чем зубы дойдут до горла».       Вакшур сжал кулаки, ногти больно впились в кожу. Между пальцами выступила теплая влага — то ли пот, то ли кровь.       «Хозяин ушел. Железо осталось. Значит, сегодня все правильно. Завтра он опять придет — и будет неправильно. Он должен меня бояться. А если не боится, этой слабостью я могу воспользоваться. Но почему-то не хочу».       Последние годы вакшур помнил плохо: в памяти смешались лица, рынки, дороги. Где и кем он только не был, но заканчивалось все одинаково — его били, морили голодом, потешались, а потом продавали дальше. Только ошейник был с ним всегда. С малолетства помнил эту тяжесть и жар, и уже заранее знал, что будет его ждать после еды или злости: сначала жар в железе, потом бессилие. С ошейником мысли не хотели толком складываться, в голове становилось вязко. Он привык. А поначалу было очень трудно и больно. Если бы не Михреш, не выжил бы тогда.       Вспомнив Михреша, он вдруг ощутил тяжелую тоску. Трогать княжескую накидку не стал.       Михреш заботился о нем, был названным братом. Говорил, природа их нормальна, это люди ненормальны. Но и он не знал — ни кто, ни откуда они взялись. Люди же звали их одним словом — вакшур. Так и он стал вакшуром — жутким кровососущим чудищем, от которого у других цепенели лица.       И вдруг вспомнил, что Михреш звал его иначе — Вихрем. Вполголоса, в редкие минуты, когда они были вдвоем и их никто не слышал.       Вакшур поймал себя на том, что губы сами шевельнулись. В полутьме подвала шепот почти не был слышен:       — Вихрем…       Имя показалось ему одновременно и чужим, и знакомым. От него внутри стало чуть светлее. Это имя принадлежало тому короткому времени, когда рядом был Михреш, и казалось, что жить можно хорошо даже в клетке.       Ошейник в ответ едва заметно нагрелся, напомнив о себе. Железо не любило, когда он думал слишком долго.       — Ты — вакшур, — глухо сказал он сам себе, почти как заклинание, которым отбиваются от ненужного сна. — Для них. Для всех.       «Если он еще раз назовет меня другом, придется понять, что это значит».       Вихрем оказался в новом мире, и его законы не понимал. И очень этого боялся.

***

      Утром, еще до завтрака, княжич, осмелев после вчерашних походов в лес и к вакшуру, уже без стука вошел к мастеру Пилашу. Показалось, что тот и не ложился: сухое тело, содрогающееся от частого кашля, сгибалось под толстой меховой накидкой. Мастер Пилаш стоял, опершись обеими руками о стол, усыпанный свитками и деревянными дощечками.       — Мастер Пилаш, — в голосе у княжича звучала мальчишеская радость от родившейся ночью идеи. — Давайте устроим людям праздник.       Мастер Пилаш закашлялся так, будто его ударили в спину, прикрыл рот узловатой ладонью.       — С каждым днем твои инициативы все интереснее и интереснее, княже, — прохрипел он, выпрямившись и щурясь на свет из окна.       — Будет здорово, — быстро продолжил княжич, шагнув ближе. — Позовем селян, поставим мясо, пиво… Покажем, что мы здесь, с ними. Не только подати брать.       Мастер Пилаш всмотрелся в него внимательнее. Взгляд у мальчишки был чуть напуганный, но крайне упрямый.       — Ты ночами спать перестал, раз до такого додумался, — буркнул он. — Волхв тебе мозги дымом накурил?       Княжич вспыхнул, но не отступил.       — Он прав, — упрямо сказал он. — Мы взяли их землю. Они боятся. Если мы позовем богов к себе, как он сказал, и людей тоже… хотя бы на один день… — он запнулся, подбирая слово, — то будет не так страшно. И им, и нам.       Мастер Пилаш помолчал, опираясь костяшками пальцев о стол. Потом медленно провел ладонью по лицу, словно стирая с него усталость.       — Мясо, пиво, боги и люди, — перечислил он. — Ты понимаешь, сколько это стоит?       — Понимаю, — ответил княжич быстрее, чем следовало. — Мы и так собрали с них меньше. И зверя кормим из леса. Но один раз-то можно накормить всех досыта. Если им будет что терять, они будут крепче держаться за нас.       Мастер Пилаш усмехнулся уголком рта.       — Ты рассуждаешь как старый воевода, — сказал он, — только старый воевода сначала считает бочки, а потом богов.       Он снова закашлялся, отнимая от стола руку, чтобы не уронить на него голову.       — И как ты это видишь, княже? Расскажи, пока я не выгнал тебя завтракать.       Княжич оживился еще сильнее, будто только этого и ждал.       — Во дворе, — начал он. — Чтоб всем видно было: и селу, и нашим. Развести большие костры, сварить мясо, поставить столы. Пусть увидят, что замок — не только камень и, — он запнулся, — зверь в подвале.       Чуть тише добавил:       — И еще, пусть увидят, что я не только беру. Чтоб видели мое лицо не только на суде.       Мастер Пилаш смотрел на него, не мигая. Княжич видел, как старик молчит, как будто что-то взвешивает, и ему показалось, что за усталостью в глазах прячется что‑то ещё — жалость, может, или надежда, которую Пилаш тут же старается спрятать.       — Суд у тебя еще впереди, — тихо сказал он. — Но пир… пир можно устроить раньше. — Вздохнул. — Ладно. Скажем тиуну, чтобы прикидывал, что у нас по мясу и по зерну.       — Я только хочу, чтоб хотя б одну ночь было не страшно.       Мастер Пилаш коротко кивнул. Княжич видел, как старик сжимает пальцы на столе, как будто тело ломят от болезни, и ему бы сейчас прилечь, а не выслушивать мальчишку. Но снаружи он не давал повода подумать о себе как о слабом старике.       — Тогда иди, — сказал он. — Ешь. Князь, который кормит других, должен сначала стоять на ногах.       Княжич уже было повернулся к двери, но остановился.       — Мастер Пилаш… — нерешительно сказал он. — Если… если мы будем звать богов у нас, во дворе, — вакшур должен быть сытым. В тот день. И лучше — не рядом.       «Так безопаснее и для вакшура, и для людей», — добавил уже про себя.       — Это единственно умное, что ты сказал с утра, — сухо отозвался Пилаш. — За зверя я тоже подумаю.       Княжич вышел в коридор. Внутри теплилась робкая, тревожная радость: впервые его «хочу» не отмели сразу.

***

      Мастер Ягиль заглянул к княжичу после завтрака. Сегодня был день занятий, под мышкой он нес старинную книгу — не ту самую, что так понравилась княжичу, а сборник былин, где язык был легче и истории интереснее.       Княжич стоял у сундука и рыскал в нем обеими руками. Уже вытащил деревянный меч, теперь искал что‑то еще.       — Что ты ищешь, княже? — спросил Ягиль, переступая порог.       — Хочу сделать подарок вакшуру, — не отвлекаясь от сундука, ответил тот. — В знак добрых намерений.       — Ты носишь ему еду, — заметил Ягиль. — Разве этого мало?       Княжич обернулся, глядя на него так, словно тот задал совершенно неуместный вопрос.       — Как твое здоровье, княже? — сменил тему Ягиль.       — Все отлично. Даже без камня, — княжич пожал плечами. — Вы с Йали что‑то поняли про него?       — Ничего, княже, — почти честно признался Ягиль. — Говоришь, и без камушка хорошо спалось?       — Удивительно хорошо после охоты! — княжич чуть улыбнулся.       — Тогда он еще побудет у меня.       Княжич на это только махнул рукой, словно камень для него уже решенный вопрос.       — Я хотел поговорить, — продолжил мастер, чуть смягчив голос. — Как сейчас твое настроение? В прошлый раз ты был… подавлен.       — Все нормально, — отозвался княжич слишком быстро.       — Может, не все тебя любят, но никто не думает тебя предавать, княже.       Княжич отмахнулся, будто прогонял назойливую муху.       — Меня это уже не волнует. На моей стороне вакшур, кто теперь посмеет меня предать? — он весело рассмеялся, по‑детски, только в смехе прозвенело что‑то острое.       Мастер Ягиль нервно улыбнулся. Подошел к столу, на нем лежали бумаги и чернила: княжич, видно, снова пытался написать письмо старшему брату. Несколько строк были зачеркнуты так яростно, что лист местами протерся.       — Страшным человеком становишься, княже, — тихо сказал мастер Ягиль, больше себе, чем ему.       — Я же не буду пускать вакшура на людей, я же не дурак, — с легкой обидой в голосе возразил княжич. — Он мой друг, а не палка.       Мастер Ягиль вздохнул.       Он положил книгу на стол, аккуратно поверх испорченного листа, приглашая княжича сесть.       — Пожалуй, начнем сегодня с чтения, — сказал он. — А про подарки зверям и людям еще успеем поговорить.       Княжич нехотя захлопнул сундук, деревянный меч глухо стукнул по краю. Он подошел к столу и плюхнулся на стул, будто уже устал.

***

      Погода стояла сегодня прохладная. За тяжелыми облаками не было видно солнца, тянул сырой ветер, нес запах с конюшни.       Йали нашел княжича во дворе, где уже складывали дрова для будущего костра. По плану здесь должен был собраться отряд для утренней выучки. Но двор пустовал: ни мастера, ни мальчишек. Один только княжич сидел на перевернутом корыте, с деревянным мечом поперек колен и перчатками, палкой чертил круги в грязной земле.       — Мастер Ярос тебя убьет, — сказал Йали, подходя ближе. — Урок с мечами через полчаса, а ты уже сидишь и грустишь заранее.       — Пусть попробует, — отозвался княжич, не поднимая головы. — Его самого сначала бы найти.       Он обвел круг еще раз, усиливая линию.       Йали огляделся. Пустой двор, сложенные поленья, поставленная у стены мишень для рубки. Только ворона на крыше конюшни, да и та следила больше за дровами, чем за ними.       — Может, задержались, — предположил он. — Или мастер Ярос решил сначала проверить, не сбежал ли кто.       — Я на месте, — мрачно заметил княжич. — Остальные — неизвестно.       Йали сел рядом, оставив между ними небольшую полоску земли, где княжич только что вписал очередной круг.       — Будем пир делать. Для всех.       — Про пир уже весь замок говорит, — заметил Йали. — Кто мясо считает, кто кружки.       — Хорошо, — встрепенулся княжич. — Пускай говорят. Я хочу, чтобы это было… — он поискал слово, — правильно. Чтобы они поняли, что мы не только берем.       Он нарисовал лучи меж двух кругов.       — А вакшура ты тоже хочешь «правильно» показать? — спокойно спросил Йали.       Палка снова замерла. Рисунок на земле походил то ли на венок, то ли на ошейник.       — Я уже думал об этом, — медленно сказал княжич. — Если его вывести, они увидят только зубы и ошейник. И то, как они боятся, я уже видел. На пиру… — он поморщился, — шум, пиво, дети. Один дурак кинет камень — и все.       — И все, — согласился Йали.       Княжич сложился пополам, сжав собой деревянный меч.       — Я не стыжусь его, — резко сказал он. — И не собираюсь прятать, как срам. Я просто не хочу, чтобы его убили из‑за чьей‑то глупости. Пусть лучше думают, что я трус, чем потом скажут, что я вывел чудовище на людей.       Йали посмотрел на него внимательно.       — Значит, ты его защищаешь, не зовя, — повторил он мысль вслух. — Это… по‑княжески.       — По‑дружески, — упрямо поправил княжич. — Для князя, может, глупо. Для друга — правильно.       Ветер толкнул поленья, они глухо стукнулись друг о друга.       — Справедливо, — сказал Йали. Ему самому казалось, что и не стоит вакшура выводить из подвала, когда он там — всем спокойнее. — Волхв придет. Будешь еще предсказание брать?       Княжич мрачно хмыкнул и разогнулся.       — Одно в лето можно. Да и мне уже наговорили… всякого, — пробурчал он. — Не хочу еще.       — Кто наговорил?       — Дуреха одна. Ученица волхва. Пусть сама свое будущее разгребает. Мы когда в последний раз в селище были, она опять за околицей прыгала.       — За… околицей никто не стоял, княже. Я все это время рядом был.       — Ты плохо смотришь.       Йали задумчиво глядел на княжича, затем поднялся, отряхнул с одежды прилипшую землю.       — Ладно, пойду поищу мастера Яроса, — сказал он. — И отроков заодно. Кажется, я видел, куда они делись.       — Куда? — княжич поднял голову.       Йали помялся секунду, потом все‑таки сказал:       — Когда шел сюда, Хольга и Маха ошивались возле хозяйственной пристройки. Там, где вход в подвал.       Он посмотрел на княжича серьезнее. Деревянный меч на коленях у княжича чуть дрогнул.       — Найди мастера Яроса, — коротко сказал княжич. — И приведи. А я… спущусь.       Йали кивнул и быстро направился к воротам, где обычно любил стоять мастер Ярос. Княжич сорвался с места, меч упал на землю, разломив начерченный рисунок пополам.

***

      Княжич спускался в хозяйственный подвал, перешагивая через ступени, и деревянная лестница под его ногами, будто поддерживая его, не издавала ни звука. Сырой, тяжелый воздух мгновенно окутал его. Из глубины доносился глухой смех.       На повороте он замедлил шаг, чтобы его не услышали. В кармане нащупал ключ — на месте. Не зря носил.       — Давай еще раз, — донесся знакомый голос. — Бросай выше, по башке.       Сразу вслед за этим что‑то глухо ударилось о железо и покатилось по полу. Зашуршала солома, донеслось приглушенное мычание.       — Смотри, как дернулся, — захихикал второй. — Как пес.       — Палкой ткни. Или боишься?       — Сам ты боишься!       Княжич вышел из-за угла, еще не успев придумать, что скажет.       У клетки стояли двое. У Хольги в руках была длинная хворостина, которой он тянулся сквозь жерди, у Махи в подоле лежала пара камней. При виде княжича оба вздрогнули, но ни спрятать камни, ни опустить палку не успели.       За решеткой, в полутьме, сидел вакшур, поджав ноги и прижавшись плечом к дальней стене. На лбу у него уже налилась темная шишка. Камешки в ошейнике светились злым алым светом.       — Что вы делаете? — тихо, почти шепотом спросил княжич.       — Мы только… — начал Хольга, но Маха одернул его за рукав. Камни выскользнули и с глухим стуком упали на пол, хворостина дрожала в руке.       — Тренируемся, — прервал того Маха. — Вдруг он вырвется. Надо знать, как…       — Как кидать камни? — перебил княжич. Голос его оставался тихим, но стал жестче. — Этому вас мастер Ярос учит?       Он подошел ближе. Отроки инстинктивно отступили назад, уперлись спинами в мешки и бочки. Княжич нагнулся, поднял с пола камень — самый обычный, с оббитой гранью и пятнами то ли земли, то ли крови.       — Он под моим покровом, — сказал княжич, все еще глядя на камень. — Вы знаете это?       Отроки промолчали.       — Если вы бросаете в него, — продолжил он, подняв на них взгляд, — значит, вы бросаете в меня.       Лицо Махи передернулось.       — Мы не думали… — пробормотал он.       — Это видно, — сухо сказал княжич.       В клетке Вакшур шевельнулся, не издав ни звука — только чуть наклонил голову, прислушиваясь.       Княжич положил камень обратно на пол, достал из кармана ключ и открыл замок.       — Вставай, — сказал он. — Пойдешь со мной.       Вакшур какое‑то мгновение смотрел прямо на него, будто пытаясь понять, кому сейчас адресованы слова — ему или отрокам.       — Княже… — неуверенно начал Хольга. — Куда вы его?       Маха молчал, смотрел исподлобья, весь сжатый.       — Туда, где вы его не достанете, — отрезал княжич. Он перевел взгляд на отроков. — А вы двое… На пир не идете. Он пройдет мимо вас. — Он кивнул в сторону бочек. — Будете таскать бочки и дрова до рассвета. Нравится бросать — будете бросать поленья в костер.       Отроки побледнели.       — Но мы же… — чуть осмелел Хольга.       — Если вам кажется, что это слишком, — перебил княжич, — можете выбрать другое. — Он указал на решетку. — Подойдите и скажите ему, что теперь вы его уважаете, и извинитесь. Я жду.       У обоих заметно задергались горла. Язык никак не поворачивался извиняться перед чудищем.       — Я жду, — повторил княжич.       Отроки зажмурились и, склонив головы, почти неразличимо прошептали какое‑то тихое, сбивчивое «прости». Искренности в нем было мало, но унижения — вполне.       Княжич подал руку вакшуру. Тот не пошевелился. Тогда княжич сам ухватил его за запястье и потянул из клетки. Отроки отпрянули бы, да некуда: Хольга задел мешки, споткнулся и плюхнулся на них, Маха остался стоять, как вкопанный; по его лицу было видно, что в груди кипит злость и стыд.       — Пойдем, — сказал княжич вакшуру. — В моей комнате теплее и места больше. Думаю, тебе там понравится.       Вакшур шел на полусогнутых ногах, сам, но княжич все равно поддерживал его за руку, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Шаги вакшура были бесшумными.       У лестницы княжич обернулся.       — Узнаю, что вы принялись за старое, — бросил он через плечо, — никто из вас не только на пир — вообще никуда своими ногами ходить не будет.       Он не стал слушать ответы. Камень под ногами сменился деревом, воздух стал теплее. У входа их уже ждали мастер Ярос и Йали. Оба невольно отшатнулись в сторону — то ли пропуская, то ли от страха. Ярос рефлекторно ухватился за рукоять меча, но не вытащил его. Княжич с вакшуром прошли мимо.       По пути наверх они собрали на себе много глаз — любопытных, ошарашенных, недовольных. Пока дошли до комнаты княжича, шепот за спиной нарастал: «княжич ведет зверя к себе».       В комнате пахло чернилами, сырой шерстью и дымом от маленькой жаровни с углями. Княжич усадил Вакшура на свою постель. Тот смотрел на него во все глаза, немного растерянно. Княжич, выпрямившись, только теперь заметил, как сильно у него самого трясутся ноги.       — За меня раньше… не наказывали, — хрипло сказал Вакшур.       — Привыкай, — выдохнул княжич. — Пока ты со мной, за тебя будут получать другие.       Он склонился ближе, разглядывая шишку на лбу. Камешки в ошейнике уже не горели.       — Я позову мастера Ягиля, — сказал он. — Он что‑нибудь с этим… — показал на лоб, — сделает.       — Хозяин… Имя, — вдруг, будто спохватившись, произнес Вакшур. — У меня есть имя. Вихрем.       Княжич улыбнулся во все зубы. В груди у него что‑то горячо перевернулось. Он подумал, что лучшей награды за утро, чем это слово, у него еще не было.       — Анцельм, — протянул ему руку. Вихрем, немного подумав, пожал ее в ответ. — Хотя никто в этом замке не зовет меня по имени.       Мастер Пилаш вошел без стука. Дверь отворилась, он шагнул внутрь — и замер. Княжич сидел на краю своей постели. У стены, на низкой лавке сидел Вихрем — бледный, сутулый, со лбом, намазанным чем‑то пахучим. Ошейник тускло блестел и не казался тяжелым.       На миг Пилаш замер так, что княжичу показалось: старик не дышит. Пальцы мастера невольно сжались в кулаки.       — Мастера Ягиля нет, — поспешно проговорил княжич, словно оправдываясь. — Я подумал… ты тоже умеешь.       — Умею, — медленно сказал Пилаш, не сводя глаз с ошейника. — Вопрос только — что именно ты, княже, хочешь, чтобы я лечил: его шишку или твои… мозги.       Он сделал тяжелый шаг вперед, будто переступая через невидимую черту.       — Наклонись, — коротко бросил он Вихрему.       Тот послушно склонил голову над своей лавкой. Мастер Пилаш коснулся шишки слегка дрожащими пальцами. Тепло, припухлость, кожа разодрана, кость не треснула.       — Жить будет, — процедил он. — Если, конечно, ему дадут.       Княжич шевельнулся.       — Я их уже наказал. На пир не пойдут.       — Я слышал, — отрезал мастер Пилаш. — Теперь весь замок слышал. — Он с брезгливостью вытер пальцы о тряпицу. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал, княже?       — За него никто раньше не заступался, — упрямо ответил тот. — Теперь будут.       — За зверя, который сидит в твоей комнате, — тихо, почти шипя произнес мастер Пилаш, — ты наказал своих мальчишек.       Он резко выдохнул и закашлялся. Княжич недовольно хмыкнул.       — Ты заметил, как на вас смотрели в коридоре? Они боятся его. Теперь будут бояться тебя так же. Это не уважение, княже. Это шаг к тому, чтобы однажды, когда ты оступишься, они с радостью увидели, как вас двоих скинут в ров.       Он снова взглянул на вакшура, словно проверяя, не дернулся ли тот от его слов.       — А ты, — мастер Пилаш кивнул в сторону Вихрема, — понимаешь, что ты ему не собака? Не кукла и не щит. Ты — нож у него за спиной. Если однажды этот ошейник треснет или заглохнет, — он ткнул пальцем в железо, — ты первым делом дотянешься до того, кто ближе всего. До него.       — Я знаю, — тихо сказал княжич. — Он тоже знает. Мы оба знаем.       — Вы оба знаете… — мастер Пилаш горько усмехнулся. — Я видел слишком много людей, которые «все знали», пока им кровь из горла не пошла.       Он провел ладонью по лицу, но только усилил резкие складки у рта.       — Ты видел, как выглядит человек, которого рвут зубами? — спросил он резко. — Я видел. И видел тех, кто думал, что зверя можно держать одним словом и добрым взглядом. —       Он кивнул на ошейник. — Боишься ты мало, княже. Меньше, чем следовало бы в твоем возрасте.       Княжич вспыхнул, сжал пальцы в кулаки.       — Я боюсь достаточно, — выдавил он. — Но, если я буду бояться еще больше, я брошу его обратно в подвал и сделаю вид, что его нет. Я так не хочу.       Мастер Пилаш замолчал.       — Твои желания — одно, — наконец сказал он. — Жизнь людей в замке — другое.       Он взял с края стола глиняный пузырек, снова подошел к Вихрему и грубо намазал мазью шишку.       — Если уж ты решил держать рядом с собой чудовище, будь добр помнить: каждый раз, когда ты его защищаешь, ты ставишь его выше своих. — Он поднял глаза на княжича. — Ты готов платить за это? Каждый день? Не только красивыми словами, но кровью и доверием? Княжич молчал. Потом кивнул — коротко, резко.       — Готов, — сказал он.       Мастер Пилаш отчаянно посмотрел на него, как смотрят на ребенка, который упрямо шагнул в воду, а плыть толком еще не умеет. Он повернулся к двери и уже на пороге добавил, не оборачиваясь:       — Я сообщу князю. И буду рядом, когда все пойдет не так. Постараюсь собрать по кускам то, что от тебя останется. Это максимум, что я могу обещать.       Дверь за ним громко захлопнулась.       В комнате сразу стало тише, когда дверь закрылась. Княжич резко выдохнул, будто все это время держал воздух в груди, плечи его заметно осели.       — Ненавижу, когда он так говорит, — пробормотал он. — Будто я совсем дурень.       Вихрем молчал. Он продолжал сидеть на лавке, босыми ступнями упираясь в доски пола, чуть наклонив голову. На лбу под мазью, должно быть, приятно холодило; вес ошейника Вихрем держал почти незаметно, будто вовсе не чувствовал.       — Я не ребенок, — упрямо продолжил княжич, шаркая подошвами по полу. — Я знаю, что ты опасен. Я с самого начала это знал.       — Знаешь, хозяин, — согласился Вихрем. — Но знаешь… плохо.       Княжич вздрогнул от такого обращения, будто его окатили ледяной водой.       — Не называй меня так, — резко сказал он. — Я тебе не… хозяин.       Вихрем моргнул.       — А кто? — просто спросил он. — Ты даешь есть. Ты говоришь другим, что меня нельзя бить. Ты решаешь, где мне сидеть. Так называли всех тех, кто мной распоряжался. Хозяин.       — Я не хочу быть твоим хозяином, — выдавил княжич. — Я не хочу, чтобы ты был вещью.       — Хозяин, который не хочет быть хозяином, — тихо сказал Вихрем. — Я таких еще не видел.       Он говорил без насмешки. В углу тихонько потрескивали угли, бросая на стены красноватые отблески.       — Тогда как мне тебя называть? — спросил он после паузы. — Если не «хозяин». По имени? По имени у меня… мало кого было.       — По имени, — упрямо ответил княжич. — Или… как хочешь. Но не «хозяин». От этого слова у меня в голове… как ошейник.       — Вихрем, — спокойно продолжал вакшур, тронув пальцами железо. — А ты — Анцельм. Я могу так. — Он чуть наклонил голову. — Но язык все равно будет спотыкаться.       Княжич легко улыбнулся, будто услышал не свое имя, а чужое и очень нужное.       — Только реже «хозяин», хорошо?       — Постараюсь, хоз… — Вихрем запнулся, — Анцельм.       Напряжение чуть отпустило.       — Это еще почему я, по-твоему, плохо знаю, что ты опасен? — вернулся к прежнему вопросу княжич.       — Потому что думаешь, будто можешь остановить, — спокойно сказал Вихрем. — Словом. Рукой. Подарком. — Он чуть шевельнул плечом, ткань рубахи неприятно шелестнула по рубцам старых шрамов. — А если однажды не сможешь?       Княжич замялся, сцепил пальцы, упираясь локтями на колени.       — Тогда… — он сглотнул, — тогда я все равно попробую. Лучше умереть, пытаясь, чем заранее сделать вид, что тебя нет.       Вихрем какое‑то время смотрел на него молча. В зрачках отражался рыжий огонь жаровни. Потом медленно сказал:       — Люди много раз умирали рядом со мной. — Он опустил взгляд на свои руки. — Но не за меня. Никто не вставал между мной и камнями. Всегда — наоборот. Меня толкали вперед, чтобы камни летели в меня, а не в них. А ты сейчас… — он нахмурился, подбирая слово, — ты сделал наоборот. Наказал тех, кто бросал. Забрал меня из клетки. Я не понимаю, зачем.       — Затем, что это неправильно, — вспылил княжич. — Потому что они… потому что ты теперь под моей защитой!       — «Защита», — повторил Вихрем, словно пробуя слово на вкус. — Меня всегда защищали от людей. Или людей — от меня. Но чтобы защищали… меня от других людей… — он покачал головой. — Такого еще не было.       — Значит, будет, — упрямо сказал княжич.       — Может быть, ты просто… — Вихрем снова поморщился, — плохо понимаешь, кто тут кого должен бояться.       — Я боюсь за тебя, — резко перебил княжич. — Не только тебя.       Вихрем поднял на него глаза.       — Я хочу, чтобы ты жил дольше, чем все, кого я видел до тебя, — тихо сказал он. — Просто… я не знаю, как это делается, когда тебя вытаскивают, а не загоняют назад.       Он снова коснулся пальцами ошейника, кончиками ногтей царапнув по металлу; звук вышел короткий, сухой.       — Старик прав в одном, — продолжил он, спокойным голосом. — Я не собака. Не щит и не кукла. Я… то, что есть. Пока это на мне, — вакшур чуть сжал края ошейника; камень в ошейнике поблескивал чуть ярче, — я держусь. Пока ты рядом — я держусь сильнее. Но если это перестанет работать… тебе надо будет спасать, а бежать.       — Я не побегу, — резко сказал княжич. — Даже не жди.       — Вот этого я и не понимаю, — без тени улыбки ответил Вихрем. — Никто еще не пытался меня спасать. Все только спасались от меня.       Вихрем слегка пожал плечами. Взгляд его скользнул по комнате — на дверь, на стол, на окно.       — Ты первый. Это странно.       Повисла пауза.       Княжич встал, прошелся по комнате от стены до стены, потом сел обратно на край постели, ближе к жаровне. От лавки до него было всего пару шагов.       — Если я побегу, — сказал он медленно, глядя на Вихрема, — ты будешь прав. И они будут правы. Что я только прячусь за тобой, а сам… ничего. — Он вскинул подбородок. — Я не хочу, чтобы ты был только ножом, которым пугают. Я хочу, чтобы ты был… своим. Не вещью. Не пугалом.       — Свой, — повторил Вихрем тихо. — Для тебя — да. Для них — нет. Для них я всегда буду тем, в кого кидают камни, чтобы не так страшно. А ты… ты для них тоже становишься «не своим», когда встаешь между. Я не знаю, зачем ты так делаешь.       — Сам не до конца знаю, — признался княжич. — Но, если я этого не буду делать, я буду таким, как те, кто тебя продавал. А я не хочу.       Он опустился обратно на край постели.       — Я просто… — тихо сказал он, — очень давно не видел, чтобы кто‑то сидел рядом, когда в меня летят камни. Ты сидишь. Даже если сам им говорил, что убьешь меня.       Вихрем слегка нахмурился, не понимая, что тот имеет в виду.       — Когда ты сказал, что убьешь меня, если сниму ошейник, — пояснил княжич. — Это тоже… как камень. Только честный. — Он чуть улыбнулся уголком губ. — Пусть лучше у меня будут честные камни, чем ложные слова.       Повисла тишина. Где‑то в коридоре скрипнула доска, а далеко внизу, во дворе, коротко гавкнула собака и тут же умолкла.       — Праздник, — напомнил вдруг Вихрем. — Ты все равно будешь его делать?       — Буду, — ответил княжич. — Уже поздно отступать. Все знают.       — И меня… там не будет? — без упрека, просто спросил.       Княжич закусил губу.       — Я думал — не будет. Чтобы тебя не трогали. Чтобы… не пришлось выбирать между тобой и всеми.       — Это первый раз, когда кто‑то думает, как меня не трогать.       Княжич покачал головой.       — Я еще подумаю, — выдохнул он. — Но, если я выведу тебя, это будет не как пса. И не называй меня «хозяин» при всех. Они и так думают, что ты просто зверь.       — Как скажешь, Анцельм, — мягко ответил Вихрем, слова выходили тяжело, камни на ошейнике стали гореть еще ярче, будто говорили, что пора заканчивать думать и говорить. —       Я плохо понимаю, что ты делаешь.       В какой‑то момент и Анцельм устал говорить. Голос сел, в глазах резало от огня. Княжич опустился на постель спиной к стене, подтянул ноги, обхватил колени руками.       — Не знаю, правильно ли я все делаю, — тихо сказал он, уже почти шепотом. — Но я лучше буду ошибаться рядом с тобой, чем правильно делать, когда ты в подвале. Вихрем не ответил. Он сидел на своей лавке, чуть отвернувшись к жаровне.       Княжич смотрел на этот силуэт, пока глаза не начали слипаться. Тепло от жаровни и усталость сдавили его, отчего плечи опустились. Он успел только сдвинуться чуть ближе к стене, и, не разуваясь, завалился на бок. Дыхание стало тяжелее, медленнее, и скоро стало совсем тихим.

***

      Удар деревянного меча о щит донесся до них еще в коридоре. Княжич прибавил шагу. Вихрем шел на полшага позади, ступая тихо, словно тень.       — Они разбегутся, — хрипло заметил он.       — Пусть, — отмахнулся княжич. — Разбегутся — соберутся назад. Ярос умеет.       Во дворе уже стояли трое: Маха и Хольга в круге с деревянными мечами, Йали стоял чуть в стороне, переводил дух. Увин еще болел и не спускался на тренировки. Пот катился с мальчишек, пар поднимался от разогретых тел в холодном воздухе. Ярос ходил по кругу, поправлял стойки, рявкал, когда кто‑то слишком широко размахивал мечом, и щит в его руке глухо отзывался на удары.       — В круг — по одному, — сказал мастер Ярос. — В центре только щит. У кого меч — два удара и вон.       — Мне нельзя много двигаться, мастер, — тут же протянул Маха, опираясь на меч. — Мастер Ягиль сказал, если буду прыгать, швы разойдутся. После розги.       Он двумя пальцами тронул бок под рубахой, будто там все стянуто только одной нитью.       — На войне про швы слушать некому будет, — отрезал мастер Ярос. — Не побежишь — ляжешь. Бегать будешь, когда совсем заживет. Сейчас — в круг. Швы не разойдутся от двух ударов по щиту.       По двору прошел смешок; Хольга шепнул про Ягиля, который опять сошьет.       — Сошьет, — подтвердил мастер Ярос.       Когда княжич и вакшур вышли на свет, первым их заметил именно мастер Ярос. Маха с Хольгой, поймав его взгляд, обернулись. Йали тоже поднял глаза.       Маха скривился, но щит взял.       — Ради такого потерплю, — совсем тихо бросил он, косясь на княжича. — Не каждый день шанс князя в грязь уложить.       — Это еще что за гости? — спросил Ярос, медленно поворачиваясь к княжичу.       — Это Вихрем, — спокойно ответил тот и невольно выпрямился, словно мог прикрыть за собой фигуру вакшура. — Ему нужно место здесь. Если что-то случится, вы все равно будете рассчитывать на него. Лучше уж привыкнуть сейчас, чем в бою.       Мастер Ярос фыркнул, переложил руки на груди.       — В бою привыкнуть проще: там орать некогда, — сказал он. — Но мысль не самая глупая.       Он, не торопясь, шагнул ближе к Вихрему, как к дикому коню.       — Стоять, — тихо, но отчетливо сказал мастер Ярос.       Вихрем не шелохнулся.       — Глаза на меня.       Их взгляды встретились. Вихрем смотрел без вызова, но и без привычного подчиненного прищура.       — Если этот зверь сорвется, — мастер Ярос не отводил взгляда, — первым под него попадешь ты, княже. Ты это понимаешь?       — Понимаю, — ответил княжич, чувствуя, как ладони вдруг вспотели.       — Тогда вот как, — мастер Ярос отступил на шаг. — Он будет стоять здесь, — он указал на край площадки, у стены, — и смотреть. Не трогать никого. Ни вы, ни он.       Он повернулся к отрокам.       — А вы будете делать вид, что умеете работать, даже когда на вас смотрит смерть. Потому что на войне на вас тоже будет кто‑то смотреть. И вряд ли он будет таким терпеливым. Маха нервно хохотнул. Хольга едва заметно подвел плечо, словно прикрывая спину от взгляда у стены. Йали стоял, чувствуя этот взгляд кожей между лопаток, и старался не думать, что, если Вихрем сделает не шаг, а два, никто не успеет поднять щит.       Вихрем отошел туда, куда указал мастер Ярос, и встал, скрестив руки на груди.       — А ты, княже, — Ярос повернулся к Анцельму, — в круг потом встанешь. Сначала разогрейся: три круга по двору.       Через несколько минут круг протоптали снова. Каждый, кто входил в него, краем глаза отмечал не только меч и щит, но и бледную фигуру у стены. Было трудно не считать это «третьим противником».       Сначала в центр вышел тяжелый и устойчивый Хольга. Щит в его руке сидел, как приросший; удары мечей глухо гудели и гасли о дерево. Потом — Маха, с хохотом отбивающий удары и тут же отвечающий толчком щита, так, чтобы противник побольше отступил.       Мастер Ярос кивком вызвал Йали третьим.       Тот вошел тихо. Щит выставил аккуратно, немного ниже подбородка, ноги поставил правильно. На бросок Махи сверху он не отпрянул, а смягчил шаг назад и плотнее прижал локоть к боку. Силы в нем было меньше, чем в Хольге, но он упрямо держал щит, считал удары, вовремя поднимал доску. Отстоял — и молча вышел из круга.       — Вот, — негромко сказал Ярос. — Не самый большой, не самый громкий, а стоит. Живой ритм тренировки захватил всех: один с ходу сменял другого, а мечи взлетали и разбивались о выставленные щиты.       Наконец, мастер Ярос повернулся к княжичу:       — Княже — в центр. Пора узнать, каково это — когда все идут на тебя.       Щит в руке Анцельма будто стал тяжелее. Сбоку он почти физически ощущал неподвижный взгляд вакшура. Княжич вдруг ясно понял, что уронить щит нельзя — не только потому, что за ним, у стены, стоит Вихрем, а потому, что по кругу, не мигая, смотрят отроки. Если щит вывалится в снег, они запомнят это лучше любых слов.       Первым на княжича пошел Хольга — два прямых, тяжелых удара. Княжич едва успел поднять щит, деревяшка с треском приняла первый удар, второй дернул плечо. Хольга ушел, не встречаясь глазами.       — Маха, — усмехнулся Ярос. — Ты следующий. Только без глупостей.       — Разумеется, мастер, — сладко отозвался Маха.       Он влетел в круг коротким рывком. Первый удар пришелся сверху, второй — по самому краю щита, доску дернуло, ремни жалобно скрипнули. Княжич удержал, но отступил.       — Смотри, княже, — почти ласково протянул Маха, понижая голос так, чтобы никто, кроме них двоих, не слышал. — По мне розги пляшут, а тебя, гляжу, от каждого тычка прикрывают. Справедливо же?       Он сделал еще полшага, словно случайно, надавив, и щитом чуток задел по подбородку княжича.       Анцельм стиснул зубы. Щит дернулся, пальцы свело — еще миг, и доска вылетит из руки, как меч. Он почти увидел, как это будет: щит в снегу, Маха хохочет, Йали отводит глаза, у стены молча смотрит Вихрем.       — Маха, — предупредил Ярос.       — Что, мастер? — совершенно невинно отозвался Маха. — Я ж мягко. Это ж князь, ему нельзя сильно.       У Хольги дернулась скула, но он промолчал. Йали у края круга крепче сжал рукоять меча.       — Хватит, — отрезал Ярос. — Вон из круга.       — Да я уже, — хмыкнул Маха и сделал вид, что отступает. Проходя мимо, он вдруг резко толкнул щит Анцельма плечом вбок, словно опять случайно.       Щит поехал, ремень соскочил, княжича развернуло, доска опасно качнулась. Пальцы разжались на миг, и только судорожный рывок удержал ее от падения.       Вихрем медленно опустил взгляд на меч, потом поднял глаза на княжича, затем — на Маху. Сделал один шаг вперед. Воздух на площадке стал плотнее. Камни в ошейнике поблескивали.       Маха, еще не успев выйти из круга, почувствовал этот взгляд затылком. По тому, как смотрел Вихрем, было понятно: он спокойно решил, кого первым уложить, если сдерживаться больше не заставят.       — На место, — сказал Ярос. Голос не повысился, но резанул, как хлыст. — Вихрем — к стене. Маха — за линию и рот закрыл. Еще раз толкнешь не по делу — будешь щиты таскать вместо Йали, пока руки не отвалятся.       Маха дернул щекой, попытался фыркнуть, но звук вышел сухим. Он вышел из круга, глядя в снег.       Вихрем медленно шагнул назад к стене и снова скрестил руки, плечи были чуть выше, чем раньше. Взгляд его еще какое‑то время оставался на Махе.       — Йали, в круг, — коротко бросил Ярос. — Княже — стоишь дальше.       Княжич глубоко вдохнул, перехватил ремни, подтянул доску выше.