Торжество духа
14 мая 2026 г., 17:28
Княжич сладко спал, свернувшись на широкой постели, когда Вихрем сел за стол и уставился в окно. Он разглядывал щели в ставнях, откуда в комнату просачивались редкие полосы лунного света. Они ложились на стол, на пол, на край кровати, на его собственные ладони.
В животе сидело тугое, неприятное ощущение, как от съеденного тухлого мяса.
У всех прошлых хозяев он всегда хотел одного — сбежать. Всегда был голоден, считал дни до случая. А здесь его кормят, не бьют, и бежать как будто незачем. Вместо этого хочется еще немного посмотреть на этого странного хозяина, который велит рабу спать с ним в одной комнате.
Вихрем поднялся из-за стола и опустился на пол рядом с кроватью княжича. Сел как сторожевой пес. Слушал, как дышит тот, кого надо охранять, и провалился в сон.
Ему снился Михреш. Густой туман стелился повсюду. Вихрем шел на голос, а с каждым шагом все сильнее чувствовал: из этого тумана за ним следят тысячи глаз, невидимых, но тяжелых.
— Сюда, — звал Михреш, и голос эхом разносился повсюду.
Когда Вихрем догнал его, Михреш стоял в тени и лица его было не разобрать. Он протягивал ему что-то в ладони. Тускло блеснули бусы.
— Они оттуда, откуда мы, — сказал он.
Вихрем распознал нотки разных чувств: и предупреждение, и тоска, и странная радость.
Он протянул руку, холод бусин ударил в пальцы, словно пронзило ледяными иголками.
Утром он дернулся, распахнул глаза и понял, что сидит все там же, у кровати княжича. Анцельм спал, повернувшись к нему лицом.
Вихрем медленно разжал пальцы. На ладони лежала большая тусклая синяя бусина, тяжелая, дурно пахнущая, как не из этого мира.
***
Маха разбудил Увина и Хольгу так рано, что в замке еще шуршали мыши да потрескивали остывающие угли в жаровне. Он наклонился почти вплотную. — Сегодня, или никогда, — прошептал он. Увин привстал на локтях. Он кивнул в сторону Йали: тот спал, уткнувшись носом в рукав, и тихо посапывал. — Он уже не с нами. Хольга сел на своем тюфяке, сдвинув брови. — Во время пира? — Под самый конец. Когда все будут пьяны и валяться в снегу. Ты возьмешь Увина и пойдешь к конюшням. Я запрягу двух лошадей. Он говорил не сбиваясь. Было видно, что план перебирал в голове не одну ночь. — И мы будем свободны, — добавил он уже тише, почти с усмешкой. — А если нас у ворот свернут? — спросил Увин, все еще не до конца проснувшись. — Тогда хоть попытаемся, — отрезал Маха. Хольга и Увин переглянулись в полумраке. Оба коротко кивнули.***
С раннего утра замок жил: над двором висел сизый дым, из кухни тянуло жаром и пряным запахом трав. К пиру уже во всю готовили каши и пироги, в котлах булькало мясо. Махе и Хольге спать не давали — их раз за разом гнали в погреб за мешками и бочонками. Во дворе, прямо на снегу, соорудили два больших костра, тянулся запах вареного мяса и мокрых дров. Над первым костром висел закопченный котел. Вава, закатав рукава, мешала длинной деревянной мешалкой мутное варево. — Не подходи, — шикнула она Йали. — Обольешься. — Я воду принес, — тихо сказал он, поднимая ведро выше. — Куда? — Туда, — она кивнула в сторону кухни. — В большой чан. В котел скажу когда. Йали кивнул и исчез в дверях, лавируя между людьми. Второй костер ревел ярче: над ним на железной штанге висело на крюках мясо, с влажных кусков еще капала кровь. Толстый повар ругался, перевешивая одно плечо выше, чтобы мясо не подгорело. Слуги ставили длинные столы и лавки прямо на снег, подстилали под ножки доски, чтобы не утонули в каше. Между столами отставляли широкие проходы для тех, кто будет носить блюда и бочки. — Этот стол — ближе к крыльцу, — распорядился тиун. — Здесь княжеский, рядом дружинники. Остальные дальше, к воротам. У стен крепили щиты и полотнища. На воротах уже висели хвойные ветви, перевитые цветными лентами. Высоко над двором натянули веревку, на нее девки прицепили чистые полотенца и тряпичные флажки — от ветра они хлопали, как маленькие знамена. Бочки с пивом и квасом ставили вдоль стены, так, чтобы до них можно было дотянуться с прохода. Вино же не доставали. Сулхо следил, чтобы одна бочка оказалась ближе к крыльцу — для господ, другая — у ворот, для тех, кто придет с улицы. Народ стал собираться после полудня. Селяне шли и шли: кто с семьей, кто один, кто с соседом под локоть. У ворот их встречали двое стражников. Один считал кувшины и кулечки, что приносили с собой — кто тащил кусок копченого сала «в подношение», кто глиняный горшок с солеными огурцами. Другой смотрел, чтобы никто не сунулся дальше костров с копьем или топором за пазухой. — К столам — туда, — показывал он рукой. — Посуду не ломать, чужое не хватать. У костров детей не оставлять. Столы заполнялись быстро. Ближе к крыльцу садились те, кто побогаче, постарше, поважнее. Дальше, к воротам, рассаживалась молодежь, смеивающая смеяться громче всех. Дети пролезали куда придется: кто к краю стола, кто под него. По проходам бегали слуги с мисками и кувшинами. Одни несли большую чашу с кашей, другие — глубокие миски похлебки, третьи — корзины с хлебом. Пахло жареным, вареным, хмелем и спертым потом. Между ними, как две запряженные лошади, ходили Маха и Хольга, в руках у них было по одному краю тяжелой бочки. — Осторожно! — крикнул тиун. — Эту к княжескому столу ближе. Не расплескать! Маха тяжело втянул воздух, но ухмыльнулся: — Да лучше б уже высушили, — пробормотал он. — Молчи и шагай, — выдохнул Хольга, у которого руки уже дрожали от усталости. Они проталкивались между лавками, ловя на себе взгляды сидящих. Один отодвигал ноги с задержкой, другой нарочно медлил, чтобы бочка чиркнула по сапогу. — Вот так и живем, — сказал Маха, когда их на миг задержали у столов ближе к крыльцу. — Все едят, а мы носим. — Нам сказали, что мы исключены, — сухо напомнил Хольга. — Так что ешь глазами. — Исключены… — Маха хмыкнул. — Как камни из стены. Только без нас все равно таскают. Подняв голову, он видел, как за княжеским столом блестят блюда. Тиун крикнул: — Поставили — и обратно! Следующую бочку — к воротам! Маха с Хольгой опустили бочку на подставку, и хлынул запах пива. Тут же к краю потянулись кружки. — Нельзя нам? — как бы между делом спросил Маха, глядя на голову бочки. — Нельзя, — отрезал тиун. — Вы сегодня — руки, не рты. Тиун уже отвернулся. Маха скривился, но тиун этого не видел. Йали вызвался работать, но работу ему дали легче: выдали кувшин и велели «добегать, куда не дольют». Он подносил кувшин к кружкам и чашам селян, тем, кто сидел у дальних столов. — Спасибо, мальчик, — сказал кто-то, принимая полный кувшин. — Садись, коли место найдешь. — Я пока ношу, — тихо ответил Йали, но, проходя мимо, все‑таки незаметно для себя улыбнулся, когда один из малышей, обмазавшись кашей, торжественно предложил ему деревянную ложку: «Попробуй, вкусная!» От бочек и костров тянуло жаром, от столов — жаренным и кисло-сладким. Где-то ближе к воротам затянули песню, сначала один голос, потом второй. Над двором поднялся глухой селянский напев. — Слышишь? — Маха, хватаясь за новую бочку, мотнул головой в ту сторону. — Они уже завыли. — Им можно, — сказал Хольга. — Они пришли как гости. — А мы как кто? — зло спросил Маха. — Как дрова при печи? Хольга промолчал. Селяне, сидевшие рядом, не слышали этого разговора: ели, пили, смеялись, кричали друг другу через стол.***
Комната давно пропахла дымом и мясом: пир во дворе дышал прямо через стены. Княжич уже был одет в парчу, когда мастер Ягиль застегивал на нем последние пуговицы. Он пригладил складки, поправил тяжелую накидку — красную, с вышитым гербом Шлязвиг-Лукаревских, — и отступил на шаг, оценивая. — Ведешь, княже? — тихо спросил он, кивнув в сторону Вихрема. Вихрем стоял у стены, словно его туда поставили и забыли: в непривычно тесной одежде, неподвижный, как кукла. Княжич отдал ему свой повседневный кафтан вместо рубахи — тот сел почти в пору, только рукава да штанины были коротковаты. Обуваться Вихрем отказался наотрез, остался, как всегда, босым. — Мы поговорили, — княжич нарочно подчеркнул «мы», — и решили, что вернее всего Вихрему стоять на одном месте и смотреть. Это у него лучше всего выходит. Он перевел взгляд на мастера Ягиля: — Мастер Ярос дал добро. Стоять будет у стены, недалеко от конюшни. — Мастер Ярос будет приглядывать — это хорошо, — кивнул мастер Ягиль. — Там люди шумные будут. — Он еще сказал: «Людей не трогать, на крики не отвечать. Если кто полезет сам — я разберусь», — добавил княжич. — Разумно, — признал Ягиль. Княжич на миг замялся, обернулся к Вихрему: — Мастер, еще… Покажи. Вихрем послушно сунул руку в карман и достал синюю бусину. Она, тяжелая и тусклая, лежала у него на ладони. — Она появилась у него ночью, — сказал княжич, чувствуя, как внутри снова шевелится странное беспокойство. — Просто… была в руке. Из ниоткуда. Мастер Ягиль сделал осторожный шаг ближе к вакшуру и всё же протянул пальцы к бусине. В глазах его мелькнуло что-то вроде интереса и тревоги, но мастер быстро это скрыл. — Вроде обычная, — пробормотал он, вертя бусину в пальцах, поднося к свету. — Стекло… или камень, не пойму сразу. Он чуть прищурился. — Я б мог заняться ею после пира. Сейчас и так все вверх дном. Он вернул бусину Вихрему. Тот бережено спрятал ее обратно. — Береги, — коротко сказал Ягиль. — И себя тоже. Он еще раз оглядел княжича и вакшура вместе — красную накидку и босые ноги, меч на поясе и железо на шее — и тихо добавил: — Пойдем, княже. Пир уже ждет. Когда Анцельм вышел на крыльцо, шум двора чуть сбился. Голоса становились глуше, смех — короче, кто-то торопливо опустил кружку. Над воротами от ветра колыхались факелы, во дворе ревели костры. У ближних столов подняли кубки, у дальних вставали те, кто еще не успел поклониться, сжимали в руках шапки. — Князь, — шагнув вперед, сказал тиун. — Княжич Анцельм Шлязвиг-Лукаревский! Княжич встал на верхней ступени. В свете факелов герб на накидке немного сиял. Перед ним открылись тесные ряды столов, пар от горячих блюд, свои и незнакомые лица. Сердце ухнуло вниз, но к этому чувству примешалось что-то похожее на гордость. За левым плечом стоял Вихрем. Ошейник тускло отблескивал в свете огней. Несколько человек, увидев его, охнули. По рядам зашептались про княжьего зверя. Мастер Ярос, стоявший внизу лестницы, рявкнул: — Сидим! Пир начался! Он указал на вакшура. — Княжий человек. Сегодня стоит у стены и следит, чтоб никто не лез куда не надо. Кому не нравится — ешьте дома. Легкий смех прокатился по дальним столам. Княжич сделал шаг вперед, к краю ступени. Сулхо незаметно толкнул его локтем. Анцельм поднял деревянный кубок — еще пустой, для вида: — Люди Боложеня, — сказал он. Перед глазами вставали столы, когда это его отец поднимал кубки перед дружиной. — Сегодня едим и пьем вместе. За мир в наших стенах и за тех, кто их держит. — Да будет так! — кто-то выкрикнул. Кубки и кружки загремели, подхватывая тост, слышен был удар кулаком по столу, ложкой по миске. Пока все пили, княжич чуть повернул голову: — Идем, — негромко сказал он Вихрему. Они спустились по лестнице. Люди сами расступались перед ними — кто с уважением, кто с суеверным страхом. Вихрем шел ровно, не глядя по сторонам. — Здесь, — княжич остановился у стены около конюшни. — Стоишь тут. Если кричат — смотришь сначала на меня. Вихрем коротко кивнул и занял место у стены. Из-за столов на него еще какое-то время косились, перешептывались, но пир постепенно снова втянул людей в себя: кто-то требовал добавки, кто-то заводил песню, кто-то уже мерился, у кого громче смех. Мастер Ярос вернулся к столу и занял свое место рядом с мастером Пилашем. Княжич сел за стол, и ему был виден темный силуэт у стены. Затем обвел взглядом двор. Дети уже нашли себе игру: один, поменьше, залез под стол и хватал за щиколотки тех, кто проходил мимо, всякий раз визжал от счастья, когда его же и отчитывали. У дальнего стола какой‑то мужик уже пытался встать на лавку и показать «как он в молодости плясал на ярмарке». Лавка жалобно скрипнула, бабы прыснули, мужики заохали: «Разобьешься, дурень!» Через некоторое время дорога от ворот к крыльцу снова прочистилась. В этот момент люди у входа сами собой расступились еще раз. Во двор вошел старик в светлой, но потертой свитке, с поясом из темной кожи. Волосы и борода у него были почти белыми; на шее висел круглый, потемневший от времени резной знак. Он шел медленно, опираясь на кривой посох. Вокруг склонялись головы. — Волхв, — прошептала какая-то баба у дальнего стола. — Встретить, не сидеть! Те, кто сидел ближе к воротам, нехотя поднялись и приложил руку к груди в знак почтения. Волхв ничем этого не отметил, только коснулся пальцами ближайшей хвойной ветви на воротах, словно проверяя, крепко ли она держится. Тиун замялся, бросил взгляд на крыльцо. Княжич почувствовал его колебание и сам поднялся. — Отец, — громко сказал он, чтобы слышал двор, — добро пожаловать на пир. Волхв поднял на него глаза — светлые, выцветшие, но очень живые. — Добро бывает и на пиру, — хрипло отозвался он. — Если его не забывают звать. Он не стал кланяться низко, только слегка наклонил голову — ровно настолько, чтобы не было прямого вызова. Княжич выдержал этот взгляд, потом кивнул тиуну. Тот поспешно поднес волхву деревянное блюдо с хлебом и солью. — Хозяин — один, а глаз у земли много. Старик взял щепотку соли, провел ею по корке, потом по воздуху — над ближайшим столом, над котлом, над костром. — Хлеб — чтоб сыты были, — произнес он негромко, но отчетливо. — Соль — чтоб живые до следующего пира дожили. Огонь — чтоб помнил он, кого греет, а кого жжет. Он бросил щепотку соли в огонь. Костер шепнул и взметнул искры, люди непроизвольно ахнули. — Ешьте, пейте, — добавил волхв. — Земля дала — земле и вернется. А пока живы — радуйтесь. Он двинулся дальше, к столу, что стоял ближе к крыльцу. Проходя мимо остальных, на миг замедлил шаг: взгляд скользнул к стене, туда, где стоял Вихрем. Тот стоял, как и велели, у стены, и не двигался. — Это твой зверь, княже? — спросил волхв не громко, но так, чтобы услышали те, кто столов не ближе среднего. — Это мой человек, — ответил княжич, повернув к нему голову. — Под моим покровом. Волхв хмыкнул, губы у него чуть дрогнули. Он всмотрелся в Вихрема чуть пристальнее. В тот момент вакшур невольно сжал пальцами синюю бусину. Волхв перевел взгляд на княжича, но ничего не сказал. Лишь коснулся пальцами своего резного знака на груди и чуть наклонил голову. Он сел на свое место. Селяне постепенно возвращались к еде и песням.***
Йали вырвал себе передышку. Он ухватил со стола кусок хлеба, прихватил деревянный кубок, глазами нашел Вихрема и двинулся к нему, лавируя между лавками и спинами. Вакшур стоял, где его поставили, как вбитый в землю кол. Только глаза чуть-чуть скосились, когда Йали приблизился, и снова вернулись к двору. Йали встал рядом. Здесь, на краю света от костров, шум уже не бил по ушам, слова из общего гула распадались на отдельные голоса. Он смотрел на веселящихся и думал, что и тут ему не найти места. — У меня к тебе вопрос, — чуть позже тихо сказал он. Вихрем промолчал. — У тебя на шее обруч заколдованный, — продолжил Йали, глядя не на ошейник, а на костер. — Значит, он много в тебе сдерживает. Скажи… не видишь ли ты вокруг замка чего злого? Теперь Вихрем повернул к нему голову. Взгляд был тяжелым, но не враждебным. — Вижу, как и ты, людей и шум, — хрипло ответил он. — Я не о том, — покачал головой Йали. Между ними повисла короткая тишина. Треснуло в костре полено, мужик заорал тост, детский смех прокатился по дальним лавкам. — Я иногда чувствую здесь зло, — сказал Йали уже совсем негромко. — Оно… как туман. Как будто кто-то смотрит из него. Вихрем смотрел теперь только на него, прищурившись. — Я вижу плохо, — сказал он. — Ошейник мешает. Но сквозь то, что оставили, чувствую, как тяжел воздух, и вижу, как за княжичем тянется туман. Как след. Он говорил просто, словно констатировал погоду. Йали округлил глаза и резко обернулся к княжескому столу. Но за столом княжича не было. Его место пустовало — на краю блюда остывал кусок мяса, кубок стоял нетронутым.***
Княжич водил глазами по двору. Пришли все, кого звали: староста, дружинники, бабы с детьми. Но одной он так и не разглядел — девчонки, дурехи этой, ученицы волхва. Странно было не видеть ее ни подле старика, ни среди прочих детей, которые уже крутились у костров. Он еще раз провел взглядом по рядам столов, по крыльцу, по воротам. Девчонки нигде не было. Княжич отодвинул от себя блюдо с мясом и поднялся. — В нужник, — бросил он через плечо мастеру Пилашу, сидевшему рядом, чтобы никто не задавал лишних вопросов. С крыльца он спустился вдоль стены, так, чтобы костры и столы оставались сбоку. Шум пира постепенно угасал; к воротам он вышел уже почти в тишине. Стражи у прохода не было — каждая тень сейчас сидела где-нибудь у стола с кружкой. За воротами, в темноте леса, действительно, кто-то был. На самом краю света факелов, там, где камень моста уже превращался в лесную землю, на корточках сидела ученица волхва. — Эй, — окликнул ее княжич и подошел ближе. — Ты чего тут? Она подняла на него глаза, они сразу наполнились слезами. — Ты чего ревешь? — выдохнул он, растерявшись. Ни как реагировать, ни что сказать язык не успел придумать. — Я, кажется, княже, умерла, — сказала она, будто только эта фраза и была у нее припасена. Он фыркнул было, но смех застрял в горле. — С чего бы? Стоишь же передо мной, — попытался он вернуть привычный тон. — Живая. — А ты попробуй взять меня за руку, — сказала она и протянула ладонь. Он протянул свою. Кожа не коснулась кожи — пальцы ушли в пустоту. Никакого сопротивления, никакого тепла, даже воздуха будто не было. Рука прошла сквозь ее руку, как через плотный, но неосязаемый дым, как было и в прошлый раз с хворостинкой. В животе у него все перевернулось. — Когда? — спросил он. — Когда это с тобой стало? — Я не помню, — тихо ответила она. — Я сначала спала. А потом вы пришли к волхву, и я… проснулась. Только он меня не видит. Никто не видит. Кроме тебя. Он уже думал сломя голову мчаться за мастером Ягилем. Повернул голову к двору — прикинул, как пробиваться назад, — и услышал. Сначала — далекий, глухой, одинокий стук. Потом — целый град. Топот копыт. Тяжелый, бешеный. Из темноты вырвался конь. Пена летела из его пасти, ноздри были красны, как ожоги. Он летел на мост так, будто за ним гнался огонь. Девчонка даже не дернулась — конь прошел сквозь нее. Зато княжич понял, что этот зверь несется в него. Он отпрянул назад. Пятка съехала с края мостков, заскользила по мокрому снегу. Мир оборвался. Холодный воздух ударил в лицо, под ногами — черная яма, кромка моста резанула глаз. Меч сорвался с пояса в пропасть. Его дернуло за ворот так, что ткань хрустнула. Вцепилась тонкая рука, еще одна, как железо, ухватила за запястье. — Держу! — сипло выдохнул Йали. — Тяни! — близко, почти в ухо рявкнул Вихрем. Они вдвоем вытянули его обратно на мост. Камень под ними скользил. В лицо ударило горячим от факелов и конского пота. Конь пронесся буквально в шаге. На миг огонь осветил его самого и то, что сидело сверху. На шее у всадника заканчивался окровавленный обруб, над воротником качалась пустота. Кровь с плеча летела прямо на людей у первых столов, красными брызгами оставалась на снегу. Кто-то заорал так, что сорвал голос. Крики поднялись сразу с многих сторон. Лавки с грохотом переворачивались, миски летели в снег, дети ревели, как поросята на бойне. Никто не видел, как в комнате мастера Ягиля крошечный белесый камушек сначала покрылся паутинкой трещин, а потом с сухим щелчком разошелся на два кусочка и потерял свою силу. Мгла обрушилась на двор мгновенно, словно из перевернутого гигантского котла. Туман рванулся от земли, захлестнул ноги, лавки, костры, бочки. Пламя гибло на глазах. Факелы чихали и гасли. Костры пока держались, но их свет уже мутнел. В тумане вспыхнули новые огни — узкие красные прорези, как глаза, распахнутые в темноте. Их было много, они двигались, то сходясь, то расходясь, и было непонятно, чьи это глаза — одного чудовища или сотни. Кто-то завизжал высоким голосом. Люди вскочили и побежали, спотыкаясь о чужие ноги, рвались за ворота, унося детей на руках, давя тех, кто упал. Толпа шла, не разбирая. Чья-то рука тянулась из снега, хватая пустой воздух. Анцельм, Йали и Вихрем пробивались в обратную сторону, навстречу бегущим, как против волны. Их толкали, они толкали в ответ; пару раз княжич едва не получил в лицо локтем. В одном месте они переступили через ноги — человек уже не шевелился, лицо было в кровавой каше. Лошадь лежала поперек костра, растопырив ноги. В месте, где ее тело встретилось с вертелом, все было черно, жар от огня выжигал из туши пар, в нос ударило горелым волосом и мясом. Вокруг валялись обугленные куски, которые еще недавно собирались подать к столу. — Хольга! — заорал Маха, схватив друга за руку так, что тот поморщился. — Пора! Не дожидаясь ответа, он рванулся к конюшням. Хольга, ругаясь, бросился в стены замка. Вихрем весь сжался. Бусина в кармане горела. Ошейник на шее будто хотел стянуться, но вместо привычного рывка лежал мертвым кругом — давил только железом, как если бы чары в нем задохнулись. Запах крови застелил ему глаза, словно ею плеснули в лицо. Он ощущал нутром, как чье-то сердце замирает и больше не бьется, а чье-то, стоящее рядом, бьется быстро и очень маняще. Княжича в тумане нашел мастер Ягиль. Он словно восстал из белой каши — бледное лицо, губы в тонкую нитку, руки, сжатые так, что костяшки побелели. — Здесь, — коротко сказал он, хватая княжича за плечо. — Не отходи. И именно в этот момент над двором что-то хрустнуло, полопались веревки с флажками, словно треснуло само небо. Туман над головами разошелся, и из него вытянулось вверх нечто огромное. Дух вырос из самой земли: сначала — столбы ног, потом — туловище, и, наконец, там, где должна быть голова, вспыхнуло пламя. Лицо у него было не лицом — черепом из огня, пустые глазницы светились белым внутри красного. Голос был как обвал каменной башни: — Вы на чужой земле, — прогремел он. — И принесете, наконец, плату. — Это моя земля! — выкрикнул княжич, прежде чем ему успели заткнуть рот. Голос сорвался, но слова долетели. Йали дернул его за рукав, но Анцельм высвободился, сбросив руку. Пылающий череп повернулся к нему. Глазницы сузились. — Щенок вызволился говорить… — вытянул дух слова, как нити. — Кто ты такой? — Я посадник в этом замке, — княжич почувствовал, как дрожат колени, но все равно заставил себя стоять прямо. — От князя Шлязвиг-Лукаревского. Дух усмехнулся — пламя качнулось. Мастер Ягиль хотел было начертить защитную руну, но магию вокруг словно выжгло — рука повисла в воздухе, не находя силы. Он чувствовал себя беспомощным, как безрукий. Ошейник на шее вакшура едва заметно дрогнул, снова пытаясь сжаться, но никакой привычной вспышки боли не последовало — слишком близко был дух, слишком пусто для чужих чар вокруг. Вихрем хлопнул себя по ушам, старался различить среди запахов другие. Он поднял глаза на духа — этого кровавого великана. Проснувшийся голод давил изнутри. Но он не сдвинулся с места, его будто просто прибило к земле грохотом. — Слабак, — медленно произнес он. — Ты не муж, раз не можешь держать меч. Слуги тебя не уважают, но и бояться не научились. Каждое слово билось, как камень в грудь. — И ты хочешь эти земли? — спросил дух. — Хочешь силу? — Хочу, — сказал княжич. От смеха духа замок взвыл — треснула кладка, посыпались камни. Земля под ногами пошла волнами; вскрикивая, попадали люди. — Тогда возьми, — прогремел дух. — И попробуй справиться с ее грехами. Все, что было дальше, смазалось в одно. Княжича схватили под руки и потащили к воротам. Краем глаза он заметил, как Вихрем смог вздохнуть, а камни на ошейнике засветились красным. Они едва успели вывалиться наружу, когда изнутри ударило так, что воздух сам толкнул их в спины. Пыль и дым, как язык, вырвались из ворот. На миг стало ничего не видно, только кашель, вкус каменной крошки на зубах и каша из снега и грязи под ладонями. Когда пыль начала оседать, замка больше не было. Там, где еще недавно стояли стены, крыльцо, столы, костры и люди, теперь громоздились кучи камня вперемешку с обломками дерева. Между плитами торчала чья‑то неподвижная рука, дальше валялся кривой обломок вертела, рядом на боку лежала перевернутая бочка, из которой тонкой струйкой вытекало пиво. Туман стелился над всем этим, как пар над свежей могилой. Пир закончился.
