Слабость и сила

      Солнце уже село. Шел легкий снег. У края моста, у подножия леса развели костер, он получился низким, на сыром хворосте. Княжич сидел в грязной парче перед огнем, подставив ладони теплу, но пальцы все равно не оттаивали.       — Княже, надо уходить, — Сулхо встал над ним, заслоняя часть огня.       — Нет, — Анцельм не отнял рук. — Пыль почти улеглась, мы еще можем найти выживших сегодня.       — Темно уже совсем, — тихо ответил тиун.       — А факелы нам на что?       — Людей нет, — Сулхо повел плечом, борясь с болью в ноге. — Все по домам спрятались. Кто жив остался.       Княжич замолчал. Он и сам видел: их действительно осталось немного. Он. Вихрем. Сулхо-тиун, посеревший, с ободранной и перетянутой тряпьем ногой. Мастер Ягиль. Йали, изможденный, с черными от копоти руками. Больше не было никого, только редкие силуэты селян у дальней кромки света, уже тающие в лесу на дороге к селищу.       — Я не могу уйти, — выдавил княжич сквозь зубы. — Пока там кто-то…       Он не договорил.       — Княже, мы все понимаем, — устало, и оттого чуть резче, чем обычно, сказал мастер Ягиль. — Но ночевать на холодной земле — значит потерять и тех, кто у нас еще есть.       Он оглянулся на развалины.       Там, где утром поднимались стены, теперь тянулись ломкие гряды камня, с зияющими провалами вместо окон. Обломки перекрытий лежали слоями, будто замок смяло ладонью и прижало к земле.       — Камни никуда не денутся до утра.       Вихрем стоял у замковых ворот. Чудом они остались целы, торчали, как зубы мертвой пасти. Грязные вымпелы колыхались на ветру. Он смотрел на то, что было замком: груды камня и дерева, обломки стен, обугленные балки. Для него все это пахло не просто пылью — кровью, свежей и уже стылой. От запаха и глухого гула в ушах голова слегка кружилась, мир иногда плыл, как в жарком мареве. Ошейник, чувствуя его взвинченность и голод, едва заметно подрагивал на шее и будто сжимался.       Краем уха он поймал звук — не голос, не слово, просто тонкую дрожь в воздухе.       — Я что-то слышу, — хрипло сказал Вихрем. — Там, у конюшни.       Они взяли факелы и пошли туда, где раньше была конюшня. Шли через грязь, мимо костра, в котором, уже припорошенная легким снегом, лежала туша лошади и тело наездника. Сумка у него обуглилась, бумаги превратились в пепел, но по краю герба еще можно было узнать, что это был гонец Шлязвиг-Лукаревских.       Вместо конюшни теперь лежала сваленная куча дерева и плетня. Головы лошадей, распухшие, с открытыми глазами, и ноги торчали в разные стороны, придавленные тяжелыми балками.       Мастер Ягиль шел впереди, осторожно ставя ноги между обломками, чтобы не соскользнуть. От запаха во рту становилось тошно.       — Я никого здесь не вижу, — он поднял факел выше, освещая щели между балками.       — Шумит, — упрямо повторил Вихрем, вглядываясь в темноту.       — Значит, ищем дальше, — коротко сказал княжич.       Он опустился на колени и голыми пальцами начал разгребать обломки: доски, солому, щепу, обгоревшие обрывки сбруи. Дерево было занозистое, пальцы тут же вымазались в пыли и крови.       У самой стены, в щели между двумя перекрещенными балками, он заметил ботинок — забрызганный грязью, но целый.       — Здесь! — крикнул княжич, и голос у него сорвался.       Вихрем и мастер Ягиль взялись за тяжелые концы, Сулхо с Йали — за то, что поменьше. Дерево стонало, посыпалась пыль, где-то хрустнула лошадиная кость. Вихрем вдруг пошатнулся, будто мир на миг поплыл, кровь ударила в виски; княжич увидел, как он стискивает зубы и сильнее вцепляется в дерево, чтобы не выпустить тяжесть.       Под балками кашляли. Хрипло, сипло, но по-человечески.       — Держите, — бросил Вихрем, принимая на себя больше тяжести.       Из-под дерева показалась сначала грязная рука, потом плечо, потом вся фигура. Маха, живой, перепачканный, но целый, медленно вылез.       Княжич протянул ему руку. Тот ухватился, поднялся, тяжело выдохнул и отряхнулся, насколько позволяла грязь.       — Думал, сдохну, — сказал он без особой благодарности. Оглядел всех, щурясь от света. — А где остальные? Хольга, Увин?       Йали молча покачал головой и кивнул на груды камня там, где был главный корпус замка.       — Видимо, там, — тихо сказал он.       Маха скосил полный гнева взгляд на княжича.       Анцельм подошел туда, где осталась главная лестница перед входом в замок и остановился у обломанных ступеней. Щурясь, он долго смотрел на черные провалы. Вихрем шел за ним. Снег тихо шуршал по обломкам.       — Может, ты слышишь еще кого-то? — тихо, с тонкой надеждой спросил княжич.       Вихрем прислушался — к скрипу снега, к пустоте, которая тянулась из развалин.       — Не слышу, — сухо сказал вакшур.       Маха тяжело сглотнул. Оглядел руины, притаившиеся в полутьме.       — И что теперь делать? — его хриплый голос вдруг стал растерянным.       — Идти в селище, — сказал тиун, отряхивая ладони от пыли и грязи. — Сегодня в доме старосты переночуете, там каждому место найдется.       — Думаешь… — вернувшись к остальным, осторожно спросил княжич, — они нас ждут? После такого?       — Мы на одной земле, — ответил Сулхо. — Мы все вместе. Пойдемте, княже, пока совсем не стемнело.       Княжич не попытался улыбнуться. Его мутило от запаха разрухи, стягивало горло от мысли о том, что скажут селяне, и жгло изнутри понимание того, что он потерял все, что было ему вверено отцом.

***

      Лай собак было слышно еще в лесу. Там, у края леса, за околицей, люд собрался вокруг волхва и что-то жарко обсуждал. Когда княжич с остальными вышел к ним, разговор оборвался — тишина легла поверх площади, как снег.       Староста, выйдя вперед, встретил их улыбкой.       — Вы живы, милый наш княже!       Княжич горько усмехнулся.       — Как люди?       — Спасибо, что спрашиваешь, княже, — староста чуть склонил голову. — Мы не досчитались нескольких душ, остальные живы.       Голос какого-то старика пронзил тишину:       — Блоха! Он был подле тебя, княже, постельничий твой. Его с вами нет? — его бледные глаза метались от одного лица к другому.       Княжич опустил голову.       — Не уберег, отец.       Рядом коротко фыркнул Маха. Княжич не сразу понял, кому адресован этот звук — старому или ему самому.       — Вот оно как… — старик осел, безжизненно потупив взгляд.       Княжич заметил, как мастер Ягиль поймал взгляд волхва. Тот уже отступал в толпу, его тень скользнула и растворилась, но мастер проводил его долгим, настороженным взглядом.       — Зато зверь его целехонький! — хлестнула другая реплика из толпы.       Вихрем сделал полшага назад. Княжич заслонил его собой, но не нашел слов для ответа.       — Зверя на цепи держать должно, — буркнул кто-то.       — Зверя нам здесь не надо, — поддержал другой голос.       — Он мой человек, — глухо сказал княжич. Перед глазами у него стояло кладбище вместо замка; мысли путались, и он не мог толком понять, какое теперь у него здесь место и что говорить этим людям.       — Довольно, — жестко оборвал староста. — Пойдемте в мой дом. Со всем завтра разберемся.       Центральная площадь была небольшой. Над несколькими хатами тянулись редкие струйки дыма. Окна в основном стояли черными, лишь кое где за ставнями пробивались тонкие полоски света.       Дом старосты с резными, но небогатыми наличниками стоял фасадом к площади, чуть выдвинутый вперед. Из двух окон лился теплый свет, выхватывая из темноты широкое крыльцо. Рядом темнела длинная лавка, у колодца — столб с прибитой к нему дощечкой, куда староста велел вывешивать княжеские грамоты.       Хата старосты внутри оказалась больше, чем казалась с улицы. Печь дышала жаром, пахло дровами и хлебом. На лавках вдоль стен сидели люди; они обернулись на вошедших, и свет падал на лица так, будто смотрели на княжича с немым укором.       — Твоей милости комнату наверху подготовили, — проговорил староста. — Остальных по лавкам, каждому место найдется.       Он запнулся, косясь на вакшура:       — А этого… куда девать будем?       — Вихрем со мной, — тихо сказал княжич.       За спиной тут же шевельнулся шепот:       — Зверя, да не на цепь… в чужом то доме…       — Понятное дело, — торопливо закивал староста, будто заслоняя шепот. — И щит, и меч. Проходите, княже, бабы воды уже на печь поставили. Вы парчу снимайте, мы почистим, свежие одежды подготовим. Если изволите… умоетесь с дороги. Если угодно и баню растопим. Анцельм только теперь ощутил, как земля и кровь стянули кожу на лице и руках.       — Баню не надо, — отказался он, спохватившись. Мысль о жарком пару показалась ему неприличной, пока люди еще лежали под камнем, не найдя покоя.       Комната, приготовленная для него, была тесной: вдоль стен громоздились пыльные сундуки, у окна стоял стол, у стены — узкая кровать. Скоро принесли деревянную кадку с теплой водой и чистым полотенцем. Вакшура он тоже заставил умыться.       Княжич сел на край кровати. Тюфяк оказался тонким, старым, не таким, к каким он привык. Вихрем, вытерев лицо рукавом, устроился у его ног.       Когда Анцельм лег, подушки пружинили непривычно; сверху нависал низкий потолок. В тишине было слышно глубокое дыхание вакшура — тот уже уснул, как зверь, вымотанный до предела.       Княжич еще долго глядел в потемневшие доски над головой, а затем тихо, закрыв рукавом лицо, заплакал.       Всю ночь Анцельм толком не сомкнул глаз: то видел перед собой рушащиеся стены, то слышал кашель под завалами, то прислушивался к каждому шороху в доме. К утру глаза резало от усталости, но сна так и не пришло. Когда ему принесли еды, он не смог заставить себя съесть и крошки — от одного вида похлебки ему становилось тошно.       Вакшур молча смотрел на него, когда у него громко заурчал желудок. Княжич поймал этот звук, посмотрел на него с усталой жалостью.       — Я не знаю, как тебя кормить, — выдохнул он. — Я обещал не брать с селян ничего для тебя, а сам должен доставать зверей в лесу. Но мастер Ярос мертв, мертв Хольга… один я не справлюсь.       — Ничего, хоз… Анцельм, — Вихрем споткнулся на слове, но поправился. — Мне не привыкать.       Эти слова больно резанули княжича.       — Я что-нибудь придумаю. Обязательно, — поспешно сказал он.       Княжич протянул руку, хотел коснуться плеча вакшура, но тот резко отшатнулся.       — Не надо, — Вихрем дернул подбородком на ошейник. — Ошейник меня держит, но и ты держись подальше.       Он говорил ровно, но Анцельм почувствовал, как под этой сухостью шевельнулся страх — и не за себя. Анцельм опустил руку.       Они замолчали. Было слышно, как внизу кто-то шаркает по полу.       — Я пойду к старосте, — сказал он после паузы. — Надо узнать, что с завалами… и с лесом.       — Лес от тебя никуда не денется, — пробурчал Вихрем, отводя взгляд. — А вот люди под камнем долго не лежат.       Выговорив это, Вихрем тут же напрягся, словно ожидая удара за дерзость. Но княжич только коротко кивнул.       — Значит, сначала люди.       Он поднялся, но у дверей все-таки обернулся:       — Если станет совсем плохо… скажи. Пока ошейник не сорвал тебе голову.       — Угу, — тихо отозвался Вихрем.       День тянулся бесконечной, изматывающей хворью. С рассветом они вышли к руинам, и все до полудня превратилось в одно: тянуть, подкапывать, подпирать и слушать, как под камнем молчат. Руки быстро окоченели, в кровь сбились пальцы, плечи налились такой свинцовой болью, словно по ним прокатили те самые бревна, что они таскали. Каменная пыль смешалась с грязью и потом, намертво забив глаза и ноздри. Княжич работал вместе со всеми.       За весь день из камня вытянули много мертвых. Ни одного живого.       Мастер Ягиль все чаще уходил один в глубь развалин. Когда кто‑то спросил его: «А как же тела?» — он ответил только:       — Людей не вернуть. А знания нам еще пригодятся.       Вихрем работал за двоих, Йали с Махой ему помогали. Это они нашли под завалами тела мастера Яроса и мастера Пилаша, у обоих свернуты шеи под странным углом. С других мертвых снимали одежду, пояса, обувь; с этих не тронули ничего, кроме ножа с пояса Яроса, чтобы положить потом к камню над их могилой.       Княжич не запомнил, в какой момент перестал надеяться услышать голоса из-под камней, и просто продолжал тянуть, пока Сулхо, кривясь от ломоты в спине и боли в ноге, не взял его за локоть:       — Хватит, княже. Камни сегодня уже никого не выпустят.       Анцельм посмотрел на чернеющие груды, криво сложенные у стены тела, занесенные полотнищами. Он слышал, как староста говорит с волхвом:       — Здесь копать негде, под стеной — камень, дальше — река. В лес носить нельзя, зверь растащит.       — К реке не кладут, — возразил волхв.       — У села есть старое поле, за кладбищем, — сказал староста. — Земля мягкая, плугом ходили. Там и яму рыть.       — Тогда там, — согласился волхв. — Чтобы и село, и руины видели их холм.       Анцельм только кивнул и с тяжелыми ногами пошел прочь.       В доме старосты к ночи стало тихо. В углу, возле двери, на лавке дремал Вихрем, глаза у него открывались от любого движения. Староста потушил все светники, кроме одного, сел у стола напротив княжича. В комнате были втроем.       — Княже, — начал он осторожно. — Сегодня… сделали все, что могли.       Анцельм молчал. Палец незаметно водил по деревянной поверхности стола.       — Завтра людей надо будет к делу возвращать, — продолжал староста. — Кто к скотине, кто к поленнице. Жизнь… она все-таки дальше идет.       Он помедлил, потом решился:       — Твой зверь, он…       Слегка кивнул в сторону спящей тени у двери.       — Я вижу, он держится. Скотину он не трогает, за что ему честь, но…       Староста развел руками.       — Лес у нас близко. Зверья там кишмя кишит. Завтра я могу дать двух проводников. Пойдете — и зверю корм, и с деревни беда подальше. Княжич поднял на него глаза.       — Я обещал, — тихо сказал он. — С ваших — ни капли. Значит, да… пойдем в лес.       Староста кивнул чуть виновато:       — Утром, как посветлеет. Люди… люди пока без вас управятся.       В дверь тихо постучали. Не дожидаясь ответа, створка приоткрылась, и в хату вошла сгорбленная бабка, кутаясь в платок.       — У нас беда, Лютар, — выдохнула она, опираясь на косяк.       Княжич невольно отметил про себя: имя у старосты крепкое, как и сам.       — Садись, матушка, — староста поспешно подвел ее на лавку. — Что случилось?       Бабка тяжело опустилась, пальцы уцепились в край сиденья.       — Оврес… повесился.       — Оврес… — переспросил Лютар, будто примеряя имя. — Отец Осьмуши?       — Отец, — кивнула она. — Один у него сын был. Твой постельничий, княже. — Она перевела мутный взгляд на Анцельма и тут же потупилась. — Не стерпел старик. Староста сжал губы.       — За волхвом уже послали? — мягко уточнил он. — Место очищать надо.       — Послали, — прошептала бабка. — И дом теперь пустой будет.       — Не будет, — вдруг сказал княжич.       Оба посмотрели на него.       — Мы переселимся туда, — негромко сказал Анцельм. — Я и мои люди.       Он чуть замялся и добавил:       — Не буду сидеть у вас на шее, в хате старосты. Дом Искры… не хочу оставлять пустым.       Бабка взялась за оберег на шее, не то от его слов, не то от самой мысли.       — Княже, — Лютар почесал затылок, подбирая выражение. — Дом… тяжелый сейчас. Но если ты решился…       — Я не хочу, чтобы говорили, будто мы отняли у вас место, — перебил его Анцельм. — И… — он на миг запнулся, — так я буду ближе к людям, которых потерял.       В углу едва слышно шевельнулся Вихрем, приоткрыв глаза. Его взгляд мелькнул между бабкой, старостой и княжичем, задержался на последнем.       — Ладно, — староста вздохнул. — Значит, завтра волхв очистит, а к вечеру перенесем ваши пожитки.       — Сначала лес, — тихо подвел княжич, — потом дом.       Лес на заре встретил их туманом, запахом хвоей и сырой корой. Княжич ступал по пружинистому снегу вслед за проводниками и думал о том, как недавно был здесь совсем в другой компании, более родной; тогда охота казалась больше игрой. Сейчас это была тяжелая обязанность, от которой нельзя было отступить.       Лютар дал им двух мужиков — плечистого Семру и тощего, с острым лицом, Ливху. Те, не переговариваясь, шли впереди, только изредка показывали рукой где след, а где обходить. Анцельм, считая шаги, отвлекаясь от усталости, держался за ними, а Вихрем шел чуть сбоку, ступая почти бесшумно.       — Чуешь? — вполголоса спросил вакшур.       Анцельм лишь качнул головой. Он слышал только хруст веток, шорох ветра, далекий крик вороны.       — Там, — Вихрем повел подбородком в сторону заросшего оврага.       Они спустились по склону. Внизу, меж корней, лежал раненый кабан. Бока его ходили рваными вдохами. Он поднял голову, зашипел, втянул воздух сквозь зубы.       Первым ударил Семра. Копье вошло под лопатку, кабан дернулся, снег брызнул в стороны. Ливха прыгнул сверху, придавил плечи, пока зверь еще бился, и удержал, пока тело не обмякло.       Кровь темным пятном растекалась по снегу. У Анцельма перехватило дыхание. Вихрем поднял на него короткий спрашивающий взгляд.       — Это не свои, — сказал княжич, будто самому себе, проверяя, выдержит ли язык эти слова. — Ешь.       Только после этих слов вакшур позволил себе броситься к туше и опустил голову к ране. Семра и Ливха стояли рядом. Анцельм прекрасно видел, как судорожно ходят их кадыки, как побелели пальцы, сжавшие древки копий, и как, несмотря на весь ужас, они упрямо остаются стоять на месте.       Дом Овреса стоял на окраине селища, чуть в стороне от прочих, словно и при жизни хозяина предпочитал тишину. Приземистый, с покосившимся крыльцом и заколоченным малым окном, но добротными воротами и навершием в виде медведя. У порога еще валялась веревка, обрывком уходящая к притолоке — ее уже срезали, но след оставался. Этот дом не болел, как боложенский замок, но нес в себе тоску и печаль. Мрак смертей его прежних жителей будто бы засел в тенях и напоминал княжичу, какую боль он причинил людям.       Йали с Махой втащили во двор мешки с их пожитками, перехватывая ремни на онемевших руках. У порога, там, где к притолоке еще тянулся обрывок веревки, Маха на миг задержал взгляд, скривился и сплюнул в сторону. Мастер Ягиль шел следом, прижимая к груди свои единственные вещи — две книги, обугленные по краям.       Волхв к этому времени управился. В углу дотлевали травяные пучки, на пороге лежала кучка серого пепла след очищения. Стены были голые, только у печи висела старая рубаха и пара лаптей.       — Дом пустой, — сказал Лютар, стоя на пороге и не заходя первым. — Но чистый теперь. Живите.       Анцельм переступил через прах, стараясь не наступить прямо на пепел. Внутри было тесно, но тише, чем в доме старосты. Печь стояла в центре, поделив дом на две части — кухню и комнату позади, — две лавки вдоль стен, низкий стол. Аккуратно сложенными на сундуке лежало несколько вещичек Искры: нож в кожаных ножнах, деревянная игрушка конь, штопаная рубаха.       Княжич провел пальцами по крышке сундука и отдернул руку, словно от горячего. Вихрем вошел следом.       — Тесно, — констатировал он. — Но… тихо.       Он опустился у печи, прислонившись спиной к теплому кирпичу. Лицо его разгладилось. Мастер Ягиль аккуратно положил книги на стол, сдвинув вещи Искры.       Лютар кашлянул у двери:       — Если что нужно — скажешь. Дрова, вода, посуда… Люди помогут. Сын Овреса тебе служил — и дом его теперь тоже послужит.       Анцельм кивнул не глядя.       Когда дверь закрылась, в хате стало совсем тихо. Слышно было только, как потрескивают в печи поленья. Княжич сел на лавку, прислушался к этому звуку и осмотрел комнату. Это теперь их дом.       В ту ночь княжич засыпал долго. Дым от печи в доме Искры был чужой, он пах дымом полусырой щепы. За стеной кашлял мастер Ягиль. Кровать была неудобная, он все ворочался на ней, никак не мог примерить место.       И все же сон пришел к нему. Анцельм снова был дома.       Он нашелся в главной зале, среди ярких огней и шелеста дорогих тканей. В камине трещали поленья, со стола пахло свежеприготовленным мясом. Его отец сидел в кольчуге во главе стола, старший брат стоял по правую руку. Оба смотрели мимо него.       Анцельм стоял чуть в стороне и не мог найти себе места.       — Ты чего там застыл? — Янас скривил рот в усмешке, не отрывая взгляда от пламени. — У нас тут пир для живых людей, а не выставка мебели.       — Я… — слова завязли у Анцельма в горле.       — Сядь уже, или проваливай, — сказал отец. — Не маячь.       Голос у старика был тяжелый, как наковальня. Знакомый с пеленок тон, от которого всегда хотелось вжать голову в плечи.       — Да оставь ты щенка, отец, — лениво протянул Янас. — Пусть постоит у порога. Полезно. Пускай привыкает, что его тут никто не ждет.       Янас подошел совсем близко. Анцельм попытался выпрямиться, но все равно разница в росте казалась ему огромной.       — Тебя железку-то в руках держать научили, а, вояка? — спросил брат, глядя сверху вниз.       — Я тренируюсь, — глухо ответил Анцельм.       — Тренируется он, — Янас покачал головой. — На словах вы все красавцы. А в драке?       Он с силой пихнул княжича в плечо, так что у Анцельма поехали ноги. Вместо каменных плит под подошвами вдруг хлюпнула черная вонючая вода.       — На войне твои сопли слушать некому, — отец повернул голову. — Там или стоишь, или тебя закапывают. Ты даже стоять не умеешь.       Он бросил кубок на стол и вино разлилось через край. Анцельм вздрогнул.       — Ты слаб, Анцельм, — ровно сказал отец. — Тебя не боятся. Тебя не уважают. На тебя никто не положится.       Анцельм почувствовал, как сжимается горло от его слов.       Брат толкнул его с силой еще раз. Мир качнулся, но княжич все же устоял.       — Еще постоишь?       Анцельм сделал шаг вперед — и ухнул по самую лодыжку в болотную жижу. Грязь с чавканьем залила сапог.       Он дернулся, резко сев на постели.       Над ним — темный бревенчатый потолок. Тихо потрескивала печь. Под ним — доска, жесткая и настоящая. Из углов веет могильным холодом. В горле было сухо, во рту стоял железный привкус.