Слабость и сила

      Мастер Ягиль спал тяжело: без снов, но с камнем под сердцем. Проснулся он с мутью во рту и тяжестью под ребрами. Голова была тяжелая, как после дурного напитка.       Вина за то, что случилось одиннадцать лет назад, давно жила в нем, как вросший осколок. Теперь к ней прибавилась еще и вина за Боложенский замок, и он перекатывал эти две вины, пока не стало по‑настоящему худо и в голову не полезли совсем темные мысли.       На рассвете, когда только пропел первый петух, мастер Ягиль осторожно поднялся, вышел к печному углу.       Он взял книгу с потертым и обгоревшим переплетом и сел за стол. Буквы расплывались и не желали складываться в слова. Пришлось заставить себя цепляться за строчки взглядом и пытаться отодвинуть мысли подальше, но никак не получалось.       Дверь тихо скрипнула, в комнату вошел княжич. Под глазами у него залегли тяжелые тени, будто недосып его длился неделями. За ним вошел Вихрем, он остановился у печи, прислушался к ней, на ощупь нашел поленья и аккуратно подкинул их внутрь. Сухое хрустнуло дерево, в комнату пошло тепло.       Мастер Ягиль оторвал взгляд от книги.       — Не смог поспать? — голос был сиплым от долгого молчания.       — Спал, — ответил Анцельм, опускаясь на лавку напротив. Доска под ним жалобно скрипнула. — Немного.       Вихрем устроился боком к обоим, плечом к теплому кирпичу печи.       — Сегодня покрепче отвар сделаю, — сказал мастер. — Чтобы сон был без картинок.       Княжич благодарно кивнул.       — Только не думаю, что поможет.       Повисла маленькая пауза. Пламя в печи хрустнуло, где-то в углу тихо капнуло.       — Мне снятся кошмары. Про то, как я все потерял. — Пальцем провел по шершавому краю стола. — Думаю, это часть грехов, про которые говорил астыз.       Вихрем едва заметно кивнул.       Мастер Ягиль поднялся, взял кувшин, налил молока.       — Уже успели занести свежее, — сказал он, присаживаясь обратно. — От утренней дойки.       — Спасибо, — Анцельм сделал осторожный глоток.       В тишине, что повисла после, мастер Ягиль чувствовал, как давит именно на него. Княжич, казалось, мог спокойно сидеть и в ней, Вихрем — тем более. А у мастера внутри поднималось к горлу несказанное.       Он нервно постучал пальцами по столу — сначала тихо, потом сильнее.       — Княже… — начал он, и голос чуть дрогнул. — Княже, я должен кое‑что рассказать. Про давнее.       Анцельм поднял на него глаза.       Мастер Ягиль на миг зажмурился, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.       — Одиннадцать лет назад, — еле вытолкнул он слова, — я тогда путешествовал со своим учителем по Найральским землям. — Он коротко кашлянул. — До нас дошло письмо от твоего отца. В письме было сказано, что кто‑то сглазил его старшего сына. Неудача. Спотыкаться, терять, промахиваться. Таких порч навешивают часто, снимают тоже часто.       Мастер чуть сжал пальцы.       — Учитель собирался идти сам, но решил, что для меня это будет хорошей практикой. Я уже работал с такими вещами. Я проверил: на княже Янасе висела именно эта простая неудача. Мы все подготовили: место, козу, которая должна была взвалить на себя беду. Все должно было пройти легко.       Он глубоко вдохнул, но воздух застрял в груди, заставив его прокашляться.       — Но твоя матушка… — голос стал чуть выше. — Она решила разродиться раньше срока. Роды — это кровь, крик, граница жизни и смерти. — Он перевел взгляд на княжича, тот все смотрел в стол. — Мы знаем старое правило: любое проклятие, привязанное к крови, в момент рождения либо отскакивает совсем, либо врастает намертво. Посередине не бывает.       Мастер Ягиль неспешно качнул головой, будто соглашаясь со своими собственными мыслями.       — Когда я начал переводить сглаз, все шло, как должно. Порча потянулась к козе, я чувствовал этот сдвиг. Но в тот момент, когда на свет появился ты… — Он сжал кулак. — Проклятие сорвалось с козы и потянулось к новорожденному. Не легло сверху, а вошло в тело. Вросло.       Княжич слегка кивнул.       — Поэтому я не могу держать меч, — сказал он без удивления, ставив известный факт на свое место.       — Да, — коротко подтвердил мастер Ягиль. — Зацепилась за кость так, что не отличишь, было ли здесь колдовство. Я много лет искал, как это снять с тебя. После того дня. Вернулся к учителю, мы перелопатили все о проклятиях на крови. Но все сходилось к тому, что что вошло в тело в момент рождения и усилилось родовой силой, вытаскивается только вместе с жизнью.       Он опустил глаза на свои руки. Пальцы чуть дрожали.       — После того… — тихо добавил он, — твой отец обозлился на колдунов. На меня — особенно. Я был тем, кто стоял ближе всех в тот момент. С тех пор в его доме колдовство стало нежеланным гостем. Когда я вернулся, он терпел меня только потому, что я все еще мог быть полезен. Но доверия… его больше не было.       — Я всегда шел с вопросами к тебе, мастер. И дальше так будет. — Он поднял взгляд. — Несмотря на прошлое. И несмотря на то, что думает обо всех колдунах мой отец.       Уголок губ мастера Ягиля дернулся.       — Я думал… Я думал, что из‑за этого проклятия, из‑за того, что я тогда не удержал порчу, многое пошло так, как пошло. И с замком тоже. Что, если бы тогда…       — Замок разрушил астыз, — перебил его княжич. — Это не твоя ошибка одиннадцатилетней давности свалила этот камень. У отца и у нашего рода всегда было достаточно недоброжелателей. Если бы не ты, нашелся бы другой, кто пожелал бы нам дурного.       Он слегка покачал головой.       — Ты сделал все, что мог, — добавил. — Дальше уже не ты выбирал.       Плечи мастера Ягиля ощутимо опали, как у человека, который наконец‑то вынул давнюю занозу и теперь только чувствует, как ноет место.       — Отвар я все равно сделаю, — тихо сказал он. — Сон, даже дурной, — тоже часть силы. Но человеку иногда нужно от него отдохнуть, иначе он истончится.       — Сделай, — кивнул княжич.       Мастер поднял на него глаза. В них стояли усталость, страх и облегчение — мир не рухнул от сказанного, княжич не отвернулся, не выгнал.       За стеной уже отзывался просыпающийся день: скрипнули двери, кто‑то прошел по двору, снег жалобно застонал под ногами.       И к дому потянулись люди.       Первым пришел плотный мужик в полушубке. Он остановился у порога, заслоняя собой утренний свет, снял шапку и низко поклонился, так, что едва не коснулся пальцами пола.       — Княже, — сказал он, распрямляясь. — Можно… слово.       Анцельм кивнул ему в ответ, поднялся, шагнул ближе. Вихрем встал вместе с ним, чуть сбоку. Мужик был седой, с бородой до груди, пах навозом.       — Как тебя зовут?       — Арти, твоя милость.       — Говори.       Мужик стоял и мял шапку в руках, смотрел княжичу в подбородок, выше глаз не поднимал.       — Сосед мой межу сдвинул. На палец. А палец в год — худая примета. Ты рассуди, как быть.       — Ладно, — сказал княжич. — Приходите оба.       Лицо мужика внезапно просветлело, будто ему уже объявили победу в тяжбе.       — Как скажешь, так и будет, — поспешно закивал он. — Ты нам опора. Раньше к замку не набегаешься, да и кто нас там слушать станет. А тут ты сам у нас под боком.       Не успела дверь как следует закрыться, как к воротам уже подходили другие.       Женщина с платком под подбородком, в двух руках несла плетеную корзину. За ней семенила девчонка-подросток, не решаясь приблизиться. Рыжие волосы выбивались у нее из-под платка.       — Княже, — женщина остановилась у порога, опуская голову. — Меня Рыйка звать, эта — Лисовка. Прими от нас.       В корзине лежал круглый, еще теплый, с треснувшей корочкой хлеб. Сбоку — маленький кусочек сала, аккуратно завернутый в белую тряпицу.       — Зачем? — с неловкостью в голосе спросил Анцельм.       — Надо, — перебила она. — Как без хлеба да без сала гостя держать? Нам с тем легче будет. На сердце.       Вскинув глаза, она не сумела скрыть жалость, которую пыталась замаскировать почтительностью.       Анцельм перехватил корзину. Отшатнувшись, женщина судорожно сжала оберег на груди и низко склонила голову.       Потом пошли один за другим.       К обеду тропинка от ворот до двери утрамбовалась так, что снег на ней стал твердым, как доска. У порога сложилась небольшая кучка даров: узелок с сушеными яблоками, горшочек с творогом, пучок сушеных трав «от хвори», обрезок разноцветной ткани «на заплаты». В доме пахло разным хлебом и варевом. Вернули, наконец, и их чистые одежды.       Каждый приходил с чем-то или с просьбой.       — Княже, двое парней одну девку к себе тянут, оба сватовство ставят. Девка плачет, боится слово сказать. Реши, за кем она будет.       — Княже, братья меж собой из-за бревна грызутся, рассуди.       Слова повторялись, как молитва: «без тебя не разберемся», «к кому же нам идти», «ты нас в добрых словах держи».       Вихрем сидел на лавке, то вставая, то снова присаживаясь вместе с княжичем, и слушал. В его сторону кланялись тоже, но опасливо. Взгляды скользили по нему, задерживаясь на ошейнике.       Анцельм чувствовал, как с каждой новой просьбой его плечи всё сильнее опускались.       К полудню появился староста. Не один — с ним еще двое мужиков, что держались чуть позади. Староста, стукнув клюкой и переступая порог, широко улыбнулся:       — Княже, видать, не дадут тебе праздно сидеть. — Он оглядел дары у стены, присвистнул. — Эко… Народ у нас благодарный.       — Людям надо, чтоб их слушали, — устало ответил Анцельм. Голова у того от имен и слов уже была набитой, как новая подушка — перьями. — Вот и приходят.       — И правильно делают, — подхватил староста. — Хотели князя — так вот он у них, живой, в хате сидит.       Он повернулся к мужикам:       — Ну‑ка, давайте уж, показывайте.       Те вдвоем поставили у двери корыто с кусками мяса, с завязанными в холстину. Из‑под ткани пахнуло сырой кровью.       — С Семрой да Ливхой уже разделали для твоего стража оленя, — пояснил староста. — Зачем тебе самому ходить, у тебя дел теперь много.       — Слава Двоице, что послали нам князя, — сказал один из мужиков.       — Главное, чтобы не забрали быстро, — шутливо улыбнулся другой.       К вечеру поток людей начал редеть, в доме скопился аромат разной еды.       Анцельм вышел во двор постоять на холоде. Вихрем вышел с ним, привычно шагнув рядом. Они смотрели, как под темнеющим небом в других хатах зажигался свет. Оттуда доносились голоса и обрывки песен. Где-то позади дома, у поленницы, Маха рубил дрова.       Удары глухо отзывались в сыром воздухе.       Ужин выдался щедрый: в горшках у печи томилось мясное варево, на столе теснились миски, глиняные кружки с квасом, хлеб разных сортов. Воздух был густой и теплый. За долгий день все вымотались; ели больше молча, звенела только посуда да иногда кто‑то тихо тяжело вздыхал.       Махи за столом не было. Княжичу казалось, он и правда прижился где-то в другой хате, и от этого в доме было будто просторнее, но и чуть перекошено.       Княжич сидел над своей миской, мешал ложкой кашу, не особо чувствуя вкус. В голове еще гудели голоса людей, пришедших днем: «княже, рассуди», «княже, глянь». Вихрем, напротив, ел свое сырое с кровью мясо быстро, но аккуратно, время от времени кося взгляд на него, как сторожевой пес.       Некто коснулся руки княжича. Касание было не теплым и тяжелым, как от живой руки, а холодным и пустым. Ладонь не столько легла, сколько провалилась через кожу вглубь. Анцельм вздрогнул всем телом, ложка выскользнула из пальцев, с глухим звуком ударилась о край миски и утонула в каше, брызги горячего варева легли на рукав.       Рядом, на лавке, уже сидела Волхва.       — Зачем же так пугать! — сорвалось у него.       — А кого мне еще пугать, княже? — растянула она губы в широкой улыбке, чуть наклонив голову.       Все посмотрели на княжича, а потом — в то пустое место, к которому он обратился.       — Она здесь? — приглушенно спросил мастер Ягиль, глядя не прямо, а в пространство рядом.       — Здесь, — отозвался Анцельм. Он неотрывно смотрел на волхву. Ее спутанные волосы походили на подсохший вековой лесной мох. Слишком ровно, без единого излома сидела на ней грубая холщовая рубаха — казалось, ткань просто набросили на прут.       Мастер Ягиль шумно поднялся с лавки. Подошел к печи, взял кочергу, вытянул из жара один раскаленный уголек. Тот тихо зашипел, встретившись с холодным воздухом. Мастер присел у середины пола, быстро начертил угольком руну — круг с разомкнутым краем и короткой чертой внутри. Прошептал слова.       — Пусть встанет здесь, — сказал он, отступая. — Тогда и мы ее увидим.       Волхва протянула вперед босую ногу и осторожно поставила носок на границу круга. Воздух вокруг чуть сжался, стало прохладнее. Огонь в светниках вытянулся тонкими язычками.       Она шагнула внутрь круга полностью — и для остальных ее фигура начала проступать из воздуха. Сначала — тонкий силуэт, как от дыма, потом — светлый волос, бледное лицо, простая могильная рубаха. Пламя снова качнулось.       — Теперь мы все тебя видим, — выдохнул Йали, отодвигаясь чуть назад.       Волхва пожала плечами.       — Просьба у меня к тебе есть, княже, — сказала она, и голос ее стал суше, без улыбки.       — Какая?       — Уйти хочу, — просто сказала она. — Не положено духу моему по земле шляться. Надо дорогу до конца пройти.       — Что мешает? — спросил княжич. — Ты же… уже там.       — Имя, — вполголоса вставил мастер Ягиль, не сводя с нее напряженного взгляда. — Она не знает своего имени. Без имени душа не дойдет. Цепляется за то, что осталось.       Повисла тяжелая пауза, в которой слышно было, как Йали неловко глотнул.       — Волхв твой про тебя молчал, — сказал Ягиль уже ей, голос стал чуть резче. — Ни имени, ни рода не назвал.       — Врет, — отрезала Волхва, качаясь на носках, будто ей было тесно внутри круга. — Всю жизнь врал.       — А может, это ты врешь, — не выдержал Йали. Он все еще держал ложку в руке, но давно не ел. — Мы тебя только что увидели, и слышали только с его слов.       Волхва медленно повернула голову к княжичу. Взгляд ее был усталым и чуть обиженным, на нем читалось, мол, ради этого, что ли, ты меня выставил перед ними?       Она ничего не ответила. Сделала шаг из круга — и ее фигура начала растворяться для остальных, как дым. К княжичу она наклонилась, почти касаясь его лица:       — Туман поднимается, — прошептала. — Быстрее, чем вчера.       И исчезла уже для всех, как будто проваливаясь в воздух слой за слоем, пока на том месте не осталось только чуть более холодное пятно и еле заметный запах сырой земли.       Руна на полу медленно темнела, остывая. Пламя в светниках вернулось к обычной форме.       — Она сказала, туман поднимается.       Мастер Ягиль и Йали переглянулись.       — Долго так не протянет, — буркнул мастер Ягиль, всматриваясь в оставшийся на полу знак. — Без имени душа, как собака без дома: носится, пока не вымотается.       Анцельм медленно отнял руку от стола, чувствуя на коже еще холод ее пальцев.       — Значит, придется найти, — сказал он. — Имя.       Мастер Ягиль смотрел на руну.       — Значит, дух ученицы волхва с астыз не связан, — заключил он.

***

      Дом постепенно погружался в тишину, огонь светников замер, бросая ровные тусклые отсветы. Княжич, уже осушив чашу с отваром для спокойного, без видений сна, тяжело поднялся со своего места. Пробормотав что-то об усталости, он первым ушел спать.       Вихрем проводил его взглядом до двери в соседнюю комнату. Йали, зевая, устроился на лавке у печи подремать. Пламя тихо потрескивало.       — Посиди, — сказал мастер, когда Вихрем уже собирался пойти за княжичем.       Вихрем сел обратно на лавку, ближе к свету, положил локти на колени.       Мастер подвинулся ближе, оперся ладонями о край стола.       — Когда эта… — он кивнул в сторону, где недавно чернела руна, — Волхва в круг входила… бусина у тебя как себя вела?       Вихрем машинально сунул руку в карман. Под шершавой тканью лежал гладкий, прохладный шарик. Он чуть шевельнул пальцами, чтобы нащупать его контур.       — Молчала, — сказал он.       — А когда туман близко? — уточнил Ягиль, не отводя взгляда.       — Шевельнулась, — сказал Вихрем. — Как когда астыз близко. Только слабее. Не он сам, а… след его.       — Как и думал, — пробормотал Ягиль. — Один корень.       Он провел пальцем по старому шраму на столешнице.       — С тех пор, как она у тебя появилась, — уточнил он, — ты ее от себя не убирал?       Вихрем слегка кивнул. Мастер тихо втянул воздух.       — Значит, связку уже тогда на тебя навесили, — проговорил он. — Не спрашивая. — Посмотрел внимательнее. — Что ты чувствуешь, когда астыз близко?       Вихрем помолчал, подбирая слова.       — Воздух тяжелеет, — сказал он. — Как перед грозой. Только грома нет. — Он слегка повел плечами. — Вдохнуть можно, но выдохнуть тяжело. Кожу берет мурашками. А в кармане… — Он сильнее прижал ладонь к ткани. — Бусина тогда теплеет. Как камень у печи.       Мастер сдержанно кивнул, запоминая.       — А ночью, когда княжичу худо бывает… она тоже откликается?       Вихрем чуть сжал пальцы.       — Откликается, — сказал. — Когда его трясет во сне, у меня в руках и ногах… как от дурного питья, будто кровь пузырится. — Помолчал. — Я не знаю, что ему снится. Но каждый раз, когда его так ломает, бусина ведет себя одинаково. Значит — он. Астыз.       Уголки губ Ягиля едва заметно дрогнули — не от смеха, от узнавания.       — Значит, ты у нас — живой столб, — тихо проговорил он. — К которому привязали веревку духа.       Помолчал.       — И спросили об этом уже после.       — Было чувство, что, если выброшу — хуже будет.       Мастер перевел взгляд на огонь.       — Вот это чувство, — сказал он, — и есть признак узла. Не ты его выбрал, а он тебя.       Он потер лоб костяшками пальцев.       — Приближение тумана бусина почувствует раньше всех. Ни княже, ни Йали, ни я. Ты.       Вихрем сжал шарик в кармане. Тот показался чуть тяжелее и теплее, чем минуту назад.       — Что мне с этим делать? — спросил он коротко.       — Пока — слушать, — ответил Ягиль. — Не отбрыкиваться и не принимать к сердцу, а слушать. Запоминать: когда она тяжелеет, когда теплеет, когда леденеет, когда будто пустая. Это язык, на котором астыз с нами говорит. Так меньше всего вранья. — Он помедлил и добавил: — И понимать, что, когда вещь сама приходит к тебе в карман, это не подарок. Это к тебе руку протянули.       Вихрем опустил взгляд, плечи чуть подались вперед.       — Мастер Ягиль, — нерешительно начал он, сжимая пальцы в кармане. — Анцельм в опасности рядом со мной, когда астыз рядом.       — Мы все это знаем, — без украшений ответил Ягиль.       — Это страшно.       — Страшно, — согласился мастер. — Для тебя — вдвойне.       — Что делать? — спросил Вихрем уже тише.       — Тебе — держаться от астыз подальше, насколько это возможно. Не лезть в туман первым, не стоять там, где он плотнее всего.       Он перевел взгляд обратно на вакшура.       — А если невозможно? — выдохнул Вихрем.       — Тогда, — медленно произнес мастер, — выбирать, кого он через тебя достанет. — Он поднял руку, очерчивая в воздухе круг. — Смотри. Ошейник держит то, что у тебя внутри.       Бусина тянет к тебе его снаружи. Княжич — сидит ровно посередине.       Он чуть нахмурился.       — Пока астыз далеко, ты можешь быть ему щитом. Чувствуешь раньше других — предупреждаешь, отводишь, держишься снаружи круга. Когда он совсем рядом… щиты сгорают. Тогда твоя задача одна: чтобы княжич не оказался ближе к туману, чем ты.       — То есть прятать его за спиной, а себя подставлять, — ровно сказал Вихрем.       — Ты и так подставлен, — безжалостно отозвался мастер. — Узел уже на тебе. Вопрос только, будешь ли ты им пользоваться сам или позволишь, чтобы он пользовался тобой.       Мастер Ягиль медленно выдохнул.       — Буду думать, как эту связку ослабить, — сказал Ягиль. — Перенести хоть часть в железо, в знаки, а не держать все на твоей крови. Но пока такой вязью у нас служишь только ты. Нравится тебе это или нет — это тоже сила.       Они на миг замолчали. В комнате слышно было, как в соседней тихо скрипнула кровать, и княжич перевернулся на другой бок. Вихрем невольно приложил ладонь к карману.       — Если станет… странно, — тихо добавил Ягиль. — Если почувствуешь, что бусина ведет тебя — скажешь мне первым. Не княжичу. Мне.       Вихрем поднял глаза.       — А если я не успею сказать? — спросил он.       Мастер смотрел прямо на него, не уводил взгляда.       — Тогда, надеюсь, ошейник тебя задушит раньше, чем ты доберешься до него, — кивнул в сторону двери. — Для того он и кован.       Вихрем чуть дернул плечом, будто от пощечины, но не спорил.       — Понял, — сказал он.       Ягиль поднялся из-за стола, постоял мгновение, прислушиваясь к треску огня.       — Спи, — коротко сказал он. — А завтра проверим твою бусину.       Он потушил один из светников, и дождался, когда вакшур уйдет в комнату.       Йали приоткрыл глаза, встретился взглядом с мастером Ягилем. Сел на лавке, потянувшись.       — Завтра бусина, сегодня мы?       — Сегодня мы.

***

      Туман в ту ночь подступил к самому окну тонкими нитями, как паутина.       Анцельм сидел на кровати, Вакшур стоял у двери.       — Я слышал ваш разговор. Шептаться вы не умеете, — сказал шепотом.       Вихрем пожал плечами.       — Как ты видишь? Скажи… по возможности.       Вихрем оттолкнулся от стены, сделал пару шагов ближе — так, чтобы видеть и княжича, и дверь.       — Это как… — он поискал слово. — Как если смотреть через воду. Ты знаешь, что там что-то есть, но черты расплываются. И звуки, когда говорят, — глухие. Слов не сложить. Даже когда близко подходят.       — То есть… ты раньше не слышал, что Волхва говорила мне?       — Нет, — просто сказал Вихрем. — Я видел, что ты с кем‑то говоришь. Что рядом… есть что‑то. Но для меня это — тень.       Он коснулся пальцами железа на шее — неосознанно, как чешут старый шрам.       — Это из‑за него? — спросил княжич тихо.       Вихрем замер. Потом медленно убрал руку от ошейника.       — Из‑за него я живу рядом с вами, а не в яме, — отозвался он. — И не стою над вами, пока вы спите.       Анцельм нахмурился.       — Значит, ты чувствуешь сильнее нас, но видишь хуже?       — Вы — глазами. Я — нутром, — пожал плечами Вихрем. — Только нутро у меня… затянуто железом.       Где-то в доме что-то скрипнуло.       — Если бы не ошейник, — осторожно спросил княжич, — ты видел бы лучше?       Вихрем не сразу ответил. В комнате стало очень тихо, только печь вздыхала жаром.       — Если бы не ошейник, — наконец произнес он, — ты бы сейчас не спрашивал. Ты бы либо меня не знал, либо уже был мертв. Но да. Я бы видел больше.       Анцельм сжал пальцы, подушечка большого пальца больно уперлась в ноготь.       — Волхва говорит, что имя ей нужно, чтобы уйти, — сказал он.       Вихрем коротко кивнул.       — А нам нужно что-то, что хоть как‑то сдержит то, что поднимается вместе с туманом. Как раньше тот камушек сдерживал. — Он поднял глаза на Вихрема. — Выходит, у нас уже есть одна вещь, которая помогает.       Взгляд его скользнул к ошейнику.       — Это не «у вас», — спокойно возразил Вихрем. — Это на мне. И не добровольно.       Они выдержали взгляды друг друга на несколько ударов сердца.       — Если придет момент, — тихо сказал княжич, — когда, чтобы увидеть то, что идет за туманом, нужно будет… ослабить это, — он не договорил, но взглядом тронул ошейник, — ты захочешь, чтобы я попросил? Или промолчал?       Вихрем чуть склонил голову набок.       — Если ты меня об этом попросишь, — произнес он медленно, — это будет чья-то смерть. Твоя… или моя. Или еще чья-нибудь. Но чья-то точно.       — Тогда будем тянуть, сколько сможем — сказал он, отводя взгляд. — Пока туман не начнет выбирать за нас.       Анцельм отвел взгляд.       Вихрем сел у кровати княжича, но Анцельм потянул его за шиворот, заставляя забраться на постель. Устроившись друг напротив друга, он сжал в руке край рукава Вихрема и держал крепко, пока не уснул.       Бусина в кармане у Вихрема лежала тихо, как обычный камешек, и слегка грела, пока туман легкой пеленой не стал стелиться у кровати Анцельма. Вихрем проснулся от жара бусины и запаха железа.       Сон пришел к Анцельму без картинок, как он того и хотел, но с ощущением падения со страшной высоты. Он летел в глухую темень, словно мешок с костями, сброшенный с кручи. Воздух превратился в плотный, вонючий деготь — легкие горели, не в силах втянуть ни глотка. Не было ни залы, ни отца, ни брата, ни замка. Только провал.       И он сразу пошел на дно.       Черная трясина, густая, хлюпающая жирными комьями грязи, мгновенно заглотила его по самый подбородок. Дышать стало нечем, каждый куцый вдох приходилось выдирать, а каждое движение тянуло вниз.       Прямо перед глазами, из скользкой жижи, выпер кривой корень. В этот раз он казался толще — разбухший от тухлой воды, облепленный склизкими наростами. Как кость, которую не обглодали до конца. Не думая, княжич схватился за него обеими руками.       Пальцы сразу заскользили по поверхности. Ногти впились в кору, и он почувствовал, как пара ломается. Боль рванулась вверх до самих плеч.       Вокруг шумели голоса, неразборчиво и громко, как если бы сотня людей говорила одновременно прямо в уши:       — Отпусти, — различил он голос брата. — Ты нам не надобен. Ты всегда был лишний. Ты все равно всех подведешь.       — Лежи, — голос отца, тяжелый, как камень. — Среди гнили твое место.       — Кровь все равно пойдет, — шепчут другие, чужие. — С тобой — больше, без тебя — меньше.       — Ты нам нужен, — вдруг звучит другая нота. Сельский, хриплый голос, словно через кашель. — Нужен…       Голоса кружили, как мошкара над стоячей водой. Болото лезло в рот и в нос; княжич чувствовал его гнилостный вкус во рту. Руки горели от напряжения, мышцы дрожали, и казалось, сейчас отпадут.       Анцельм сжал корень еще крепче.       Через некоторое время он перестал чувствовать пальцы. Боль отступила, оставив вместо себя тупой жар в руках и в груди. Корень под ладонями казался уже сухим и шершавым. Туман лез в глаза, и ничего, кроме своих рук и корня, княжич не видел. Болото тянуло его вниз. Вода захлестнула уши; на миг голову наполнила вата. Шепот вокруг стал тише. Голоса отодвинулись, словно их унесло волной. Он еще слышал отдельные слова — «слабый», «кровь», «держи» — и те тоже таяли. Болото немного ослабило хватку, дальше не потащило. Он не мог вылезти, но и тонуть перестал.       Высоко над головой, очень далеко, появилась слабая бледная полоска света, как луна за тряпичным навесом.       «Три ночи. Я держусь».       Ответ пришел тяжестью внимательного взгляда. Анцельм почувствовал в нем одобрение.       «Узел, — зазвучал чужой голос, не похожий ни на отца, ни на брата. — Первый узел завязался. Ты умеешь держаться. Теперь будешь держать и чужую кровь».       Кто-то резко дернул его вверх, вырывая из липкой гущи, к полоске света.       Анцельм рывком поднялся на постели. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу. Руки свело судорогой, пальцы разжались не сразу, будто он до сих пор цеплялся за тот корень.       Он с усилием разжал кисти. На ладонях выступила кровь — ногти во сне вонзились в кожу, оставив полукруглые следы.       Дом был тих. Печь глухо дышала теплом, что-то негромко скрипнуло — то ли старая деревяшка, то ли ветер тронул дом. Совсем рядом, полусидя-полулежа сидел вакшур; одна его рука лежала у Анцельма на плече. Пальцы сжались едва заметно, когда княжич дернулся.       Анцельм медленно выдохнул, чувствуя, как дрожь в руках понемногу отступает. Во рту все еще стоял мерзкий вкус смеси гнили и железа.

***

      Лес стоял черной полосой. Впереди дорога до развалин.       — Дальше нельзя, — сказал мастер Ягиль, глядя на бор.       Йали поежился, запахнул тугой пояс поверх тулупа. Холод забирался под подол.       Они вышли из села вдвоем. Снег под ногами то продавливало до земли, то держал коркой; жухлая трава торчала клочьями. Чем ближе к лесу, тем тише становилось, оставалось только собственное дыхание.       У самой кромки леса мастер Ягиль остановился.       — Одежду распахни.       — Что? — не сразу понял Йали.       — Шов мне нужен, — буркнул мастер. — Не собираюсь тебя голым в туман вести.       Йали вздохнул, расстегнул верхние пуговицы, чуть отворил полы. Холодный воздух тут же укусил голую шею. Мастер достал из-за пазухи иглу и короткую, почти черную нитку, тонкую, как волос.       — Это… та самая?       — Та самая, уже зачарованная, — подтвердил мастер Ягиль. — Связующая. Для того, чтобы знать, где ты есть.       Он поднес пальцы к вороту рубахи Йали, ловко поддел край ткани и сделал стежок, еще один. Нитка входила в материю, почти не оставляя следа. Один кончик он завязал в узел, другой не отрезал, а повел дальше, через свой рукав, к своему вороту — протянул нить сквозь собственную рубаху. Часть нити осталась висеть в воздухе едва заметной черной линией.       — Руку не дергай, — проворчал он, замечая, как Йали напрягся. — Это не веревка, это дорога. Ты идешь — я чувствую. Я иду — ты чувствуешь. Если кого-то из нас туман схватит, второй пойдет за ним.       — А если… — Йали сглотнул. — А если оборвется?       — Тогда будем считать, что это была плохая идея, — сухо сказал мастер. — Но пока лучше так, чем на ощупь.       Он завязал нить у себя на вороте простым узелком, легонько тронул его ногтем. Что-то едва ощутимо дрогнуло — и Йали почувствовал в груди странный отклик, будто внутри кто-то провел по тугой струне.       Туман появился резко. У самых первых деревьев он вдруг стал стелиться низко, густел, поднимался до колен, до пояса. В глубине леса все сливалось в одно белесое марево.       — Держись ближе, — сказал Ягиль. — И помни: если я скажу «назад» — не спорь.       Они вошли.       Факел освещал стволы и пятна снега. Но чем глубже, тем труднее становилось видеть: свет будто густел вместе с туманом, делался желтоватым, расползался вокруг огня мутным ореолом. Лесные шумы глохли, как если бы кто-то набросил на уши мокрую тряпку.       Нитка между ними была тоньше любого поводка. Йали чувствовал ее как легкое присутствие на коже: там, где нить входила в ворот рубахи, все время слегка щекотало, иногда тянуло — знак, что мастер двигается.       — Стань здесь, — сказал Ягиль у заметной сосны, вытянув руку в сторону. — Что ты обычно делал?       — Ползал по земле, — чуть с нервным смехом ответил Йали, пытаясь разрядить собственный страх.       — Тогда давай повторим, — без улыбки откликнулся мастер.       Йали послушно встал на колени; сырая холодная крошка снега тут же пробралась под штаны. Он стал искать ближайший камень, чтобы послушать. Такой нашелся — большой, холодный, с ломаными ребрами.       — Он говорит так много, что не различить.       — Давай я тоже поищу.       Мастер Ягиль отошел в сторону, рыскал рукой по земле, в другой продолжал держать факел. Йали слышал, как скребут по корням его пальцы, чувствовал в груди ровную, чуть тянущую вибрацию от нитки — мастер был «там», по ту сторону сосны.       Йали тоже искал. Под ладонями был мох, мокрый, как губка, колючий снег, грязь, шершавые корешки. Ногти цеплялись за кору и каменную крошку.       Сначала вибрация нити была ровной и успокаивающей. Потом едва-едва натянулась — будто он отошел дальше, чем прежде.       Свет от факела стал гаснуть, а затем вовсе растворился в тумане.       Нить ослабла и перестала щекотать. Ощущение под кожей оборвалось, будто струну кто-то приглушил ладонью. Йали вздрогнул, машинально схватился рукой за грудь, попробовал пальцами нащупать нить под тканью. Узелок был на месте. Нить от рукава упала на землю.       — Мастер? — он обернулся и позвал в белесую пустоту.       Голос утонул, как камень в воде. Ответа не было.       Йали сделал осторожный шаг вперед, другой. Нить все так же входила в воротник, но внутри было глухо. Ни щекотки, ни натяжения. Как будто по ту сторону никого не было, а дорога уходила в пустоту.       Где-то слева хрустнула ветка, но звук был вязкий, глухой — не понять, близко или далеко. Вокруг начали проступать другие шумы: невнятный стрекот и шорох. Внутри все сжалось.       — Мастер Ягиль! — громче крикнул Йали.       Туман чуть вздрогнул, но не расступился. Ничего. Только его собственное эхо, да и то скорее внутри головы, чем в лесу.       Нить была. Человек — исчез.

***

      Мастер Ягиль нашел камень. Обычный булыжник, чуть влажный от снега. Он даже задумался, как их, скеллов, южных шаманов, обучают слушать вещи без колдовских знаков и слов. Мастер поднялся, обернулся, вглядываясь в туман. Легкое тянущее ощущение в груди и у горла, которое было, пока они шли вместе, исчезло так резко, что он рукой схватился за ворот.       Под пальцами была нить, чуть влажная от тумана. Узелок на месте. Но продолжение нитки влачилось по земле.       Мастер Ягиль выругался.       Он попробовал сделать шаг вперед, в гущу тумана. Нить не откликалась.       Если он уйдет и вернется в селище и скажет: «Йали пропал в тумане», — это будет правдой и приговором. Если останется — туман поднимется выше, и его самого придется искать.       Он попытался еще раз. Сжал нить у своего горла, чуть дернул — не телом, а тем внутренним чувством, которое вырабатывается у колдунов с годами, когда говоришь не столько словами, сколько через вещи. В ответ — ничего. Никакого «там». Только собственное сердце, бьющееся в груди.       — Ты меня слышишь, мальчишка? — тихо, почти шепотом, сказал он в туман. — Если слышишь — стой.       Туман шевельнулся, но безответно.       Он простоял так еще какое-то время. В голове гудело: ждать, уйти, ждать, уйти. Ни жив, ни мертв. Исчез.       — Ладно, — выдохнул он наконец, закрыв глаза. — Ладно.       Он шагнул назад, еще шаг — туда, где туман был менее густым.       — Я скажу, — глухо сказал Ягиль сам себе. — Что он пропал. Не умер — пропал. — Он сжал нить у своего горла крепче, повернулся в сторону селища. — А завтра… попробуем еще раз.