Дыхание на огонь
27 мая 2026 г., 11:53
Дом поскрипывал, отзываясь на порывы ветра; где‑то под крышей ныло, в углу тихо дребезжала щель в раме. Несколько свечей горели неровно, пламя то вытягивалось, то приплющивалось от сквозняка, тени по стенам вздрагивали, как живые.
Утром им принесли по миске густой, уже остывающей каши. Все вместе они сидели за столом и ели в тяжелой тишине, слышно было только, как скребут по дереву ложки да как кто‑то редко втягивает носом воздух. Вихрем сидел рядом с Анцельмом; в его миске лежал кусок мяса, темнеющий по краям. Отроки устроились напротив. Маха разглядывал свои пальцы: кожа на костяшках лопнула, ногти потрескались и местами посинели от холода и камня. Мастер Ягиль сгорбился у края стола; за эти несколько дней он словно осел, шея утонула в вороте, морщины врезались глубже.
Первым тишину нарушил он:
— Надо бы князя известить о том, что здесь произошло.
Ложка княжича, мешавшая кашу, остановилась, скрипнула о дно.
— Не надо… пока. Пока не разберемся, что к чему.
Мастер Ягиль выдержал паузу, поднял взгляд на княжича.
— Сегодня похороны.
— Мне нужно будет что сказать? — спросил Анцельм, не поднимая глаз.
— Всего несколько слов, — мягко ответил мастер Ягиль. — О том, что тебе жаль.
— А ему жаль? — огрызнулся Маха.
Йали тут же пихнул его локтем в бок, деревянная ложка в его руке едва не выскользнула. Маха дернул плечом, не глядя ни на кого.
— Маха, всем тяжело, — устало сказал мастер Ягиль. Голос у него был шероховатый, будто горло содрало дымом.
— Я за водой, — резко бросил Маха, отодвигая с такой силой, что лавка жалобно скрипнула, и вышел, не дожидаясь ответа.
Вихрем проводил его коротким взглядом, потом снова опустил глаза в миску.
Мастер Ягиль покрутил ложку между пальцами, будто собираясь с мыслями.
— Я хотел бы, чтобы мы все подумали кое о чем, — начал он. — Я понимаю, это только что произошло…
— Почему все рухнуло? — перебил его княжич.
— Да, — спокойно продолжил мастер Ягиль, будто и ожидал этого вопроса. — Как так получилось.
— Что-то призвало дух, — вполголоса сказал Йали, глядя в кашу. — Может, мы были слишком громкими на пиру? — Он попытался улыбнуться, но губы лишь дернулись. Никто не поддержал.
— Когда мы исследовали твой камушек, княже, — продолжил мастер Ягиль, — мы поняли, что он что-то держал. Сдерживал. Возможно, он сдерживал духа. Был последним оплотом. Это… мои домыслы, — он сжал пальцы на ложке.
— А гонец тогда с чего взялся? — спросил княжич, откинувшись на лавке.
— Замок… — Йали на миг прикрыл глаза, будто снова видел тот день. — В лесу стелился туман, зловещий. И в нем что-то пряталось. Возможно, это «что-то» и оторвало голову гонцу.
Княжич задумчиво смотрел на огонь свечи.
— Вы многое знаете, — медленно сказал он, переводя взгляд с Ягиля на Йали. — Вы оба. — В голосе прозвучал упрек.
— Мы не думали, что это будет так… опасно, — ответил мастер Ягиль, с трудом подбирая слово. Он на мгновение сжал переносицу пальцами, будто отгоняя боль.
Княжич подумал, что, как обычно, ему не хотели доверять лишнего — чтобы не тревожить. Как ребенка, которому говорят только половину правды.
— Вы… — он помедлил, — что-то еще знаете, что стоит знать мне?
— Вакшур видел, как за тобой тоже стелился туман, на пиру, — тихо сказал Йали.
Княжич увидел, как взгляды Вихрема и Йали на мгновение встретились над столом, а потом оба тут же отвели глаза.
— Поэтому мы пошли тебя искать, — добавил он.
— За мной? — княжич чуть подался вперед.
— Да, — кивнул Йали. — Я побоялся, что тебя утащат за границу, как проваливался я.
— Сейчас… тоже что-то есть? — княжич перевел взгляд на вакшура.
Тот отрицательно покачал головой. Но сказал:
— Кажется, когда рядом сам дух, ошейник глохнет, — он коснулся ошейника, — Железо остается, а чары — нет. И дух пахнет как моя бусина.
— Как… не работает? — Йали побледнел.
Вихрем пожал плечами.
— Ты был рядом. Ты сдержался, — напомнил княжич.
— Но я не знаю, что будет в следующий раз, — тихо ответил Вихрем.
Все молчали. Княжич увидел, как мастер Ягиль сидит, задумавшись. Ему казалось, что в этом молчании есть что-то ещё — не только про духа, но и про что‑то, что мастер не хочет говорить вслух. Княжич подумал, что Ягиль, наверное, что‑то придумает, чтобы исправить ситуацию.
— Вероятно, ты изначально как‑то связан с этими землями, — осторожно произнес Йали. — Ты один не болел в замке.
Мастер Ягиль сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел в одну точку на столе. Большой палец медленно тер шершавую щепку, выступившую из дерева ложки.
— Чем я ему так понравился? — хмыкнул княжич, больше для самого себя, чем спрашивая.
Мастер Ягиль долго молчал; по его лицу было видно, как борются мысли. Наконец он заговорил, глядя в сторону:
– Дух, что мы видели, – это был астыз. Только какой-то слишком сильный. Наш мир от их, астыз и других существ Вуоклиса, – при упоминании старого, низвергнутого бога мастер сделал жест – коснулся рукой сердца, затем губ, остальные повторили. Никто не говорил в жизни о Вуоклисе, кто давно позабыл, а кто боялся, – отделяет невидимая граница. Обычно они не могут проникнуть к нам. Если только нет трещины.
— Трещина была из-за камушка, — подхватил княжич. — Если он остался последним. Видимо, с ним что-то случилось. Надо придумать, как сделать так, чтобы туман не накрыл и селище.
— Да, — кивнул мастер Ягиль. — Но не только…
Княжич увидел, как рука мастера сама собой метнулась вверх и сжала волосы у виска. По лицу Ягиля было видно, что его что‑то мучает — стыд, вина, жалость — всё одним комом.
В этот момент дверь в дом распахнулась, ударившись о стену. Ветер швырнул в комнату горсть снежной пыли, свечи дрогнули.
— Тут ждут твою милость! — крикнул Маха с порога, голос его звенел нескрываемым раздражением и презрением.
Княжич вопросительно посмотрел на мастера Ягиля. Тот чуть качнул головой и коротко махнул ладонью, как бы отгоняя разговор:
— Позже.
Совсем скоро они с селянами добирались до старого поля за кладбищем. Ноги вязли в серой каше. Ветер рвал полы одежд, забивался за шиворот, хлестал по лицу, гнал по пустому полю клочья снега вперемешку с сухой травой.
Снег на поле за кладбищем лежал неровными пятнами. Волхв ссутулился возле ямы с осыпающимися краями, опирался на посох так, будто тот врастал в землю. Полы его свитки хлопали, борода путалась в порывах ветра, но сам он почти не шевелился.
Княжич слышал, как негромко роптали старики. Мертвых бы жечь, как делали деды и прадеды. Огонь очистит, а дым унесет. Но старый волхв нашептал, что костры нынче горят только в праздник. Потому и выкопали яму — одну, общую.
Тела сложили так аккуратно, насколько могли, насколько позволяли скорбь, спешка и замерзшие пальцы: одно к другому, полуголые, с кожей в пятнах. Ветер тянул слабый запах уже начинающегося разложения.
Тела мастера Яроса и мастера Пилаша не положили в общую яму. Они лежали особняком, на краю, на грубо сколоченном настиле из досок. По просьбе княжича их не раздели, одежду и пояса оставили. Лишь нож Яроса сняли, чтобы положить потом к камню.
Анцельм остановился у тел мастеров. Пальцы свело на холоде, сунул руки под накидку, но теплее не стало. Слезы выступили на глазах то ли от ветра, то ли от того, что перед ним. Сулхо встал рядом, утаптывая сапогами кромку мягкой земли, чтоб тот не съехал в яму.
— Здесь и будет, — хрипло сказал волхв, не оборачиваясь. Голос унесло ветром, но смысл все уловили.
Селяне стояли чуть поодаль. Один мужик прижимал к груди шапку, другой тер красный от ветра нос, у бабы на руках плакал ребенок, уткнувшись лицом в плечо.
— Княже, — Сулхо тронул Анцельма за локоть. — Пора.
Княжич кивнул, сглотнул. Сделал шаг к доскам. Волхв почему-то не упомянул Кадейрн, не упомянул, что путь умершим предстоит долгий, что это еще не конец, потому решил, что и ему не стоит говорить, чтоб никого не обидеть.
— Мастер Ярос, мастер Пилаш… — Он прочистил горло, попробовал еще раз, громче: — Вы держали этот замок силой и знанием.
Слова давались тяжело, будто их тоже приходилось вытаскивать из завала камней.
— Хольга. Увин. Вава. Искра. И те, чьи имена я уже не узнаю, — продолжил он после паузы. — По уму бы каждому из вас костер, как положено. Но этой зимой земля берет вас всех разом. — Он опустил взгляд. — Я не уберег. Мне… жаль. Больше, чем я могу сказать.
Ветер швырнул в яму ком земли и грязного снега.
— Жаль, — хмыкнул Маха. — Слышали? Ему жаль.
Он сделал шаг вперед, вставая боком к княжичу.
— Ты что-то сказал, Маха? — спросил Анцельм, не поворачивая головы.
— Ты жалеешь, княже, — сказал тот уже без смеха. — Хорошее слово.
Йали дернул его за рукав:
— Маха, не сейчас…
— А когда? — Маха впился в него взглядом и вырвал руку. — Когда все заровняют? Когда забудем, кто под этой кашей? — он ткнул носком сапога в край ямы. — Раньше каждого на костер клали, а теперь — в одну яму, как падаль.
Он повернулся к княжичу:
— Ты говоришь, не уберег? Да это твои поганые камни их в лепешку раздавили!
— Хватит, — тихо, но жестко сказал мастер Ягиль. — Не место.
— Самое место, — Маха шагнул ближе, почти в упор к Анцельму. — Ты стоишь тут, в чистой рубахе, говоришь «жаль». А они лежат там!
Он кивнул на тела мастеров.
Никто из селян не вмешивался. Сулхо стиснул зубы:
— Маха, прикуси язык.
Маха толкнул княжича плечом достаточно резко, чтобы тот качнулся. Анцельм сделал шаг в сторону, удержался, увязнув сапогом в сырой земле. Лицо побледнело, челюсть сжалась.
— Еще раз, — тихо сказал Сулхо, — и…
— Убери руки, — глухо произнес Вихрем.
Он шагнул вперед сам, став чуть впереди и сбоку от княжича. Плечи поднялись, спина выгнулась едва заметной дугой. Пальцы рук медленно сжались в кулаки. Железо на его шее тускло блеснуло, волосы трепал ветер.
Маха фыркнул, но вышло это менее уверенно, чем слова.
— Чего? — сплюнул себе под ноги, — теперь за него только зверь отвечает? Не дружина, не люди, а цепной монстр?
Маха развел руками.
— Я только вякаю, что многие думают, — бросил он. — Для вас он княжич. А для меня — тот, рядом с кем все рухнуло.
Анцельм повернулся к нему лицом. Ветер швырнул прядь волос в глаза, он не стал ее убирать.
Вихрем смотрел на Маху молча, тяжелым взглядом, не опуская глаз. Княжич увидел, как несколько селян невольно отступили на шаг.
— Вихрем, — тихо сказал княжич. — Стой.
Вакшур не двинулся вперед, но и не отступил. Только подбородок едва заметно дернулся.
— Я сказал, что мне жаль, — Анцельм шагнул к Махе, уставившись ему прямо в переносицу. Голос самую малость придушило, но княжич сдержался. — И я повторю это еще раз. Даже если ты снова меня толкнешь.
— Твои слова ничего не стоят, княже, — процедил Маха, кривя рот. — Камни-то подороже обошлись.
— Зато для меня ты — просто дурак, которого я лично выковыривал из-под этих самых глыб, — ответил княжич. — И я все равно не дам тебя сейчас бросить в яму, хотя ты туда просишься.
Маха на миг дернулся. Йали снова схватил его за рукав, на этот раз крепче. Тот не вырвался, только еще секунду сверлил княжича взглядом, потом отступил в общий строй.
Волхв, наблюдавший молча, стукнул посохом по промерзшей земле.
— Хватит, — хрипло произнес он. — Ваши споры ни к чему мертвым.
Он перевел взгляд из‑под кустистых бровей с Махи на княжича, с княжича — на людей за их спинами.
— Хотите — грызитесь потом, вдвоем, — продолжил он. — Здесь плечом к плечу стоим. Они и так без костров лежат, без огня. Хоть землю им не оскверняйте.
Селяне переминались с ноги на ногу, кто-то отвел глаза. Ветер на миг стих, только слышно было, как шуршит в яме осыпающаяся грязная крошка.
— Несем, — сказал волхв, кивнув на доски.
Мужики, поднимая настил с мастерами, двинулись вперед. Дерево тяжело встало на плечи. Княжич шагнул к ним.
— Я с вами, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, но твердо.
Сулхо хотел было удержать, но встретился взглядом с Анцельмом и лишь кивнул. Они вместе подхватили край настила, и доски вместе с мертвыми качнулись в такт их шагам.
В дом вернулись втроем: княжич, Йали и вакшур. С улицы они принесли с собой сырой холод и запах дыма. Когда дверь захлопнулась, холод еще пару мгновений ощущался в доме. Селяне уже успели занести продукты: на столе стоял глиняный кувшин с молоком, миска с крупой, на лавке — корзина с хлебом и куском сала, прикрытыми тряпицей. Рядом поблескивала простая глиняная посуда, еще влажная после поспешного мытья.
В печь закинули поленьев. Пока их не было, огонь почти вымер: в глубине топки чадили одни угли. Дрова сначала полежали, потемнели, потом занялись, вспыхнули, и по стенам медленно поползло тепло.
Маха куда-то делся. Мастер Ягиль ушел к волхву, сказав только: «Поговорю — вернусь». Йали, сопя, распихивал маленькие кусочки сала по щелям и под балки, бормоча себе под нос. Сало оставляло жирные следы на пальцах, он раз за разом вытирал их о рубаху.
Вихрем устроился у печки, поджав ноги. Лицо у него чуть расслабилось от тепла, глаза на миг прикрылись.
Волхва появилась из ниоткуда. Только что лавка у стены пустовала, тень от нее лежала ровно, а в следующий миг там уже сидела девчонка. Платье на ней было то же, что и всегда — простое, потертое, волосы не собраны, и бледная вся. Она сидела боком к столу, болтала ногами сквозь край лавки, будто дерево для нее не существовало.
Княжич сначала просто долго, не мигая смотрел на нее. Потом обернулся к Йали и Вихрему:
— Вы ее видите? — спросил он глухо.
Оба подняли головы.
— Кого? — не понял Йали.
— Ее, — княжич кивнул на лавку.
— Там никого нет, княже, — осторожно сказал Йали, уже хмурясь.
На лавке девчонка неловко махнула ему рукой.
— Волхва, — сказал княжич. — Пришла. Девчонка, что нагадала мне.
— Княже, ты от горя совсем из ума выжил? — не удержался Йали
Вихрем прищурился, медленно втянул носом воздух. Грудная клетка при этом едва заметно дрогнула.
— Там правда кто-то есть, — хрипло сказал он. — Не злой.
Княжич подошел ближе к лавке, почувствовав, как по спине проходит холодок, не связанный с улицей. Девчонка виновато улыбнулась.
— Они меня не видят, — сказала она. — А ты видишь, княже. Как я и говорила.
— Но почему? — вырвалось у него.
Она склонила голову набок.
— Ты мне скажи, — ответила.
— Я не знаю, — признался он.
Она бросила взгляд на остальных.
— Мальчишки твои слабые, — сказала она, и в голосе не было ни злобы, ни насмешки. — Этот не знает, как видеть, — она кивнула на Йали, — этот знает, да не может, — взгляд скользнул к вакшуру.
Вихрем чуть дернул плечом.
— Но я-то не колдун, чтоб тебя видеть, — нахмурился княжич.
— Тебя дух выбрал, — просто ответила она. — Значит, что-то в тебе есть.
— Не очень-то мне это «что-то» хочется иметь, — буркнул он.
— Поздно, — пожала она плечами. — Ты зря с духом ряд заключил. Использует он тебя, обманет.
Княжич скривился:
— А может, я его обману.
— Не сможешь, — коротко сказала она.
Он на миг напыжился, слова были готовы сорваться, но потом сжал зубы и выдохнул.
— Что ты знаешь про этого духа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Йали и Вихрем смотрели на него с растущим беспокойством; княжич чувствовал, что для них это выглядит так, будто бы он упорно разговаривает с воздухом.
— Княже, — тихо сказал Йали, — даже если там кто-то есть, мы ее не слышим.
Княжич кивнул, будто запоминая, и повернулся к лавке чуть боком, чтобы его слова не казались совсем уж безумными для остальных.
— Знаю, — девчонка поджала босые пальцы ног, будто ей стало холоднее. — Знаю, что астыз — коварные существа. Не отцепятся от тебя. Жертву свою выжимают до последней капли крови, до последнего слова.
Она говорила почти напевно, как присказку.
Княжич сжал губы.
— Тебе надо быть сильным, княже, — добавила она. — Чтобы не смог астыз заморочить тебе голову.
— Это я уже учел, — глухо произнес он.
Она посмотрела на него еще раз внимательно, будто примеряла его слова к нему самому, и чуть кивнула.
— Тогда мне больше нечем помочь, — сказала она. — Но есть у меня к тебе просьба.
Она наклонилась вперед, и в этот момент дверь в дом скрипнула. В щель ворвался холодный воздух; пламя свечи дернулось. Осторожно, придерживая дверь, вошел мастер Ягиль, стряхивая с плаща снег.
— Живы? — сказал он вместо приветствия.
Княжич повернулся к нему, и на одно мгновение отвел взгляд от лавки. Когда снова глянул — лавка была пустой. Тень от нее лежала ровно, как и раньше. Только на краю сиденья осталась еле заметная, чуть влажная полоска, словно там недавно опирались ладонью.
— Что вы такие встревоженные? — спросил мастер Ягиль, притворяя дверь, чтобы не тянуло. С плаща на пол осыпались крупные хлопья снега, тут же тая, оставляя мокрые пятна.
— Наш княжич с духом разговаривает, — мрачно сообщил Йали.
Мастер Ягиль заметно побледнел, словно кто‑то вытащил из него кровь.
— Дух ученицы волхва, — поспешно вставил княжич, чувствуя, как воздух в хате сгущается. — Я давно ее вижу.
— Я только что от него, — медленно сказал мастер Ягиль. — Он ни о какой ученице не упоминал.
Княжич нахмурился, в ложбинке между бровями залегла резкая тень.
— Возможно, он недоговаривает, — опередил его мастер Ягиль. Он снял рукавицу, провел ладонью по лицу, стирая снег и усталость. — Мы поговорили, и вот что.
Он сел на край лавки.
— Ни о каком присутствии астыз на этой земле он не знает, — продолжил он. — Туман видел, но его силами туман в селище не ходит. Странно, правда? Как только разговор касался астыз, он уходил в сторону.
— Волхва зато знает, — глухо отозвался княжич.
Мастер Ягиль поднял на него глаза.
— Давно ты ее видишь? — спросил он тише.
— С капища, — ответил Анцельм, поджав пальцы на ногах. — Потом у замка, один раз, и перед его… разрушением. Она сама не знала, что мертва. Сейчас пришла и пыталась помочь. Рассказала, что знала, но не больше, чем мы.
Мастер Ягиль медленно выдохнул, как будто выпускал не воздух, а тяжелую мысль.
— Я бы хотел с ней поговорить.
— Ее никто не видит, — княжич пожал плечами. — Кроме меня.
— Есть у меня пара знаков на такой случай, — задумчиво произнес мастер.
Вихрем, сидевший у печи, слушал, не отрываясь; взгляд у него блуждал между мастером и княжичем. Он сильнее подтянул ноги к груди, опираясь спиной о теплый кирпич.
Повисла тишина.
— Мастер, пока не забыл, — нарушил ее Анцельм. — Можешь сделать что-нибудь… чтобы снов не видеть?
Мастер Ягиль посмотрел на него пристально и коротко кивнул.
***
Йали резко поднялся, лавка под ним жалобно скрипнула. — Я… выйду, — выдохнул он. — Дышать нечем. Он пересек сени и выбрался во двор. Воздух тут же полоснул по лицу, обжег легкие, мгновенно протрезвляя мысли. Мастер Ягиль, на ходу кутаясь в плащ, последовал за ним. Дверь за ними закрылась, но сквозь неплотные стыки все еще пробивался свет и домашний дух теплой печи. — Мастер, — сказал Йали, перехватывая полы своего тулупа, чтобы ветер не забирался под них. — Я хочу еще раз за границу сходить. Ягиль остановился, ноги чуть утонули в рыхлом снегу. Он посмотрел на мальчишку сверху вниз, на пальцы, которые тот пытался спрятать в рукавах. — Никуда ты не пойдешь, — сказал он мягко, но твердо, потрепав Йали по голове. Волосы под его ладонью были холодными и жесткими. — Но вдруг что узнаю, — упрямо продолжил Йали, глядя ему в грудь. — Это и княжичу пригодится. Мастер Ягиль помолчал. Ветер трепал края его плаща, где‑то в селе лаяла собака, звук глухо доносился через снег. — Один ты не пойдешь, — наконец сказал он. Он крепко сжал плечо Йали пальцами. — Если придется туда лезть еще раз, — добавил он, — пойдем вместе. Или не пойдет никто. Они еще немного постояли во дворе, пока пальцы у обоих не начали неметь. Потом вернулись в дом.***
Весь оставшийся день ушел на то, чтобы хоть как‑то разобрать, кому что делать в новом доме. Кто ходит за водой, кто рубит дрова, кто топит печь, кто следит за запасами. Поговорить было некогда. К вечеру в хате пахло дымом, молоком и чуть прогорклым салом, которым Йали продолжал подмасливать домашних духов. Печь мерно дышала теплом, от стен тянуло сырым холодом. Вихрем был в соседней комнате, мастера Ягиля в доме не было. Княжич сидел у стола, перебирая в голове, кто на что согласился, а что так и осталось висеть на его плечах. Маха явился поздно. Дверь распахнулась шире, чем нужно, в дом полосой ворвался холодный воздух. Пламя светника перекосило, по полу побежали рваные тени. От самого Махи сильно пахло квасом и чужим домом — теснотой и кислой капустой. Он стянул рукавицы, бросил на лавку, шапку швырнул рядом, так что те скатились на пол. Грузно плюхнулся за стол, скрипнув досками. Лицо было красное от мороза и выпитого, глаза блестели. Молча потянулся к кувшину, налил себе молока до краев. Отпил одним большим глотком. — Мы тебя целый день не видели, — сказал княжич, сидевший напротив. — Дрова за тебя таскал Йали. — Йали легкий, ему полезно, — отозвался Маха, не глядя на него. Поставил кружку с глухим стуком, размазал пролитое молоко ладонью, вытер ее о штаны. — Ты должен был быть здесь, — продолжил Анцельм. — Дом теперь и твой тоже. — Дом… — Маха усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Этот — не мой. Йали застыл с поленом у заслонки. — Мы все свой дом потеряли, — тихо сказал княжич. — Теперь живем в этом. — Ты — княжич, — перебил Маха. — Куда тебя ни сунь — везде дом найдется. Тебе хату отдали, молоко в кувшине стоит. Он кивнул на стол. — А нам честь великая — дрова таскать. — Ты не только не таскаешь, ты еще и пьешь, когда остальные работают, — голос Анцельма стал выше и резче, чем он хотел. — От тебя квасом несет через весь дом. — Не твое дело, чем от меня несет, — парировал Маха, подняв глаза. Взгляд у него был тяжелый, мутный от усталости и обиды, не только от кваса. — Мое дело, что от тебя несет бедой. Воздух в доме загустел. Йали осторожно опустил полено в печь. Вихрем выглянул из комнаты. — Говори прямо. Я устал от полуслов. — Прямо? — Маха хмыкнул. — Прямо так прямо. Он снова поднес кружку к губам, делая еще глоток. — Я сегодня ходил по селку. Люди то там, то тут шепчутся: «Князь наш замок развалил, а теперь у нас в хате сидит». И еще: «И зверя своего притащил». — Он скривился. — Ходячее несчастье, а не княжич. «Если бы они и правда так говорили при мне, я бы заметил, — упрямо сказал себе Анцельм. — Это Маха. Ему легко рубить по больному». А вслух вырвалось: — Да чтоб ты подавился. Маха сделал очередной большой глоток молока. Всхлипнул и поперхнулся. Он согнулся, схватившись рукой за край стола, закашлял так, что лицо моментально из красного стало пятнистым. Кружка стукнулась о стол, молоко пролилось на доски и его колени. Йали дернулся к нему. — Маха! — позвал он. Тот отмахнулся. Несколько тяжелых хриплых кашлей — и наконец смог свободно и шумно вздохнуть. Из уголка рта стекала полоска молока, он вытер ее ладонью и сипло выругался. На пару ударов сердца повисла странная, натянутая тишина. — Не помирай, — глухо сказал княжич. — Дрова еще не наносил. — Сам подавись! — огрызнулся Маха, но в голосе все еще оставался кашель. Он зло шмыгнул носом, отодвинул кружку подальше от себя. — Я сегодня ходил по селку, — с усилием повторил он. — Люди шепчутся, что «князь замок развалил, а теперь у нас в хате сидит» и «зверя привел». — Я слышал, — ровно сказал Анцельм. — И стоял с ними у могил. — И чего с того? — Маха зло прищурился. — Промямлил «Мне жаль»? Ты думаешь, этого хватит? — А тебе-то чего надо? Чтобы я ушел? Бросил вас и эти земли? — А почему нет? — Маха дернул плечом. — Свалишь — хоть сразу станет ясно, на чью рожу всех собак вешать. А сейчас ты как заноза: вытащить страшно, оставить тоже больно. Княжич насупился. Уйти, значит оставить все голоса, живых и мертвых, не услышанными. Йали сжал зубы. — Хватит, Маха, — тихо сказал он. — Ты уже перегибаешь. — Не тебе мне меру ставить, — рявкнул тот. Он резко поднялся, лавка под ним жалобно застонала, и стал возвышаться над столом. — Ты хочешь, чтобы мы рядом с тобой под обломками лежали? — бросил он княжичу. — Чтобы ты, чистенький, наверху топтался, а мы гнили там, под камнем? Княжич тоже встал. Он не был выше Махи, но стоял прямо, плечи расправлены. — Я был там же, где все, когда падало, — сказал он. — Просто… остался жив. — Ага, — Маха прищурился. — Жив. А Хольга, Увин, остальные — нет. Удивительное дело, правда? — Ты хочешь сказать, я виноват в этом? — Я хочу сказать, — процедил Маха, — что где ты — там рушится. Он шагнул вокруг стола. Теперь они стояли почти вплотную, чувствуя чужое дыхание. — Думаешь, я тебе до гроба обязан? — прошипел Маха. — Как раб дрова тянуть? — Я думаю, ты живой, — ответил княжич. — И пока живой — будешь делать свою долю. Мне тоже досталась своя, и она не легче твоей. — Нет, — Маха скосил глаза. — Твоя намно-о-о-го легче. Ты тут просто воздухом торгуешь. Он резко ткнул княжичу в плечо. Вихрем сделал шаг почти одновременно с этим движением. На лице не отражалось злости. — Не трогай, — глухо сказал он. Маха перевел на него взгляд. — Что, — усмехнулся криво, — снова за него встанешь? Ты, зверь, хоть знаешь, ради кого шкуру подставляешь? — Знаю, — спокойно ответил Вихрем. — Ради того, кто сказал своих не трогать. Маха шумно выдохнул, дернул плечами. — Ладно, — бросил. — Ладно. Своих — так своих. Он отступил к двери, нагнулся, поднял с пола шапку и рукавицы. Задержался на миг, решая, хлопнуть дверью или нет. — Завтра дрова будут, — буркнул уже тише. — Не из‑за тебя. Он мотнул подбородком в сторону стены, где вдали лежал холм. — Из-за них. За день княжич вымотался до такой степени, что его будто силком втолкнуло в темноту. Отвар мастера Ягиля он все-таки выпил, надеясь на ночь без видений. Тело тяжело провалилось в тюфяк, как в яму упало. Но отвар не помог. Снова был зал. Камень стен разошелся трещинами, окна завешаны оборванными тряпками как занавесками. На полу — мусор из посуды, еды и тканей, на столе — протухшая пища. Людей, кроме отца и брата в зале больше не было. Отец вновь сидел во главе стола, но стул под ним перекосило. Брат стоял у окна и смотрел наружу. За окном вместо двора был виден замок — тот самый, обваленный и уже заросший бурьяном. — Любуйся, — сказал брат, не оборачиваясь. — Твоя работа. Он дернул занавеску. Снаружи громыхнуло, пол затрясло и камни повалились один за другим. Пыль взлетела столбом и тут же ввалилась в залу, забивая нос и горло. — Я… не хотел. — Анцельм закашлялся. — «Не хотел», — Янас резко развернулся, ядовито кривя рот. Теперь он выглядел, как будто сошел с поля боя: на виске запекшаяся полоса крови, глаз заплыл. — Что теперь? Камни сами встанут на место? — Ты даже не смог сохранить то, что тебе дали, — сказал отец голосом как из‑под насыпной земли. — Тебе отдали эти стены. Доверили людей. Где теперь все они? За его спиной, будто отлипая от теней, поднялись человеческие фигуры. Слуги, отроки, мастера. Платья в пыли, спутанные волосы и лица серые и грязные. Пустые глазницы, но каждый взгляд был направлен прямо на Анцельма. Они ничего не говорили; от этой молчаливой толпы в груди становилось тесно, если бы прозвучал крик, было бы легче. — Вот твой замок, — сказал брат. — Вот твои люди. Он шагнул ближе и резко, без предупреждения вдарил Анцельму ладонями в грудь. Камин, люди, стены покосились. Опора под ногами пропала, за ней — бессильное падение, а потом резкий удар, вытащивший голос из груди вместе с выдохом. Холод сжал по пояс. Вода была густая, черная, липла к ногам, и пахла так, будто под ней давно что‑то гниет. Берега нет. Кругом туман, лезущий в глаза. И черная, вязкая жижа. Анцельм судорожно забил руками по гнилой воде, пытаясь нащупать хоть какой-то упор, но от каждого рывка его лишь сильнее засасывало на дно. Воздуха стало мало, в груди поднялась паника. Рядом из воды вырос тонкий, весь в наростах и слизкой коре, корень. Княжич не глядя схватил его обеими руками. Корень чуть скосился под его весом. Ногти содрали мягкую труху. Грязь ползла по телу, тянула вниз, липла к запястьям, к локтям. В ушах застонали голоса: — Отпусти. Все равно утонешь. — Ты слаб. — Тебя никто не вспомнит. — Зачем ты живой? Пальцы сорвались, поехали ниже по корню. Трясина уже лизала подбородок. Анцельм втянул воздух — и вместе с ним захлебнулся болотной жижей. Внутри все сжалось. Он дернулся всем телом, пытаясь вырваться, — и проснулся, закашлявшись. Во рту стояла мокрая горечь, в груди горело, будто по ней со всего размаху въехали сапогом. Княжич судорожно, с хрипом хватал ртом воздух, никак не начиная дышать ровно. На ладонях проступили красные полоски; кожа чуть припухла, в нескольких местах саднило. Анцельм повернулся к стене, нащупал под пальцами шершавое бревно. Под спину его кто-то подпер, и княжич чуть скосился. Вакшур лег рядом, отчего тепло расползлось по спине. Всю ночь до утра он провел в тревожном полузабытьи: только проваливался в короткие, рваные клочки дремоты.***
Вихрем спал у кровати княжича. Ему выделили такой же низкий, набитый чем придется тюфяк, как и всем, пахнущий пылью и чужим потом. Он медленно вдохнул и прислушался. В хате было темно, от печи тянуло гаснущим теплом, ошейник сидел привычно. Йали тихо сопел, уткнувшись носом в собственный локоть. Мастер Ягиль лежал на спине, слегка похрапывая. Мятый тюфяк Махи пустовал. Вихрем уловил прерывистое дыхание. Анцельм. Словно княжич пытался вдохнуть глубже, чем мог, и время от времени слышался всхлип. «Раньше все было просто: хозяин тянет — идешь. Теперь никто не тянет. Анцельм — свой. И другие вокруг — тоже свои. Они просят. Сидят рядом. Для них я не вещь». Плечо княжича резко дернулось. «Есть астыз. Он не свой. Но рядом с ним я живее. И пахнет, как бусина. Металл и сырая земля». Бусина в кармане отзывалась. «Анцельм заключил ряд с астыз. За любой ряд платят. Чем — непонятно. Чьей шкурой?» На миг дыхание княжича сбилось, превратившись в хриплый рваный вдох. Вихрем чуть помедлил. Тюфяк скрипнул под его весом, и осторожно залез на край кровати, подтянул ноги и лег боком, прижимаясь спиной к спине княжича. Лихорадочное тепло от чужого тела пробивалось сквозь ткань. «Если он сходит с ума во сне — что делать? Будить? Держать? Молчать и просто лежать рядом?» Он вцепился пальцами в край тюфяка. «Если у своего голова трещит от духа — можно сказать «хватит»? Или друг — тот, кто сидит при нем, пока его выворачивает, и терпит вместе, пока не отпустит?» Бусина у него в кармане все так же горела. Вихрем прикрыл глаза, лежал неподвижно, стараясь дышать не громче печи, и чувствовал спиной, как княжич вздрагивает остаток ночи, то напрягаясь, то на некоторое время расслабляясь. Если бы чей глаз сейчас смотрел на их дом, то увидел бы, как вокруг дома медленно вьется, как змея вокруг добычи, еле заметный туман.
